Нормальный день

Нормальный день.

Первое, что меня насторожило, — это вежливость.

— Доброе утро, — сказал санитар так, будто действительно желал мне добра.

Я на всякий случай оглянулся, не мне ли.

— Проходите, пожалуйста.

Он открыл дверь и даже придержал её. Так обычно делают в магазинах или банках, но никак не там, куда тебя привезли под утро с формулировкой «для уточнения состояния».

— Обувь можете оставить, — добавил он. — Если вам так комфортнее.

Мне было некомфортно в принципе, но я кивнул. Тут вообще все кивали. Кивали друг другу, кивали в пространство, кивали в пустоту. Казалось, это часть утренней зарядки.

В приёмном отделении пахло чем-то нейтральным. Не лекарствами, не хлоркой — ничем. Запах отсутствия запаха.

Медсестра улыбнулась и спросила имя.

— А если я не хочу отвечать? — спросил я.

Она на секунду задумалась, потом аккуратно записала что-то в карточку. — Тогда давайте считать, что вы хотите, но пока сомневаетесь.

— В чём?

— В ответе.

Логично. Настолько логично, что я почувствовал раздражение. Обычно в таких местах раздражение встречают шприцем или повышенным голосом. Здесь же его приняли как факт.

— Подпишите, пожалуйста.

Я посмотрел на бумагу.

Текст был длинный, ровный и абсолютно бессмысленный. Ни одного действия. Ни одного «обязан», «согласен», «разрешаю». Сплошные состояния, предположения и вежливые допущения.

— Здесь ничего не происходит, — сказал я.

— Конечно, — обрадовалась медсестра. — Это стандартная форма.

В палате было чисто. Слишком чисто. Кровать, тумбочка, окно. Никаких ремней. Никаких решёток. Даже шторы висели криво — как будто специально, чтобы не было ощущения порядка.

— Завтрак через двадцать минут, — сообщил санитар. — Если передумаете есть, просто не ешьте.

— А если не передумаю?

— Тогда поешьте.

Он ушёл, пожелав приятного утра.

Я сел на кровать и понял, что именно это и есть самое страшное.

Никто не пытался убедить меня, что я болен.Никто не доказывал, что я здесь по делу.

Ко мне относились так, будто я уже со всем согласился, просто ещё не успел это осознать.И день действительно выглядел нормальным.

После завтрака я решил задать простой вопрос.

— Скажите, а сколько мне здесь быть?

Врач посмотрел на часы. Часы не шли.

— Это зависит от того, как вы будете себя чувствовать.

— А если плохо?

— Тогда дольше.

— А если хорошо?

Он улыбнулся. — Тогда вы просто перестанете задавать такие вопросы.

Я кивнул. Опять это проклятое кивание. Оно здесь происходило само, как дыхание.

— А если я вообще не буду ничего чувствовать? — уточнил я.

Врач на секунду задумался, потом сделал пометку. — Это уже динамика.

— В какую сторону?

— В устойчивую.

Я заметил, что он ни разу не назвал меня по имени. Впрочем, и карточку он не открывал.

Днём был «свободный час». Свобода заключалась в том, что можно было сидеть где угодно в пределах отделения. Люди сидели. Некоторые — очень старательно. Один мужчина сидел так ровно, будто его проверяли на пригодность к мебели.

— Вы давно здесь? — спросил я его.

— Сейчас — да, — ответил он после паузы.

— А вообще?

— Вообще я уже уходил.

— И как?

Он посмотрел на меня с сочувствием. — Шумно.

Когда пришел обход, я решил попробовать ещё раз.

— Я не понимаю, в чём моя проблема, — сказал я честно.

— Это нормально, — сразу ответила медсестра. — Большинство пациентов не понимают.

— А те, кто понимают?

— С ними сложнее.

— Почему?

— Они мешают процессу.

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Тёплое, живое, настоящее. Я уже собирался сказать что-то резкое, но врач кивнул так ободряюще, что я сбился.

— Видите, — сказал он. — Вы уже почти справляетесь.

— С чем?

— С желанием уточнять.

Вечером я заметил, что двери в коридоре стали выглядеть одинаково. Не одинаковыми — неразличимыми. Я попытался вспомнить, откуда пришёл утром, и понял, что не уверен, было ли утро.

Санитар остановился рядом. — Хороший день, правда?

— Нормальный, — сказал я.

Он записал это. — Прекрасный результат.

— А если я скажу, что он ненормальный?

Санитар подумал. — Тогда вам придётся объяснить, что именно вы имеете в виду.

Я представил, как объясняю. Долго. Подробно. Вежливо.

И вдруг понял, что именно этого от меня и ждут.

— Нет, — сказал я. — Нормальный.

Санитар улыбнулся. — Вот и отлично. Значит, сегодня без перевода.

— Куда?

— Туда, где вопросы формулируют аккуратнее.

Он ушёл, оставив меня с ощущением, что я только что сделал правильный выбор.

И это ощущение было самым неправильным за весь день.

Ночью свет не выключали.

Он просто становился менее уверенным в себе.

Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь вспомнить, что делал до того, как сюда попал. Память вела себя вежливо: не отказывала, но и не помогала. Подсовывала нейтральные фразы вроде «было как обычно» и «ничего особенного».

Около двух часов кто-то прошёл по коридору. Шаги были мягкие, будто человек заранее извинялся за каждый звук.

— Вы не спите? — спросили из темноты.

— Нет, — ответил я.

— Хорошо.

Пауза затянулась. — А хотели бы?

— Не знаю.

— Тогда пока не будем.

Утром меня разбудили аккуратно. Не прикосновением — сообщением.

— Подъём, если вы не против.

Я был против, но формулировать это не стал. Возражения здесь требовали слишком много слов.

На завтраке я заметил, что ложки немного короче, чем должны быть. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы ты сомневался — показалось или нет. Я попробовал другую. То же самое.

— Это специально? — спросил я у медсестры.

— Для удобства, — сказала она. — Чтобы не торопились.

— Куда?

— В выводы.

После завтрака меня пригласили на беседу. Кабинет был пустым, если не считать стула напротив.

— Садитесь, — сказал врач, входя уже после того, как я сел. — Вы правильно выбрали место.

— Я не выбирал.

— Тем лучше.

Он пролистал пустую карточку. — Как вы оцениваете вчерашний день?

— Нормальный.

— А сегодняшний?

Я задумался.

Слишком надолго.

— Пока нет, — сказал я наконец.

Врач кивнул. — Это допустимо в первой половине дня.

— А во второй?

— Во второй мы обычно уже не уточняем.

Я заметил, что окно за его спиной выходит не наружу, а в такой же кабинет. В том кабинете сидел человек и смотрел на такое же окно.

— Это зеркало? — спросил я.

— Нет, — спокойно ответил врач. — Это перспектива.

Он закрыл папку. — У вас хорошая динамика. Вы всё реже используете слова, которые требуют продолжения.

— Например?

— «Почему».

— А если я спрошу?

— Тогда мы запишем, что вам всё ещё требуется помощь.

— А если не спрошу?

— Тогда помощь вам больше не нужна.

Мы посмотрели друг на друга.

Он — профессионально.

Я — вежливо.

— Хорошо, — сказал я. — Я не буду спрашивать.

— Прекрасно, — сказал он. — Значит, вы почти готовы.

— К чему?

Врач впервые слегка нахмурился. — Видите? Рефлекс.

Он нажал кнопку на столе. — Подготовьте пациента. Сегодня можно без резких мер.

— А если я передумаю? — спросил я, уже вставая.

— Тогда вы усложните себе день.

Это звучало как забота.И именно поэтому я испугался.

После беседы меня никуда не повели.Это тоже оказалось частью распорядка.Я вернулся в палату и обнаружил, что кровать заправлена иначе. Не аккуратнее — правильнее. Так, как заправляют не для сна, а для отчёта. Подушка лежала строго по центру, словно ждала инструкцию.

На тумбочке появилась карточка.

На ней было написано:

«Пациент ориентируется в текущем дне».

Без подписи. Без даты.

Я попытался вспомнить, ориентируюсь ли я.

День действительно был текущим. Он никуда не убегал и не отставал. Он просто шёл рядом, иногда чуть впереди, как человек, который знает дорогу, но не считает нужным объяснять.

В коридоре кто-то читал объявление вслух. Медленно, с расстановкой, как стихи.

— «В случае возникновения сомнений рекомендуется…»

Он запнулся.

— Рекомендуется что?

Медсестра подошла и спокойно сняла объявление со стены. — Оно больше не актуально.

— Почему?

— Потому что вы его заметили.

После обеда я поймал себя на том, что сам говорю тише. Никто не требовал. Просто громкие слова здесь выглядели неуместно, как грязная обувь в гостях. Я даже начал подбирать формулировки заранее, чтобы они не требовали уточнений.

Это пугало, но одновременно экономило силы.

Во время свободного часа я сел у окна. За стеклом было серо и ровно. Ни машин, ни людей. Даже не пусто — нейтрально.

Рядом сел тот самый мужчина, который уже «уходил».

— Вы тоже заметили? — спросил он.

— Что?

— Что здесь удобно.

Я хотел возразить.

И не стал.

— Да, — сказал я вместо этого. — Вполне.

Он кивнул. — Вот поэтому я и вернулся.

— Добровольно?

— Формально — да.

Мы посидели молча. Молчание здесь ценили. Оно не спорило.

Когда начался вечерний обход, врач посмотрел на меня внимательнее, чем раньше. — Вы сегодня хорошо держитесь.

— Я стараюсь.

— Это чувствуется. Вы почти не сопротивляетесь.

— А я должен?

— Нет, — мягко сказал он. — Сопротивление утомляет.

Он сделал пометку и добавил: — Завтра мы можем обсудить перспективы.

— Какие? — спросил я автоматически.

Врач поднял глаза.

Не раздражённо.

С интересом.

— Видите? — сказал он. — Всё ещё спрашиваете.

Я хотел извиниться.И это было новым ощущением.

— Ничего, — успокоил он. — Для первого этапа допустимо.

— А второй?

— Второй начинается, когда пациент сам предлагает формулировки.

Я кивнул.Слишком быстро.

В палате я лёг и поймал себя на мысли, что день действительно был… нормальным. Без эксцессов. Без боли. Без необходимости что-то доказывать.Эта мысль уложилась удобно.

Слишком удобно, чтобы быть моей.

Я закрыл глаза и решил, что завтра попробую быть осторожнее с ответами.Формулировать аккуратнее.Не нагружать день лишними вопросами.

Это было разумное решение.

И именно поэтому я понял, что с ним что-то не так.

На утро свет снова был включён, но казался слишком ровным, как будто лампы решили, что день начался раньше времени.

Санитар подошёл с подносом и сказал:

— Доброе утро. Сегодня день такой же нормальный, как вчера.

— Я это заметил, — ответил я. — Похоже, здесь всё повторяется.

— Верно, — улыбнулся он. — И это прекрасно.

Я взял ложку, посмотрел на завтрак и почувствовал странное облегчение. Всё было аккуратно, спокойно, «правильно». Даже слишком.

И вдруг внутри что-то щёлкнуло.

Я осознал: я сильно перестроился.

Не сопротивляюсь. Не спорю. Не задаю вопросов.

Даже мысли выбираю аккуратно, как ложку.

— А если я вдруг не захочу быть таким послушным? — подумал я.

В тот же миг понял, что вопрос сам по себе больше невозможен.

Я мог думать, есть, сидеть, но любая попытка «отличиться» уже фиксировалась системой, даже если я этого не осознавал.

Я посмотрел на окно.

За стеклом серо и ровно. Не улица, не небо. Просто ровность.

— Я стал частью этой нормальности, — подумал я и не сказал вслух.

И тут заметил маленький штрих:

на тумбочке рядом с моим подносом стояла кружка с надписью:«Вежливость — это заразно. Не забудьте чихнуть».

Я хотел усмехнуться, но понимал, что это уже будет слишком заметно.Поэтому просто положил ложку.

И впервые понял: самое странное здесь — я сам стал странным.

Но теперь я мог это принять. И это… было тоже нормально.