Норма

Мне пять. Братья достают из воздуха конфеты. Я пытаюсь повторять их движения, но у меня, как всегда, ничего не получается. Я не расстраиваюсь – Тим и Пол щедро делятся со мной сладостями, я смеюсь, я уверена, что когда-нибудь тоже смогу сотворить конфету, яблоко, кусок пирога или куклу-принцессу. Я просто ещё маленькая, мне ещё рано, вот вырасту и научусь!

Я замираю и забываю проглотить откушенный кусочек шоколадной конфеты с помадной начинкой. Я – маленькая? Да, Полу уже семь лет, но Тим! Тим младше меня, ему всего четыре! Почему у него получается, а у меня нет?

-Маааама!!!

Я бегу, спотыкаясь, к матери и с размаху утыкаюсь в её пышные юбки своей заплаканной и перемазанной шоколадом мордашкой. Мама берёт меня на руки, делает почти незаметный пасс, и юбка становится идеально чистой.

-Мама, я дурочка?

Захлёбываясь слезами, я рассказываю ей о своей догадке. Я не такая, как братья? Я не такая, как родители, как друзья? Не такая, как все?

-Ты солнышко, - целует меня мама. – Ты самая лучшая, самая красивая, ты принцесса!

И достаёт из пустоты куклу в роскошном наряде.

-Видишь, какая чудесная? Так вот, ты лучше, - говорит мама, протягивая мне куклу. На донышке её глубоких глаз я улавливаю тревогу и острую, обидную жалость.

Мне двенадцать. Я уже привыкла к своей ущербности. Отец говорит, что это они все ненормальные, а я – обычный, изначальный человек, такой, какими все были раньше, до мутации. Он учит меня гордиться своей непохожестью, но это у него получается плохо. Какое мне дело до того, какими все были раньше? Я живу здесь и сейчас. И я тоже могу получить конфету, пирог или долбаную куклу, стоит мне только захотеть. Стоит лишь подойти к любому человеку – женщине, мужчине, старику, ребёнку – и озвучить свою просьбу, показав красный жетон.

Такие жетоны должны носить все, кто не способен пользоваться бытовой магией. Нас называют немы – «не маги». Показав жетон нормальному человеку, нем получает помощь. Таково негласное правило.

Без помощи мы, немы, вряд ли выживем в современном мире, где множество существовавших ранее предметов и приспособлений просто исчезли за ненадобностью.

Вчера братья решили подшутить надо мной и убежали играть с ребятами, заявив, что сегодня моя очередь мыть посуду. Вы никогда не пробовали мыть посуду в жилище нормальных современных людей, где вымыть её просто негде и нечем? Людям, которые щелчком пальцев могут сотворить или дематериализовать почти всё, что угодно, просто не нужны такие архаичные штуки, как водопровод, канализация, губка для мытья посуды…

Вначале я хотела просто выбросить грязные тарелки. А что, папа часто делает так, что ненужный предмет исчезает. Но куда я могу их выбросить так, чтобы они действительно исчезли? Это был жуткий квест, правда. У меня было всего полкувшина воды (бесконечной вода в кувшине бывает только тогда, когда кто-то из нормальных членов семьи находится дома). Я не придумала ничего другого, чем смачивать в этой воде одну из своих маек и протирать тарелки. В конце концов они стали относительно чистыми, но что теперь делать с замусоленной майкой?

Вот так, рыдающую над стопкой тарелок и грязной майкой, меня застала мама. Движением брови она сделала майку чистой, а посуду заставила заблестеть и расставиться по столу. Обняла меня и назвала «своей замечательной помощницей». Я знаю, мама искренне любит меня, но в тот момент ее слова прозвучали невероятно фальшиво…

Мне шестнадцать. Сегодня я впервые увидела других немов. Нас и правда мало, очень мало. Не знаю, почему родители раньше не догадались познакомить меня с кем-то таким же, как я. Наверное потому, что я не догадалась об этом попросить. Теперь же знакомство было неизбежно. Ведь мне нужно выбрать свою дальнейшую судьбу.

Достигнув совершеннолетия, нем может остаться в своей семье, уйти в приют или поселиться в Посёлке. И родители, и братья хотят, чтобы я осталась дома. Но я уже давно не понимаю, что в их словах правда, а что продиктовано жалостью. Я не хочу, чтобы меня жалели даже они.

Вариант с приютом я отмела сразу. В стилизованном под старинный особняк здании, спрятанном посреди тенистого парка, атмосфера была радужно-гнетущей. Человек двадцать немов с красными жетонами бродили по парку, музицировали, читали, играли в простенькие игры или просто сидели, рассматривая что-то перед собой. Между ними порхали служащие в зелёной униформе, осведомляясь, нет ли у постояльца какой-либо потребности, и доставая из воздуха то лакомство, то наряд, то какой-нибудь вычурный предмет. Мне объяснили, что постоянного штата служащих здесь нет, каждый день в приют приходят добровольцы, чтобы обслуживать немов.

Кстати, постоянного штата сейчас нет ни в одном из немногих сохранившихся учреждений. Люди, в равной степени владеющие бытовой магией, способны обеспечить своё существование, не продавая труд, как это было во времена таких, как я. Работа, которая раньше была необходимостью, теперь стала чем-то вроде развлечения.

Мне не хочется, чтобы моя инаковость стала для кого-то поводом развлечься. И мы с родителями едем из приюта в Посёлок.

Посёлок невелик, но земли вокруг него обширны. Немы, живущие здесь, не хотят делать из своего быта аттракцион для нормальных людей. Поэтому еще на дальних подступах к Посёлку нас встречает патруль. Вместе со мной, говорит светловолосый парень в клетчатой рубахе, в Посёлок может пройти только один сопровождающий. Я выбираю Тима. Младший брат удивлён – он больше других в семье подтрунивает надо мной. Но зато и реже, чем другие, унижает меня жалостью.

Светловолосый парень провожает нас до Посёлка и приглашает в своё жилище. Здесь всё не так, как у нас дома. Здесь всё не так, как в приюте. Парень говорит, что его зовут Глен.

-Покажи, как ты моешь посуду, - прошу я.

Глен поворачивает рычаг и из металлической трубочки, тянущейся из стены, льётся вода. Он берёт губку, брызгает на неё из небольшой бутылочки желтоватую тягучую жидкость и вспенивает под струёй воды. Несколько секунд – и вымытая тарелка уже стоит на решётчатой подставке, с неё стекают капли воды.

Я зачарованно смотрю на действия Глена, на предметы, которыми он пользуется, на другие предметы, назначения и названия которых я не знаю. Вот он, по-настоящему магический мир! Я остаюсь.

-Сними жетон, - улыбается Глен. – У нас их носить не принято.

Мне двадцать семь. У нас с Гленом прекрасный двухэтажный дом, сад и небольшая швейная мастерская. А еще у нас подрастают пятилетние дочки-двойняшки. Одна из них может пользоваться магией, вторая – нет. В полуторатысячном Посёлке живет несколько десятков человек, которым так же доступна бытовая магия, как и «нормальным» людям. Некоторые из них родились здесь и не захотели уходить в большой мир, а некоторые пришли извне. Никто из них не смотрит на таких, как мы с Гленом, с жалостью. В Посёлке все на равных. Это даёт силы.

Барт Майсон, которого все в Посёлке называют старинным словом «профессор», утверждает, что скоро такими, как мы, станут все. Майсон стар, он много знает и всё своё время проводит за чтением и непонятными большинству жителей Посёлка расчетами. Время от времени к Майсону приезжают люди с таким же одержимым взглядом. Они обмениваются стопками бумаг, дискутируют и спорят, порой сутками. Мой муж выполняет при профессоре роль секретаря. По его словам, Барт Майсон обнаружил объяснение того, почему наш мир стал таким, каким стал. Профессор уверен, что никакой мутации не было. Возможность пользоваться бытовой магией обеспечивает некое устройство, части которого расположены на орбите Земли. Взаимодействие этих огромных штук покрывает планету полем, которое и позволяет большинству людей доставать из воздуха петушков на палочке. Устройство создали наши предки полтора тысячелетия назад, говорит профессор Майсон. Они были такими же, как мы.

Я не могу в это поверить. Да, жители Посёлка умеют создавать механизмы, но представить нечто настолько грандиозное и сложное невозможно.

Срок действия механизма скоро закончится, говорит Майсон. Скорее, чем мы можем себе представить.

Мне сорок три. Одна из моих дочерей скоро родит мне внука. Посёлок разросся, жизнь в нём меняется. Наши умельцы смогли повторить многие старинные механизмы и постоянно выдумывают что-то новое.

Профессор Майсон умер пять лет назад. После его смерти Глен озаботился строительством ограды по периметру наших земель. Ему непросто было убедить совет Посёлка в необходимости высокого, прочного, а главное – защищённого ограждения со сторожевыми вышками через каждую сотню метров, но он справился.

-Они придут, Грета, - говорит мне Глен, держа мои руки в своих, и его взгляд кажется одержимым. – Когда устройство остановится, они придут.

-Но ведь мы поможем им? Если они придут? – спрашиваю я человека, в котором уже с трудом различаю черты того весёлого добродушного парня в ковбойской рубашке, который выбросил мой красный жетон в сточную канаву.

-В Посёлке всего три тысячи жителей, включая детей, - грустно усмехается Глен. Он не продолжает, но я понимаю, что он хочет сказать.

Мне сорок пять. Моя дочь сидит у окна и пытается что-то выхватить из воздуха, но хватает только пустоту. Я вижу, как недоумение на её лице перерастает в ужас.

-Они придут, - говорю я, передавая ей с рук на руки двухлетнего Лайма и достаю из сейфа автоматическую винтовку.

Нужно сменить Глена на вышке. Сейчас он нужнее здесь.