Нокаут правой

«Опьяневшему читателю»

Воруя построчно у Брюсова с Блоком,

я выблевал много с желудочным соком.

Заметил едва ли нюанс кто-то этот,

пока заедал запятыми креветок.

Начистую и без отрыжки от пива

заметно, как плагиат выстроен криво.

Не зря изучал, а теперь не читаю.

Пишу год последний с другими читами.

«Семейный морок»

На обе лопатки её уложил Он,

а страсть ручейком побежала по жилам.

И год не прошёл, как в квартире их трое.

Ребёнок в манеже, опух и расстроен.

А как тот Отец опечален в итоге!?

Раздвинуть мечталось красавице ноги

последствия без, три оргазма, – и точка.

Гуляет, хромая, дурацкая строчка.

За вульвой в погоне Им овладел морок.

Папаша не выдержит скоро сыр-бора.

Жена РПП подхватила на стрессе.

Болезней мирок так чудовищно тесен.

Историй подобных, допустим, Назрань

знает немало и нам всем насрать.

«Художник»

Художник беззубый

в искусстве безумный

к холсту подошёл будто Босх.

По краю гуляет. И каждый день – судный,

вершит непрерывно итог.

Несёт очистными.

Ногами босыми

мещанства кал топчет на раз.

У копчика буро гремит Хиросимой.

Какой к чёрту противогаз?

Пиши и спасайся.

Лишь так с аусвайсом

войдёшь в тронный зал для творцов.

Пренебрегаешь талантом? Скончайся!

Не учит кур жизни яйцо.

Характером дикий.

Могилку гвоздики

украсят годами спустя

едва ли, поскольку дан дар превеликий.

С ним люди подолгу грустят.

Не ищут общенья,

но видят спасенье, –

и пишут, и пишут, творят.

Для гения в сути быт – мёд и варенье,

когда он хлебнёт вискаря.

«Сказка»

На острие карандаша

застынет образ доброй феи.

Воспрянет бабочкой душа

на удивленье ротозеев.

В несыгранной реальности́

взойдёт за горною грядою

луна, что сможет повести

трёх персонажей за собою.

К волшебнице примкнёт друид

в хламиде длинного покроя,

и лилипут, чей аппетит

не перебить зловонным гноем.

Едок неугомонный. Он

съест без труда телячью ногу.

За стол для десяти персон

на зад садится мягко сбоку,

а после, словно ураган,

сметает яства подчистую.

Гастрономический смутьян

десерт с похлёбкою тасует.

«Устройте знатный перекус

и мы ответим соразмерно!»

Без слов, накручивая ус,

друид осматривал таверну,

в которой троица приют

найдёт сегодня. И поленья,

в камине пламенем блеснут,

а пива вкус на восхищенье

окажется терпим, и ли-

липут волшебнице елейно

шепнёт: «О, боги снизошли,

я сыт!» – а сам, сдувая пену,

опорожнит ещё кувшин,

и раком заедая красным,

добавит: «Я, друзья, решил,

шикую всласть в порядке частном.

Исчадье спирта или кто

во мне сидит смиренно, тихо?

Но коли выпить я готов,

алкоголизма моя прихоть

тогда насытится вином.

Пора добавить к настроенью

улыбки и кураж!» И дом

затрясся тóтчас в исступлении.

По взмаху палочки волше-

бницы играют краски ярко.

Бедняк находит в гуляше,

что класть не думала кухарка,

а именно – два золотых.

Хозяин вне себя от шока:

подсолнечный в кладовке жмых

был превращён по воле рока

в сорта изысканных сыров,

цена которым состоянье!

А писарь местный, взяв перо,

унюхал музу обоняньем.

Волшебница пустилась в пляс.

Выстукивала каблучками

и веселилась напоказ,

да так что хмурый плотник замер.

Осоловев, он втянут был

в широкобёдрый круг танцóвщиц.

Наладился гормонов сбыт

в компании смущённых скромниц.

Струятся звуки кастаньет,

а за роялем конюх сальный

в себе открыл таланта свет

и буйство страсти музыкальной.

Друид в коктейли подмешал

настойку вкусом как сивуха –

достопочтимый ритуал.

Проснулся в каждом бойкий ухарь.

Не то отвар из сколопендр,

не то мицелий мухоморов.

Секретным был ингредиент,

он будоражил дикий норов.

Жрец знал, что чары не спадут.

Настрой изменит даже грымза.

В стремительной реке минут

ладья утонет пессимизма.

Из сказки троица в закат

уйдёт под алый полог неба.

Мир проще, чем о нём твердят.

И здравый смысл – не плацебо.

Мораль навязчиво проста.

Ты в сердце выстругай рубанком,

каким дубовым бы не стал:

добро вернётся бумерангом.

«Дерьмо случается»

Код репродукции записан в яйцах – тебе скажу так я.

Крутись, играй, на лучшее надейся, думая, что яд,

который мимо кромки рта несёшь, оставит сильным ген.

И сын отца в теории не будет как олигофрен.

Вдыхая гарь заводов, бежишь рысцой, о первенце молясь.

Когда всерьёз переживаешь, уверуешь и в чёртов сглаз.

Не пил, курил не то, чтоб сильно – бросил, завязал.

И с понедельника как год лежит абонемент в спортзал.

Не в клубе, а за гаражами знакомство свёл когда-то.

Она сказала: – Заблудилась, – невинно и замысловато.

Проверил родословную. Приемлемо. Паршивый суицид

не омрачал родных и близких; досужей болтовнёй был сыт

от тестя, что хвалил дочурку, когда рыбачили вдвоём.

А ныне говорят врачи: «Вы в переплёте, и в таком…»

Лазурь небес теряет цвет и свет теперь не мил.

Вокруг супруги хоровод никто и вправду не водил.

«Дерьмо случается, увы», – Шекспир однажды произнёс.

А может, Ганди проронил, вполне возможно и Христос…

Не в морге, а печально в кресле для инвалидов отпрыск твой

сидит и проклинает многих, а также острый геморрой.

«Псарня»

(басня)

Охотно жить, согласно лая друг на друга

животным долго не пришлось.

Нахального щенка им подсадили для досуга.

Задумал травлю предприимчивый завхоз.

В атаку удалую, агрессивно

пошёл, не понимая, кабыздох,

что ямою для большинства могильной

им обернётся вереница злобных склок.

Бранится псарня, словно сотню течных сук

в сарай к ним подпустили.

Ругают на чём свет стоит друзей, подруг –

войну закончить не хватает псам извилин.

С утра завхоз, ладоши потирая,

убытки в сметы важно занесёт.

У персонажей властных логика больная,

но всё же есть: стравить покорный скот.

«До некоторых я вещей…»

(акростих)

До некоторых я вещей

Дозрел в процессе роста.

Отбор спасательных идей

Для юноши-прохвоста?

И что прикажите юнцу,

Казавшемуся мёртвым,

Советовать сквозь хитрецу,

Обманчиво и гордо?

Чувак не ставит взрослых в грош

И ссыт за гаражами.

На сверстников он не похож –

Ярѝтся горожанин.

Единожды взял похвалу.

Телосложеньем узок.

В его замызганном углу

Избитой рифмы Муза.

Рука её сжимает плеть.

Шалава, уходи взрослеть!

«Совок»

Осторожно посылали на хер мы трудовика.

Сколько можно ставить тройку из-за пустяка.

Твой совок распался, деда.

Умер коммунизм.

При капитализме хлеба,

что не съесть за жизнь.

Строй перелопатил многих,

но и накормил.

Нефтяные наши боги

вытеснят душнил.

Физик с плешью послан тоже буковки на три.

Не прикажешь пожилому: котелок вари!

Память полувековая

помнит дефицит.

Как верховодила стая

алчно-красных гнид.

Ошибаются эпохи,

учинив раздрай.

Ставь четвёрку или сдохни

в этот Первомай.

С физруком проблемы мизер. Не протух Ильич.

Не сломал Афган кромешный, язва или ВИЧ.

Перебздел и возмужал он,

закаляя дух.

Режет речь его кинжалом

сморщенных старух.

Щёлкает на выхах целки –

чешет ЧСВ.

Ставит высшие оценки

новой пацанве.

«Что касается чёрных дыр»

В кислородной подушке тяжёлые веки

свободно закрыл.

Вырываюсь вперёд как при велопробеге.

Вздымается пыль.

Вы в гробах из бетона, пластмассы и глины,

а я высоко.

Грохот дюз выхлопных поддержали турбины.

Вокруг никого?!

Это космос, разряженный и беспощадный

касается дыр,

самых чёрных, не знающих строчной константы –

безбрежная ширь.

Я глазёнками вижу, что видеть не должен.

Однако дано.

Бог стращает миры, он в плаще-макинтоше

и прыщет слюной.

Напридумывал мудро волхвов и снежинок,

а после казнил.

Старость выдумал он; россыпь складок, морщинок,

искусство мазни.

Мне бы рукопожатьем дотронуться… Только

мой голос осип.

Я очнулся в кровати. Промокла футболка.

Закончился трип.