Нордхавн

ЖУРНАЛ ХАЛЬВАРДА СИГУРДССОНА

штурмана брига «Нордхавн»

Составлен в году от Рождества Христова 1558-м, в месяце августе

Предисловие

Данный журнал был обнаружен в порту Бергена осенью 1559 года. Бриг «Нордхавн» так и не вернулся из экспедиции. Журнал доставил неизвестный рыбак, утверждавший, что нашёл его привязанным к обломку мачты, дрейфовавшему близ Лофотенских островов. Личность рыбака установить не удалось. Рукопись публикуется без изменений.

Сцена первая. Открытое море

3 августа 1558 года. День седьмой от выхода из Бергена.

Погода благоприятствует. Ветер устойчивый, северо-западный. Море тёмно-серое, тяжёлое, как олово в плавильне. Небо затянуто облаками, но без угрозы шторма — это я определяю уже двадцать лет.

Капитан Торстейн Магнуссон доволен ходом. Идём северо-северо-восточным курсом, разведывая побережье. Экспедиция снаряжена купеческим домом Эйнарссонов из Бергена — людьми деловыми, которых интересует не слава, а треска и морской путь к восточным факториям.

На борту четырнадцать человек. Плотник Кнут Бьёрнссон — старый, молчаливый. Кок Асмунд из Ставангера. Боцман Хрольв из Тронхейма — молодой, горячий, всегда первым лезет туда, куда не следует. Остальные — матросы, люди надёжные в работе.

Я веду этот журнал по настоянию капитана. Торстейн считает, что всякая экспедиция должна оставить письменный след.

Сегодня ничего примечательного. Хотя вечером я заметил: чайки, которые сопровождали нас от самого Бергена, отстали. Все разом, без видимой причины. Море вокруг стало пустым.

5 августа. День девятый.

Туман усилился к полудню. Шли медленно, почти в дрейфе. Впереди слышно, как волны разбиваются о камни, — но самих камней не видно. Капитан принял решение встать на якорь.

Вокруг — белая стена. Море спокойное, без ряби, и в этой неподвижности особенно явственно слышен плеск воды о борт. Повторяющийся. Размеренный. Как дыхание чего-то большого и безразличного.

Матрос Брандт нёс вахту на носу и вернулся с таким лицом, словно увидел что-то нехорошее. На вопросы отмахнулся. Но я заметил: поставил себе кружку водки и выпил не садясь — так пьют, когда нужно унять нервы, а не утолить жажду.

Туман действует на людей по-разному.

Сцена вторая. Остров

6 августа. День десятый.

К утру туман немного рассеялся, и мы увидели остров.

Он лежал к северо-востоку — примерно в трёх милях. Скалистый, тёмный, почти чёрный. Берега обрывистые, с одной стороны — пологий выход к воде. Снега нет, хотя широта достаточно высокая. Растительность — мох, чахлые кустики вереска, прижатого к камням долгими ветрами.

Капитан достал карты. Острова здесь нет ни на одной — ни на датских лоциях, ни на немецкой карте из Бергена. Само по себе это любопытно: воды здесь хожены не раз.

Торстейн сказал: «Запишем. Нанесём на карту. Купцы платят за новые сведения».

Я согласился. Любой штурман согласился бы.

Мы обошли остров кругом. Длина — около двух миль, ширина — чуть меньше мили. Юго-западная сторона имеет небольшую бухту, достаточно защищённую от ветра. Встали на якорь.

6 августа. Вечер.

Высадились на берег в составе шести человек: я, боцман Хрольв, плотник Кнут, матросы Стейн, Брандт и Ивар. Капитан остался на борту.

Первое, что бросилось в глаза, — кострище. Старое, очень старое. Камни потемнели и обросли лишайником. Угля почти нет — только серая пыль. Но форма правильная, явно сделана руками.

Рядом нашли обломки дерева. Не плавник — обработанные доски, часть постройки или судна. Почерневшие, трухлявые, но сохранившие форму. Одна доска была прибита к другой железным гвоздём, проржавевшим насквозь — так, что гвоздь и дерево стали одним веществом.

Кнут взял доску, осмотрел, положил обратно. «Давняя работа». — «Сколько?» Он пожал плечами. «Не меньше ста лет. Может, больше».

Ни одной птицы — это я заметил особо. В таких местах птиц обычно много. Здесь — ни одной. Тишина была от этого особенной. Не пустой — наполненной чем-то, чему я не нашёл названия.

Ночью спал плохо. Море вокруг стояло как стекло. Ни плеска, ни скрипа снастей. Слишком тихо для открытой воды.

Сцена третья. Вглубь

7 августа. День одиннадцатый.

С утра снова туман. Ровный, как молоко, разведённое водой. Видно шагов на сто, не дальше.

Капитан повёл нас вглубь острова — восемь человек. Рельеф поднимается к центру: не резко, постепенно, как будто остров слегка выгнут посередине. Я делал заметки на ходу.

По дороге нашли следы человека. Кусок старой верёвки — расплетённой, из тёмного волокна, которое я не смог определить. Железный крюк, вросший в трещину скалы, — почти полностью ставший ржавчиной. И ряд камней, уложенных в линию — слишком ровно, слишком намеренно. Шагов на двадцать, с юга на север. Дорога? Граница? Знак присутствия?

Хрольв предложил: «Может, могилы?» Нет — земля под камнями не тронута.

Туман по мере подъёма не рассеивался — густел. Собирался, уплотнялся, как будто что-то притягивало его к центру острова. Идти становилось тяжелее — не от усталости.

7 августа. Вторая запись. Камень.

Мы нашли его примерно в полумиле от берега, в самой высокой точке острова.

Он возник из тумана не сразу — сначала тёмное пятно в белом, потом силуэт, потом форма. Мы подходили молча. Никто не договаривался молчать.

Камень стоит вертикально. Высота над землёй — примерно десять футов, но основание ушло глубже: земля вокруг него осела неровными буграми, вспучилась — как бывает, когда что-то давит снизу не десятилетия, а столетия. Ширина — шесть или семь футов. Форма грубая, неправильная — как будто не вытёсывали, а выбирали из природного камня, оставили то, что уже было в нём до людей. Цвет тёмно-серый, почти чёрный, мокрый от тумана.

Он весь покрыт письменами.

«Покрыт» — слабое слово. Он заполнен ими. С четырёх сторон, сверху вниз, до самой земли. Руны — я знаю это письмо достаточно, — но также и другие знаки, которых я никогда не видел. Линии накладываются друг на друга с такой плотностью, что в некоторых местах камень кажется не высеченным, а стёртым — как если бы нанесли слишком много и камень начал убывать.

Но больше рун меня занимало другое.

Всю поверхность — между знаками, в углах, над рунами и под ними — покрывали тысячи тонких надрезов. Не руны. Просто черты. Очень короткие, очень тонкие — нож, шило, острый камень. Некоторые группировались по пять, по семь. Я понял не сразу: кто-то считал дни. Много людей считали дни — разными руками, в разное время. На нижнем ярусе отметины были так плотны, что поверхность стала почти гладкой — отполированной терпением и страхом всех тех, кто приходил сюда и считал. Сколько их было — определить невозможно. Много. Больше, чем мне хотелось думать. Под самым нижним рядом камень уходил в землю без шва — как будто рос здесь изначально, задолго до первого человека, ступившего на этот берег.

Кнут опустился рядом и долго смотрел в землю. Потом сказал без выражения: «Здесь пахнет старостью».

Воздух у камня был тяжелее. Плотнее. Как будто время загустело и осело слоями. Я поймал себя на том, что не хочу поворачиваться к нему спиной.

Торстейн велел зарисовать руны. Я провёл за этим занятием около часа. Когда наклонился к нижней части камня, вплотную, — услышал.

Нет. Запишу точнее.

Почувствовал, как если бы слух уловил что-то на самой границе восприятия. Как за толстой стеной кто-то говорит — не слова, только их присутствие. Смутное. Далёкое.

Я выпрямился. Огляделся. Туман. Мои люди в двадцати шагах. Тихо.

Записываю только потому, что веду точный журнал.

Сцена четвёртая. Первые голоса

8 августа. День двенадцатый.

Ночь была тихой. Слишком тихой.

Около полуночи я вышел на палубу. Вахтенный Стейн стоял на носу, смотрел в туман. Мы немного поговорили — ни о чём. Потом он замолчал и спросил вполголоса: «Хальвард. Ты вчера слышал что-нибудь у камня?»

Я сказал: нет. Не знаю почему — сказал не то, что думал.

Он кивнул. «Я слышал. Как будто кто-то говорит. Не слова — просто голоса. Несколько». Помолчал. «Я думал, это боцман с кем-то разговаривает. Но боцман был по другую сторону камня».

Я ответил: акустика в туманную погоду бывает странной. Звук идёт издалека.

Стейн сказал: «Да. Наверное».

Голос у него был такой, что я понял: он сам себе не верит.

8 августа. Вечер.

Хрольв провёл у камня несколько часов. Вернулся молчаливее обычного, несколько раз оглянулся без причины.

За ужином сказал, что хотел бы остаться ещё несколько дней. «Камень. Руны. Мой дед учил меня этому письму — там есть что разобрать». Торстейн согласился.

Я смотрел на Хрольва и думал: не руны тебя держат здесь, боцман.

8 августа. Поздно ночью.

Я не мог спать и вышел на палубу.

Хрольва на борту не было. Стейн сказал тихо: ушёл к камню ещё в сумерках. Один. С фонарём.

Он вернулся в третьем часу. Я окликнул его. Хрольв остановился, посмотрел на меня. Глаза ясные — не потерянные. Просто очень внимательные.

Сел рядом, не дожидаясь приглашения.

«Их много», — сказал он без предисловий. — «Голосов. Разные — мужские, женские. Разные языки. Каждый говорит своё. Как последние слова, которые человек думал, когда умирал».

Я спросил: умирал где?

«Здесь. Или рядом». Хрольв смотрел на остров. «Один говорил по-старому — называл корабль, называл имена. Другой — по-английски, кажется. Женщина — не знаю языка». Голос у него был ровный, как у человека, который ещё не решил, бояться ли ему услышанного. «Я пробовал говорить с ними. Они не слышат. Просто говорят своё — снова и снова».

Поднялся и ушёл. Уже у трапа, не оборачиваясь: «Там есть один голос. Я почти разбираю слова. Завтра снова пойду».

Я остался сидеть. Смотрел на туман над берегом. Мне казалось — не стану утверждать этого как факт, — что в направлении центра острова слабо светится что-то. Или просто туман преломлял последний отблеск сумерек.

Не стану утверждать.

9 августа. День тринадцатый.

Утром Брандт сказал, что ночью слышал голос. Говорил об этом спокойно — как докладывают о порванной снасти.

«Мужской. Не по-нашему. Слов я не разобрал, но слышал отчётливо. Как будто человек стоит рядом и говорит себе под нос».

«На берегу никого нет», — сказал я.

«Знаю», — ответил он.

Акустические явления в туманных условиях хорошо известны морякам.

Но птиц здесь нет. Это я уже упоминал.

Сцена пятая. Камень говорит

10 августа. День четырнадцатый.

Я снова ходил к камню. Один. Хотел проверить зарисовки, сравнить несколько символов.

Туман у камня был особенным. Не гуще — тише. Как будто поглощал звуки.

Я работал у северной грани, где символы крупнее и увереннее — другая рука, другая эпоха. Когда склонился к нижнему ряду знаков, услышал.

На этот раз сомнений не было.

Низкий, очень тихий голос. Не снаружи — возникший у уха, в воздухе. Слова неразборчивы — или не слова, а только их форма, контур без содержания. Я не двигался. Голос затих, как затихает звон успокоившегося колокола.

Потом — тишина.

Я сделал то, что не следовало: положил руку на камень.

Он был ледяным — ощутимо ниже температуры воздуха. Под ладонью — лёгкое дрожание, едва уловимое. Под пальцами — тысячи мелких рубцов. Все те дни. Все те люди.

И тогда я услышал слова.

Не громко. Как чтение про себя, случайно ставшее чуть слышным. Мужской голос — и в потоке незнакомых звуков вдруг выплыло несколько слов на старом норвежском, таком, каким говорили, наверное, триста лет назад.

«…туман не уходит… третья неделя… люди перестали отвечать…»

Потом — тишина.

Я убрал руку. Долго стоял. Потом пошёл к берегу.

В журнал записал это полностью. Кто бы ни читал эти страницы — пусть знает: я не выдумываю. Я штурман. Рационального объяснения у меня нет.

11 августа. День пятнадцатый.

Хрольв провёл у камня вторую ночь подряд.

Вернулся на рассвете, лёг и не вставал до полудня. Встал — спокойный, с таким спокойствием, которое бывает у человека, что-то решившего. Ел без аппетита. Смотрел на берег.

На мой вопрос ответил коротко: «Я почти разбираю одного из них. Он говорит о корабле. О том, как долго они стояли. Хочу понять, что случилось с ними в конце».

Стейн сказал мне тихо, что боцман перестал спать. Уходит к камню в сумерках. Возвращается на рассвете. С каждым разом — молчаливее.

Сцена шестая. Углубление

12 августа. День шестнадцатый.

Несколько человек плохо спали. Брандт сказал, что голоса слышны теперь и на корабле. Асмунд жалуется, что просыпается от шёпота, хотя в каюте один.

Капитан созвал краткое собрание. Я ожидал приказа сниматься. Но Торстейн сказал: остаёмся ещё на два дня.

Я понял тогда, что капитан тоже ходил к камню. Один, не сказав никому.

Мне не понравилось это решение. Мне не понравилось, как он его произнёс — слишком ровно, как будто кто-то другой уже принял его вместо него.

12 августа. Вечер.

Этой ночью голос пришёл ко мне в каюту.

Я лежал с открытыми глазами. Голос возник не снаружи — как будто внутри, между ухом и тишиной. Очень тихо. Мужской, старый язык.

«…здесь нет дороги назад… я искал три дня… камень тянет, как якорь… помни, что ты пришёл с моря…»

Потом тишина.

Я сидел на койке. Руки слегка дрожали — записываю это честно. Встал, умылся, вышел на палубу. Постоял. Вернулся. Записал.

Помни, что ты пришёл с моря.

Смысл этих слов был ясен. Завтра скажу капитану, что нам нужно уходить.

13 августа. День семнадцатый.

Кнут не встал с постели. Бледный, смотрит мимо тебя, отвечает с задержкой. Асмунд осмотрел его — не нашёл болезни, которую мог бы назвать.

Кнут иногда говорит себе под нос. Я прислушался.

Он повторяет чужие фразы — не связанные, не относящиеся к происходящему. «…ветер не меняется четыре дня…», «…мальчик мой, где же ты…», «…записывай, записывай, потом не вспомнишь…».

Я пошёл к капитану. Сказал прямо: нам нужно уходить. Немедленно.

Торстейн сказал: «Ещё один день, Хальвард. Один день».

Его глаза были живыми, осознанными. Он не был во власти чего-то — он просто выбирал остаться.

Это было почти страшнее, чем если бы он был в трансе.

Сцена седьмая. Потеря

14 августа. День восемнадцатый.

Пропал Хрольв.

Не вернулся с берега к вечеру. Ждали до сумерек. Пошли искать.

Нашли у камня.

Сидел на земле, прислонившись спиной к камню, голова опущена на грудь. Фонарь стоял рядом — догоревший, масло вышло. Он просидел там всю ночь и весь день.

Он был мёртв. Холодный, без следов насилия. Просто мёртв — тихо, без борьбы. Хотя Хрольву было двадцать семь лет. Правая рука его лежала на камне — ладонью вниз, пальцы касались одного из нижних надрезов, как будто он считал чужие дни ещё в самом конце.

Торстейн осмотрел его молча. Я стоял рядом и слышал — в тумане, очень тихо, как дыхание спящего, — шелест голосов.

Я не смотрел на камень.

Мы отнесли Хрольва на корабль. Торстейн сказал: «Завтра утром уходим».

15 августа. До рассвета.

Ночью я слышал Хрольва.

Его голос — совершенно отчётливо. Я знал этот голос десять дней. Он говорил о матери. О Тронхейме. О том, что туман не позволяет найти дорогу к кораблю.

Голос говорил то, что было у человека в голове в его последние часы — говорил в пустоту, не зная, что его слышат.

Хрольв из Тронхейма. Двадцати семи лет. Теперь — один из многих.

Я пишу это и не нахожу слов.

Сцена восьмая. Отплытие

15 августа. Полдень.

Мы ушли с острова.

Снялись с якоря в утренние часы. Работали молча. Кнут был ещё слаб, но встал и помогал. Брандт перед отплытием долго стоял у воды, смотрел на берег. Я не подходил к нему.

Когда якорная цепь пошла вверх, я стоял на корме. Берег — тёмный, неподвижный. Туман висел над островом ровным серым пологом.

Пока остров был ещё близко, я слышал его — тихий шелест. Присутствие многих голосов, ни один из которых не слышит другого.

Теперь среди них — Хрольв из Тронхейма, боцман, двадцати семи лет.

Мы шли несколько часов, прежде чем остров исчез в тумане. Я смотрел назад дольше, чем следовало.

15 августа. Вечер.

Мы на расстоянии нескольких часов хода от острова. Он не виден.

Но я слышу голоса.

Тихо. Как будто слух, однажды открывшийся там, не закрылся обратно. Я говорю себе: это нервы. Это усталость.

Я почти себе верю.

За ужином Брандт спросил тихо: «Вы думаете, они слышат нас?» Никто не ответил. Асмунд ушёл в камбуз. Торстейн сказал: «Ешьте».

Я смотрел на капитана. Он ел. Смотрел в стол.

Только что-то тихое в глазах — как вода под льдом.

Сцена девятая. После

16 августа. День двадцатый.

Идём домой.

Ветер попутный, море ровное.

Голоса — да, они ещё здесь. Я уже не пытаюсь найти им объяснение. Просто слушаю. Стараюсь не отвечать.

Среди них — старый норвежский, несколько голосов. Что-то похожее на исландский. Нижненемецкий, может быть. Одна женщина — не знаю языка, не знаю эпохи.

Один голос говорит иначе — мужской, старое произношение, и несколько раз это были фразы, явно обращённые к живому.

«Ты ещё на воде — держись воды»

И тише:

«Записывай. Пусть кто-нибудь знает»

Я пишу. Записываю.

Пусть кто-нибудь знает.

17 августа. День двадцать первый.

Нашёл в журнале запись, которую не делал.

Она стоит между моими записями от 14-го и 15-го числа. Написана моей рукой — или очень похожей. Я не помню.

«Сегодня ветер переменился. Мы стоим уже шесть недель. Запасы подходят к концу. Ларс умер вчера, так же как Пер — просто сел и перестал. Остальные трое не говорят. Думаю, теперь отсюда нет выхода — не потому что нельзя уйти, а потому что незачем. Здесь всё, что было. Здесь все. Прости меня».

Это не мои слова. Это не моя история.

Но это моя рука.

18 августа. День двадцать второй.

Торстейн не вышел из каюты. Когда я постучал, он ответил — голос ровный, без интонаций, как у человека, который слушает что-то другое. На вопрос, как он, сказал: «Слышу их хорошо. Теперь слышу хорошо».

Больше ничего.

Брандт рассказал, что ночью Кнут ходил по палубе и разговаривал с кем-то. Один, вслух. Отвечал на вопросы, которых никто не слышал.

Голоса стали громче. Один говорит о дочери. Называет её — Сигрид. Описывает её волосы. Медленно, терпеливо, как будто боится забыть.

Я слушал его дольше, чем следовало.

19 августа. День двадцать третий.

Нашёл в журнале ещё одну запись. Несколько строк на языке, которого не знаю. Буквы латинские, слова непонятные.

Под ними — другим почерком, не моим:

«Не ищи острова. Не ищи тех, кто был там раньше тебя. Их нет больше нигде».

И ниже — снова моей рукой, и я не помню:

«Камень — только место, где начинаешь слышать».

Я перечитал это несколько раз.

Я уже не уверен, что хочу понять.

Сцена последняя

20 августа. День двадцать четвёртый.

До Бергена — два или три дня хода.

Пишу утром, пока голова ясная. Утром они тише.

Ночью долго слушал их. Думал: все эти люди умерли. Давно. Они не знают, что их слышат. Они говорят своё — обрывки мыслей, имена, страх, иногда — странное спокойствие.

Груз — он на живых.

Зачем?

Здесь записи Хальварда Сигурдссона обрываются.

Ниже следуют страницы, заполненные разными почерками и разными чернилами. Некоторые строки нанесены уверенной рукой, другие едва различимы — как будто писавший не видел, что пишет. Некоторые записи отделены пустыми строками; другие следуют одна за другой без промежутка, без памяти о том, что было написано прежде. Среди них — строки на языках, которые составители не смогли идентифицировать, и строки на средневековом норвежском, исландском, на языке, похожем на раннесреднеанглийский. Все они появились в журнале, который был закрыт. Чернила в нескольких местах различаются по составу и оттенку, как если бы записи делались в разные годы и разные эпохи.

«…четвёртый день без ветра… корабль стоит…»

«…я звал их по именам… никто не отозвался…»

«…море здесь молчит… море здесь всегда молчит…»

«…дочь моя… как тебя зовут… я почти забыл…»

«…туман не уходит… третья неделя… люди перестали…»

«…помни, что ты пришёл с моря… помни…»

«…записывай… записывай… потом не вспомнишь…»

«…здесь всё, что было… здесь все…»

Одна строка повторяется на нескольких страницах подряд, на разных языках, одна и та же по смыслу:

«Я слышу тебя».

Последняя страница журнала содержит единственную фразу, написанную той же рукой, что и основной текст:

«Теперь я слышу всех».

Ниже — пятно от чернил, как будто перо остановилось.

И чуть в стороне, почти без чернил, едва вдавлено в пергамент — как будто писали по привычке, не зная, что перо давно пусто:

«Они слышат тебя тоже».

Примечание

Бриг «Нордхавн» числится пропавшим без вести с осени 1558 года. Ни одного из членов экспедиции не нашли. Остров, описанный в журнале, на картах не значится.

Читатель, держащий эту книгу в руках, дочитал её до конца.

Это всё, что нужно было сделать.

— Конец —