Норн - Гатан

В Асфоделевых горах, где солнце появлялось лишь на два часа в день, а вечный сумрак царил в глубоких ущельях, жили гномы. Они были разными. Были гномы Рудной Пади — с медными бородами и вечно хмурыми лицами, которые ценили только вес слитка. Были гномы Северного Кряжа — светловолосые, замкнутые, хранители древних рун. И были гномы Черного Камня, которых осталось так мало, что другие кланы уже начинали забывать их имя, называя просто «те, кто живет внизу».

Морк был из тех, кого забывают первыми.

Он принадлежал к клану Черного Камня. В древности их называли норнийцами — хранителями глубин, теми, кто дал имя руднику Норн-Гатан. Теперь это слово почти не звучало в цитадели, а сам клан превратился в смутное воспоминание.

Черным его прозвали не за бороду. Она у него была пепельной, почти белой от старости, хотя ему не было и ста лет. Его прозвали Черным за глаза — два куска обсидиана из копи Рухнувшей Звезды, в которых, казалось, отражалась сама Бездна. А еще за его ремесло. Если другие гномы ковали мечи, делали украшения или строили подземные чертоги, Морк занимался тем, что внушало ужас даже видавшим виды ветеранам войны с троллями.

Он был норнийцем.

В старых штольнях, где обрушивались своды и начинали вонять серой провалы в Нижний мир, селилась Гниль. Не просто отсутствие света, а живая, зубастая, голодная. Она просачивалась сквозь трещины в базальте, и если её вовремя не выжигали священными маслами — Слезами Камня, добытыми из жил глубинного кварца, — она начинала шевелиться, обрастая плотью и щупальцами. Морк спускался в эти штольни один. Он носил глухой черный доспех без единого блика, выкованный из мракостали, топор с лезвием из обсидиана, такой же черный, как его глаза, и фонарь Яр-Свет, внутри которого билось пойманное солнце.

Его не любили. Его боялись. Когда Морк проходил по главному залу Асфоделевой цитадели, гномы отводили взгляды. Дети замирали, а матери прижимали их к себе. Взрослые отворачивались, будто он был живым напоминанием о том, о чем они предпочитали не думать.

Морк привык. Он жил на самой нижней террасе, у ворот, которые вели в заброшенный рудник Норн-Гатан — «Пасть, что не закрылась». Его мастерская пахла озоном, старой кровью и гарью. В ней не было места уюту, который так ценили его сородичи: никаких резных шкатулок, ни кружек с пивом, ни вышитых скатертей. Только точильные камни, бутыли с кислотой, да клетки из звездного металла, в которых он держал образцы — маленькие кусочки Гнили, которые шипели при свете.

---

Однажды утром в цитадели случилось то, что гномы называли «Глубинный Зов». Старейшины клана Рудной Пади собрали совет. Морка тоже пригласили. Это было необычно. Обычно его звали, только когда нужно было заткнуть дыру в земле, из которой лезли твари.

— Морк, — сказал старый Хагун, чья борода была заплетена в двадцать семь косичек — по числу побед над драконами. — Случилось худшее.

Морк стоял в углу зала, прислонившись к колонне из полированного гранита. Остальные гномы старались держаться от него подальше, словно невидимая черта отделяла его от остальных.

— Говори, — коротко бросил Морк. Его голос был низким и шершавым, как наждак.

— Восьмой Горизонт. Глубинная разработка. Там прорвалось. Большое. Очень большое, — Хагун сглотнул. — Трое наших спустились туда два дня назад. Никто не вернулся. А сегодня утром… оттуда пошел звук.

— Какой звук? — спросил Морк, хотя уже знал ответ.

— Словно кто-то огромный дышит. И… оно зовет. Оно зовет по имени.

По залу пронесся ропот. Морк видел их лица — испуганные, злые, потерянные. Эти гномы умели сражаться с троллями, с драконами, с лавинами и обвалами. Но они не умели сражаться с тем, что растет в темноте и дышит чужими голосами.

— Сколько у нас времени? — спросил Морк.

— Трое суток. Потом Гниль пропитает породу и пойдет вверх по штольням. Если она доберется до жил с живым серебром…

— Я знаю, что будет, — прервал его Морк. — Готовьте гром-порох. Если я не вернусь через двое суток — взрывайте Восьмой Горизонт. К черту породу, к черту жилы. Хороните всё.

— Но там же залежи адаманта! — воскликнул кто-то из старейшин.

Морк медленно повернул голову. Его обсидиановые глаза остановились на говорившем — молодом, самоуверенном гноме с золотой цепью на шее.

— Хочешь пойти туда сам? — спросил Морк тихо. — Я уступлю. Только учти: Гниль не убивает. Она делает вещи похуже. Она высасывает из тебя всё, кроме кожи и костей, а потом заставляет твое тело ходить и улыбаться.

Молодой гном побледнел и спрятался за спины старших. Совет утвердил план Морка без единого возражения.

---

Морк спускался в Восьмой Горизонт не спеша. Он знал эти штольни как свои пять пальцев — когда-то он чистил их от мелкой заразы, которая лезла из трещин после землетрясения. Сейчас всё было иначе.

Воздух стал густым и сладким, как переспевший плод. Яр-Свет освещал лишь небольшой круг — метра три в диаметре, не больше. За его пределами клубилась тьма, но не обычная, а какая-то… живая. Она словно прилипала к стенам, пульсировала в такт чему-то далекому и огромному.

Морк миновал третий поворот и нашел первого.

Это был гном из разведчиков — его Морк знал, звали Корд. Он сидел, прислонившись к стене, и улыбался. Улыбка была неестественно широкой, растянутой до самых ушей. Глаза у Корда стали черными — такими же черными, как обсидиан в глазах Морка, только в них не было жизни. Там была пустота.

Морк остановился, поднял Яр-Свет выше. Тело Корда не было тронуто — ни ран, ни следов борьбы. Просто его… выпили. Вынули всё, что делало гнома гномом: волю, страх, ярость, упрямство — всё, чем славился его народ. Осталась только оболочка.

— Прости, — сказал Морк без всякого выражения. Он вынул из-за пояса небольшой молоток и серебряную пластину с выбитой руной Агхар — Огня. Положил пластину на грудь Корда, ударил молотком. Пластина вспыхнула белым пламенем, и тело вмиг обратилось в пепел. Так норнийцы избавляли души от риска быть поглощенными — этот ритуал назывался «Пламенное Освобождение».

Морк пошел дальше.

Чем глубже он спускался, тем громче становилось дыхание. Оно шло из самой глубины — тяжелое, влажное, с присвистом. А еще оно звало. Морк слышал свое имя. Сначала шепотом, потом громче, потом голосами тех, кого он знал.

«Морк… Морк, вернись… Мы тут, мы все тут… Иди к нам…»

Он узнал голос матери. Она умерла, когда ему было сорок — от пещерной лихорадки, занесенной летучими мышами из Нижних пещер. Морк стиснул зубы так, что они скрипнули.

— Моя мать не звала меня шепотом, — прорычал он. — Она орала так, что своды тряслись.

Голоса смолкли. Дыхание стало тяжелее.

Второго гнома Морк нашел у развилки трех штолен. Тот стоял на четвереньках и что-то быстро чертил на каменном полу осколком кирки. Его пальцы были стерты в кровь, ногти сломаны. Он чертил круги. Бесконечные круги, один в другом, уходящие в бесконечность.

— Хальв, — окликнул его Морк.

Гном не отреагировал. Он продолжал чертить, бормоча что-то на древнем наречии. Морк подошел ближе. Узоры, которые выводил Хальв, были неправильными. Они не замыкались, не вели к центру, они расходились наружу, словно пытались объять весь мир.

— Хальв!

Морк схватил его за плечо. Гном резко обернулся. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. А глаза… они тоже стали черными, как и у Корда, но в них теплилась искра безумия.

— Она показала мне, — прошептал Хальв. — Она показала всё. Там нет верха. Нет низа. Нет камня. Нет неба. Есть только Она и тьма, и мы все вернемся в нее, понимаешь? Мы вышли из нее, мы вернемся. Зачем ты носишь этот свет? Зачем ты носишь этот глупый свет?

Хальв потянулся к Яр-Свету. Его пальцы, измазанные кровью и пылью, коснулись теплого стекла.

— Не трогай, — сказал Морк.

— Она хочет видеть. Она хочет знать, что такое свет. Она никогда не видела света, — Хальв улыбнулся. Его улыбка была такой же широкой, как у Корда.

Морк вздохнул. Он не был жестоким. Он был норнийцем. А норниец не имеет права на жалость, потому что жалость — это тоже чувство, а чувства — это мостик для Гнили.

Он достал вторую серебряную пластину, с руной Эльгор — Покоя, и положил ее на лоб Хальва. Тот даже не сопротивлялся — смотрел на Морка черными глазами и всё тянулся к Яр-Свету.

— Ты увидишь свет, — пообещал Морк и ударил молотком.

Белый огонь поглотил тело Хальва, превращая его в пепел. В последний миг Морку показалось, что из пепла вырвалось что-то маленькое, светлое и унеслось вверх по штольне, к выходу.

— Прости, — повторил Морк. Теперь уже громче.

---

Третий гном ждал его в самом конце.

Штольня расширилась, превратившись в естественную пещеру — огромную, как собор. Своды терялись в темноте, и даже света Яр-Света не хватало, чтобы достать до них. В центре пещеры зиял провал — трещина в самое сердце горы. Оттуда шло дыхание. Оттуда поднимался сладкий, тошнотворный запах.

Третий гном сидел на краю провала, свесив ноги в бездну. Он не был обращен. Морк узнал его — это был старый Брор, ветеран, который когда-то учил его держать топор.

— Брор, — окликнул Морк.

Старый гном обернулся. Его глаза были нормальными — серыми, с морщинками в уголках. На лице застыло выражение странного спокойствия, даже умиротворения.

— А, Черный, — сказал Брор. — Я знал, что придешь. Ты всегда приходишь, когда пахнет жареным.

— Что там? — Морк кивнул на провал.

— Она, — Брор посмотрел вниз. — Она проснулась. Долго спала, бедная. А теперь проснулась и не понимает, где находится. Она думает, что все еще внизу, в своей колыбели — Бездонном Утробе. А тут чужие запахи, чужой свет, чужой звон металла. Она зовет своих детей, чтобы они помогли ей вернуться.

— Она забрала Корда и Хальва.

— Она забрала их разум, — поправил Брор. — Тела она оставила. Она не понимает, что тела — это важно. Для нее мы все — мысли, эхо, сны. Она не злая, Морк. Она просто древняя и очень, очень одинокая.

Морк подошел к краю провала. Яр-Свет осветил трещину, уходящую в бесконечную глубину. Там, внизу, он увидел её — огромную, бесформенную, сотканную из тьмы и древнего сна. Она шевелилась, переливалась, и от каждого её движения стены пещеры вибрировали, словно жили.

— Я должен закрыть трещину, — сказал Морк. — Запечатать её священными маслами и рунами.

— Да, — кивнул Брор. — Я знаю. Я потому и ждал тебя. Хотел попросить кое о чем.

— О чем?

— Не закрывай её до конца, — Брор посмотрел на Морка с неожиданной теплотой. — Она ведь не просто Гниль. Она — Глубинная Память. Память о том, что было до гор, до неба, до света. Если ты закроешь её наглухо, эта память умрет. И мы станем легче. Слишком легкие для мира, который держится на тяжести.

Морк молчал. Он смотрел на своего учителя, на его спокойное лицо, и впервые за много лет почувствовал то, что давно считал для себя запретным — сомнение.

— Ты позволил ей коснуться тебя, — сказал Морк.

— Я позволил ей поговорить со мной, — ответил Брор. — Это не одно и то же. Она стара, Морк. Ей нужен голос. Ей нужен кто-то, кто будет помнить о ней, когда она снова уйдет в сон. Я вызвался сам.

— Ты не вернешься.

— Я знаю. — Брор улыбнулся. — Но я старый. Я свое отвоевал, отковал, выпил. А тут — такое. Быть голосом древней Гнили. Разве это не почетная работа? Достойная старого гнома?

Морк смотрел на него долго. Потом опустился на колени и начал доставать из мешка инструменты — молоток, зубило, бутыли с маслами Слез Камня. Он работал быстро и умело, выбивая руны по краю трещины. Руны Запечатывания. Руны Границы. Руны Вечного Сна.

— Оставь маленький прокол, — попросил Брор. — Слева, у выступа. Через него она сможет шептать. А я буду слушать. И буду переводить вам, если понадобится.

Морк замер. Это было против всех правил. Норниец не оставляет проколов в запечатывании. Норниец запечатывает наглухо, чтобы Гниль никогда больше не потревожила живых.

— Если я оставлю прокол, — медленно сказал Морк, — старейшины снимут меня с должности. Меня сошлют на поверхность. Я никогда больше не спущусь в штольни.

— Ты ненавидишь поверхность, — кивнул Брор. — Солнце жжет твои глаза, ветер сушит кожу, а трава пахнет так, что у тебя начинается насморк. Я помню.

— Я буду жить среди людей, — продолжил Морк, и в его голосе впервые за много лет послышалась горечь. — Они будут пялиться на меня. Дразнить. Спрашивать, почему у меня нет бороды, хотя моя борода есть, просто они слепые. Я буду чистить их подвалы от крыс. Это всё, на что я буду годен.

— Или, — сказал Брор, — ты будешь единственным гномом, кто слышит голос древней Гнили и остается собой. Единственным, кто помнит, что мир держится не только на свете, но и на том, что было до него. Это дорогая плата, Морк. Но кто сказал, что настоящая работа должна быть дешевой?

Морк посмотрел на трещину. Гниль внизу затихла, прислушиваясь к их разговору. Она больше не дышала тяжело, не звала чужими голосами. Она ждала.

— Ты уверен? — спросил Морк у Брора.

— Уверен, — ответил старый гном. — Иди, Черный. Иди на свет. Ты и так слишком долго был в тени. Пора тебе узнать, что такое солнце. Даже если оно тебе не понравится.

Морк запечатал трещину. Он оставил прокол — маленький, незаметный, у выступа, как и просил Брор. Когда последняя руна была выбита, он поднялся на ноги. Брор сидел на краю, всё так же свесив ноги, и улыбался.

— Прощай, учитель, — сказал Морк.

— Увидимся, — ответил Брор. — Я буду здесь. Всегда.

---

Морк вышел на поверхность через двое суток, как и обещал. Он принес весть, что Восьмой Горизонт запечатан, угроза устранена. Старейшины слушали его доклад, хмурились, но переспрашивать не стали. Они не хотели знать подробности. Им было достаточно того, что всё кончено.

А через неделю Морка вызвали на Совет старейшин. Ему объявили, что его методы признаны… неортодоксальными. Что норниец не должен оставлять проколов в запечатывании. Что его учитель, Брор, допустил ошибку, и что Морк должен был действовать по уставу.

— Вы изгоняете меня, — сказал Морк.

— Мы отправляем тебя… наблюдать за поверхностными границами, — поправил Хагун, не глядя в глаза. — Это почетная миссия.

— Вы изгоняете меня, — повторил Морк.

В зале повисла тишина. Морк посмотрел на каждого из старейшин. На их начищенные доспехи, на их длинные, ухоженные бороды, на их золотые перстни. Они были сильными. Они были храбрыми. Но они боялись. Боялись того, что он знал. Боялись того, что он оставил прокол, через который можно было услышать правду о том, что мир больше, сложнее и темнее, чем им хотелось думать.

— Хорошо, — сказал Морк.

Он развернулся и пошел к выходу. На пороге он остановился и сказал, не оборачиваясь:

— Если Гниль вернется… если внизу снова что-то пойдет не так… вы знаете, где меня искать. Я буду там, где свет. И буду ждать вашего зова.

Он вышел на поверхность, щурясь от яркого солнца. Воздух пах травами, землей и чем-то еще — тем, чего он не мог определить. Свободой, наверное.

Морк — Черный Морк, норниец, изгнанник своего народа — стоял на склоне Асфоделевых гор и смотрел на огромный мир, который простирался перед ним. Внизу, глубоко под землей, в запечатанной пещере, старый гном разговаривал с Глубинной Памятью через прокол, который Морк оставил. И та шептала ему истории, которым не было конца.

А в небе светило солнце — слепое, жаркое, настойчивое. Оно требовало, чтобы Морк наконец посмотрел на него.

— Ну что ж, — сказал Морк сам себе, доставая из-за пазухи маленький обсидиановый амулет — единственное, что он взял из своей мастерской. — Посмотрим, на что ты годно, это твое солнце.

Он сделал шаг. Потом второй. Трава хрустела под его тяжелыми сапогами. Ветер трепал его пепельную бороду. Впервые за долгие годы Морк чувствовал себя не норнийцем, не изгоем, не Черным.

Он чувствовал себя просто гномом, который вышел на свет.

И это было неплохо.

Конец первой главы