Нольтринадцать Двестидвадцать

Как-то раз я ехал на автобусе и обратил внимание на одну сцену. Я не раз замечал, что в условиях, когда занять себя нечем (а именно к такому случаю я и отношу проезд в городском транспорте), чувства начинают обостряться, и ты обращаешь внимание на вещи, на которые при других обстоятельствах не обратил бы, вернее всего, никакого внимания – на вещи, которые в силу своей внешней незначительности не способны привлечь наши умы, занятые проблемами более важными для нас, варящихся в самой гуще всевозможных бытовых дрязг и межличностных раздоров.

Я сидел на самом заднем сиденье, и несмотря на то, что тряска должна была занять все моё существо, не смог не обратить внимания на предмет своего рассказа.

На очередной остановке, когда в салон автобуса просочилось ещё несколько человек, я увидел среди них мужчину с маленьким ребёнком лет примерно трёх – вероятно, сыном. Мужчина сел с края одного из сидений и посадил ребёнка на колено. По тому, как бережно он поддерживал малыша и не сводил с него глаз, я убедился: сын. Автобус тронулся с места и поехал, трясясь и громыхая. По узкому коридору между сидений пошла, держась за поручни, контролёрша, забирая из ладошек пассажиров спешно извлечённые из карманов купюры и монеты за проезд. В каждую ладонь она протягивала неровно оторванный билетик. Вскоре она подошла и к тому мужчине с сыном. Он, привстав, коротким отработанным движением ссыпал загодя приготовленные монетки в ладонь контролёрши и, немного постояв, дождался своего неровного билетика. Я находился сиденьем сзади наискосок и машинально посмотрел на этот клочок бумаги с традиционной красной рамочкой и приметил про себя номер билета: ноль тринадцать двести двадцать. Мужчина задумчиво посмотрел несколько мгновений на билетик и сел. Привычным движением он хотел, видимо, положить билетик в карман, но сынишка нетерпеливо и тревожно залопотал:

- Дай мне биетик. Дай! Дай!

Отец, глянув через голову сына в окно, протянул билетик и осторожно передал его в маленькую ручку. С этой минуты отец глядел исключительно на руку сына, в которой был плотно сжат билетик. Ерзая на сиденье, отец словно постоянно сдерживался от чего-то и явно нервничал, хоть и старался скрыть это. Мой взгляд притянула эта странная и по непонятным причинам волнительная сцена. Перед моей остановкой папа с сыном тоже стали готовиться к выходу. Я внутренне обрадовался этому факту, потому что появилась возможность попутно наблюдать за этой странной картиной. Для удобства наблюдения я по-прежнему оставался позади. Почти все вышли из автобуса на этой остановке, поскольку она была одной из ключевых, и заспешили кто куда. Только привлёкшие моё внимание папа с сыном да я, тайком наблюдавший за ними, неспешно направились в неизвестном пока мне направлении. Пока мы шли, отец постоянно пытался взять из рук мальчишки билетик, предлагая в обмен игрушечную машинку, которую нёс в кармане, или же просто пытаясь воздействовать силой здравого смысла:

- Уронишь сейчас, давай я к себе в карман положу. Дома отдам.

Однако мальчик ни в какую не соглашался ни на одну из подобных сделок и не поддавался никаким уговорам.

Похоже, мы двигались к магазину – я так предположил исходя из маршрута. Я не люблю этих больших современных магазинов в часы пик. А сейчас, в конце рабочего дня настал именно такой час. Не люблю, потому что в этой размашистой толкучке почти не уединиться, не укрыться от чужого взгляда. Правда сейчас, когда мне было так необходимо посмотреть на развитие наблюдаемых мной событий, эта пустая магазинная суета даже играла на руку – вряд ли кто-то обратит внимание на человека, слоняющегося бесконечное количество времени рядом с каким-то другим человеком. Здесь все заняты другим – покупками, и даже охранник, лениво несущий свою скучную службу, будет смотреть исключительно на взаимодействие посетителей с продуктами, но никак не между собой. Войдя в торговый зал, я даже внутренне расслабился и просто, не делая нелепых ненужностей, находился в стороне – так, чтобы хорошо видеть нужную мне картинку.

Папа посадил ребёнка в тележку и покатил её по плотно заполненным людьми закоулкам магазина. Катил он тележку в состоянии напряжённой сосредоточенности и оттого двигался довольно медленно. У молочного отдела я подошёл к ним вплотную, так как мне тоже было надо взять молока. И тут мальчик выронил из пухлого кулачка билетик, и тот, словно осенний листок, печально покачиваясь, упал на пол. Там было намазано то ли молока, то ли кефира – видимо, вылилось из прохудившейся коробки – и бумажка быстро стала темнеть, вскоре слившись с грязной затоптанной плиткой.

На какое-то мгновение я стал слышать тишину – ту самую, которая звенит безмолвием окружающего мира. Я смотрел на отца, а тот, опершись на тележку, глядел вниз. Мне казалось, что сейчас меня заметят, и придётся как-то разряжать возникшую неловкость. Но я ошибался. Отец не оглянулся на меня, а просто поднял голову и… отвесил оплеуху мальчику, а затем, раздосадованный, дёрнул тележку с места и направился к кассе. Я пошёл следом. Я уже не боялся идти вплотную: то ли потому, что был сильно взвинчен, то ли понимал, что отцу этого мальчика абсолютно не до меня. Мальчонка ревел беззвучно и горько: от обиды и совершенного отсутствия возможности успокоиться у него постоянно дрожала и кривилась нижняя губа, а слёзы смешались со слюнями в одну струйку, стекавшую на шею и дальше под одежду. Он даже не пытался вытереть лицо, а лишь ревел и изредка шумно набирал воздух в лёгкие. Встревоженный и раздражённый, отец шипел на него оскорблениями и нервно, резко жестикулировал. Внезапно он развернул тележку и направился обратно, я последовал за ним. Он выложил в молочном отделе молоко, дошёл до фруктового отдела, выложил там фрукты и направился к выходу. В спешке, близкой к помутнению рассудка, я тоже вернул на прилавок молоко, отыскал глазами место, куда упал билетик и извлёк его из грязи с лёгким рельефом обувных подошв. Пришлось очень аккуратно, не очищая от грязи, положить его в карман. После этого я побежал за своими попутчиками. Теперь пришлось двигаться намного быстрее, я даже чуть не потерял их из виду. Помогло то, что мальчик по-прежнему ревел – я услышал тяжёлые всхлипывания взахлёб. Отец всё так же раздражался на сына. Он шёл уже своим, быстрым шагом, а мальчика волок за руку, крепко сжатую в своей руке. Мальчик не поспевал, и иногда шаг сбивался, и резиновые сапожки просто чертили где по грязи, где по лужам, где по асфальту, а потёртые штанишки выбились из обуви и торчали в разные стороны. В какой-то момент отец вышел из себя абсолютно, совершил правой рукой резкий полукруг, отчего ноги мальчика вообще оторвались от земли, и резко поставил перед собой.

- Если ты будешь реветь, мы не сдвинемся с места и уж точно не пойдём домой, тем более я и не рвусь. Успокаивайся быстро и замолчи, - сказал отец тоном, не способствующим успокоению, держа довольно грубо ребёнка за плечо.

- Папа. Мии́ца, - сквозь долгие всхлипывания проговорил ребёнок.

- Сначала проревись, потом говори. Я не понял ничего.

- Мии́ца, - ещё более невнятно и сбивчиво произнёс малыш.

- Ясно. Домой никто не идёт. Стоим ждём.

- Мии́ца. Папа, мии́ца, - уже теряя надежду быть услышанным сказал мальчик. Он стоял весь зарёванный, с размазанными по щекам соплями лицом, всем телом вздрагивал и нервно сжимал-разжимал кулачки. Шапка у него с одной стороны съехала, и он тщетно её поправлял, пытаясь освободиться от неприятного ощущения, когда шерстяная шапка прилипает к полным слезами глазам.

- Онима́ца. – сквозь всхлипывание выдохнул он.

Постояв и посмотрев на него безмолвно какое-то время, отец подошёл к нему, сел на корточки, голой ладонью обтёр его припухшее неопрятное личико, небрежно и без всякой брезгливости вытер руку о свои штаны и обнял сына.

- Ты больше не будешь меня уга́ть? – уже поспокойнее спросил малыш.

- Не буду, - прикусив губу и отводя блестящие глаза в сторону сказал отец. – Пошли на почту заскочим, папе надо забрать письмо.

- Пошли, - механически проведя рукой по глазам мальчик, по инерции всхлипывая, улыбнулся.

Я продолжал стоять на месте, чувствуя онемение и тела, и мыслей. Я не пошёл за своими наблюдаемыми. Да и тем более почта была совсем рядом, и через низкие окна легко можно было видеть происходящее. Дождавшись пока в поле зрения появятся мальчик с папой, я увидел, как тот получает конверт, а затем, после заминки, шарится в карманах, долго смотрит в ладонь и протягивает её женщине за кассой. Она что-то протягивает в ответ. Сначала я не увидел что это, зато увидел, как два раза счастливо подпрыгнул малыш и поднял вверх руку с маленькой игрушечной машинкой.

Апатично и бесцельно, я отошёл от окна и побрёл по направлению к дому. Мысли проносились так быстро, что я даже не мог сконцентрироваться и понять о чём конкретно я думаю. Меня хватало только на то, чтобы осознать по какой дороге и куда я иду. Я шёл так медленно, что вскоре меня обогнали папа с сыном. Младшенький довольно гули́л и время от времени спрашивал:

- Пап, ты меня любис?

На это отец размашисто кивал, улыбался и трепал по голове сына.

В задумчивости я шёл за ними и чувствовал, как каждый шаг отдаётся в моей уставшей голове. Руку я осторожно держал на кармане и всё не решался отдать билетик из-за какого-то глупого стеснения то ли себя, то ли сложившейся ситуации. Я шёл неуверенным шагом, совсем растерянный и не знал, как поступить.

Пока я решался, папа с сыном совсем неожиданно свернули к подъезду одного из домов, скрылись в нём, а дверь защёлкнулась. Обретя внезапно решимость, я ринулся к этой двери, но никто больше не выходил и не заходил, и я так и топтался на месте. Приподнял было руку, чтобы наугад позвонить в домофон, но так и опустил её. Сзади подошла женщина, недоуменно глянула на меня и стала искать ключи в сумочке. И когда появился вполне реальный шанс пройти в подъезд – я стыдливо развернулся и пошёл домой, чувствуя на себе недоуменный взгляд женщины...

Позже я долго ругал себя за свою нерешительность. И, в то же время, несмотря на то, что я чувствую себя виноватым, ощущаю и какую-то нелепость ситуации и стыд за то, что считаю это нелепым. Придя в тот день домой, я уединился, достал билетик и аккуратно положил его на свой стол. Это было сделано так медленно, что у меня успела устать от напряжения спина – настолько я боялся порвать билетик. В ящике стола я нашёл чистый небольшой пакетик и поместил в него билет. Затем немного разгладил его рукой и положил в ящик стола – в то отделение, где лежат вещи, трудно поддающиеся классификации. Там у меня лежит стихотворение давней знакомой, которым она поделилась со мной, игрушечная собачка, найденная мной как-то раз на улице, и я был уверен, что это потеря ребёнка. Здесь я разместил и этот билетик. Положил и сразу задвинул ящик. Я не буду спорить, что склонен хранить ненужное – во многих из нас живёт Плюшкин. Но эти вещи ни при каких обстоятельствах не будут выкинуты, да и много ли они места занимают в моем пусть и тесноватом жилище?

Иногда что-то шероховатое прокатывается по сердцу, и я, не открывая ящика вспоминаю, быть может, вместе с тем отцом, припухшее от долгого плача лицо мальчика, бледновато-красную рамку на клочке бумаги и отпечаток ожидаемого счастья: ноль тринадцать двести двадцать.