Носитель

Смятый и оставленный в спешке на покрытом уличной пылью подоконнике, он, подхваченный авантюрным порывом, был выброшен в распахнутое настежь окно прочь из пустующей комнаты навстречу еще пылающему солнцу. Вихрь подхватил, закружил и понес вдоль красно-белой стены с ветвящейся трещиной от земли до самой крыши, над зеленеющими коваными балкончиками, мимо ультрамариновой таблички названия улицы и задравшей слепой глаз к небу камеры наблюдения за угол, огибая макушки покачивающихся тополей, в спящую прохладу двора, где, наигравшись вдоволь, швырнул на неровную плитку тротуара, наблюдая, как подскакивает, уносясь вдаль и отражаясь в лакированных бортах припаркованных вплотную машин, бумажный комок.

В пустующей комнате остался лишь железный остов двухъярусной кровати, деревянный табурет, стол и покосившийся шкаф – все, что не смогли вывезти. Подобная картина была и в соседней комнате, в соседней квартире, во всем доме… во всем городе.

Солнце уже обдало небо мандариновым оттенком, когда в застывший на изгибе тротуара бумажный комок уткнулся влажный сопящий нос, втягивающий в себя запах сиреневых чернил; шершавый язык скользнул по смятому листу, оставив четкий след на пыльной грани; раздался недовольный скулеж, и мохнатая лапа злобно смахнула обидчика на дорогу. Неуклюже переваливаясь, повизгивая и рыча, азартно подпрыгивая и виляя хвостом, двухмесячный щенок гонял бумажный комок по всему двору, пока неожиданно точным движением не отправил его в неприкрытый дренажный люк.

В былые дни на покрытом кожаным бюваром столе аккуратно ютились фигурные чернильницы, перья, стопки полученных писем, пахнущих женскими духами и ванилью, мерно пощелкивающие механические часики, счастливая улыбка в фоторамке и упаковка дорогой бумаги, из которой время от времени, после долгих черновых набросков, брался новый лист, украшался витиеватой росписью, с любовью подписывался, складывался вдвое и вкладывался в изящный конверт. Невозможно было представить, что однажды кропотливо исписанный мелким почерком лист будет смят и брошен, как ненужный фантик; что, кружась, будет цепляться за склизкие стены, замедляющие свободное падение в зловонную клоаку; что рухнет в наполненную мусором коробку, и его соседями станут накиданные сверху объедки, налипшие комочки жвачки, разномастные бычки сигарет; что будет лежать и пропитываться смрадом, ночью и днем освещаемый куцым лучиком света, пока не хлынет вода…

Но сначала взорвалось; затряслась земля, выбивая густую пыль и песок из стыков бетонных стен канализации; облако копоти застелило небо, и только потом нескончаемым потоком обрушилась черная волна, унося наполненную мусором коробку вглубь подземного лабиринта.

Чудовищный шум воды и канонада разрывов заглушали писк испуганных крыс, рвущихся прочь по вьющемуся змеей коридору ливневого коллектора. Бушующий вал неумолимо надвигался, поглощая все на своем пути. Крысы вцеплялись друг в друга, сбивали на резких поворотах нерасторопных соседей, пытались вскарабкаться на отвесные голые стены, но падали, пытались плыть, но тонули.

Грязевой поток вырвался из семиметровой арки коллектора, в четырех километрах от скрывшегося за черной пеленой разрушенного города, прокатился цунами по тоненькому руслу истекаемой смердящей речушки, разлился по густо заросшему травой и подростом заброшенному котловану, наполнил его, превратив в озеро. Коробку с мусором выбросило на берег, где она, перевернувшись, высвободила из своего спасительного чрева, обтянутого клейкой лентой, скомканный бумажный лист, ничуть не пострадавший, вывалившийся и приткнувшийся к жадно поднимающемуся боку задыхающейся на суше рыбы. И с такого неказистого ракурса черная вода, вдали горизонта незаметно перетекающая в скрывшую город черную пелену, сияла страшным пожаром растекшейся нефти, отражаясь в бесконечной пустоте космоса, навсегда покинутого небожителями – невольными свидетелями расцвета и упадка – словно распластавшимися на верхней полке бани, до какого-то времени терпевшими бездумно опрокидываемые на раскаленные камни один за другим ковшики воды, и почувствовавшими в одночасье нахлынувшую дурноту, вышедшими, оставив дверь открытой.

Оранжевые молнии рвали пространство, разряжаясь громовым смехом. Ветра не было. Казалось, что все оцепенело, и ночь смешалась с днем, превратившись в безликие сумерки.

Выкинутая на берег рыба уже давно перестала биться, когда, резко спикировав, ее схватил пегий ворон. Проткнув острыми когтями нежное тело и заодно ухватив прижатый к этому телу смятый лист, быть может, показавшийся ему неотделимым целым, ворон, взмахнув полутораметровыми крыльями, взвился в воздух.

С высоты птичьего полета мир выглядел проще: родимые пятна черной воды разрослись вдоль кривых вен рек, затопив проложенную вблизи железную дорогу и единичные частные дома; горели деревья, расколотые молниями; бесформенными кляксами растекались стихийные свалки; на усыпанном крестами сельском погосте, окруженном возникшими от землетрясений обвалами, тяжело накренилась тысячелетняя церковь, готовая вот-вот сорваться в открывшуюся под бескровными ногами пропасть.

Ворон нес мертвую рыбу птенцам, куда-то вдаль, за раскинувшуюся плесневелость лесов и петляющие транспортные развязки, куда-то слишком далеко, чтобы обессиленная поиском пропитания птица смогла вернуться, и вскоре, когда когти ослабли, а крылья свело судорогой, ворон рухнул, утянутый гниющей рыбой к земле. Выпущенный бумажный комок, отскочив от покрытой толстым слоем пепла серебристой дороги, укатился под раскидистый лист растущего на обочине лопуха. Птица очнулась не сразу, с трудом приходя в себя; от сильного удара она долго лежала, не в силах повернуть голову, пошевелить крыльями, беззвучно открывала клюв, неминуемо заглатывая вместе с разгоряченным кислородом сухие частицы изгари. Поднявшись, ворон еще какое-то время ковылял по дороге в поисках выроненной рыбы, а найдя, замер, прижав неподвижное тело ногой и поблескивая черным янтарем задумчивых глаз; а потом зло и неистово стал биться сгорбленным клювом в мягкое мясо, вырывая большие, едва способные пройти в горло, куски, искоса поглядывая на согнувшийся на обочине лопух, прикрывающий соглядатая неодолимой слабости. Когда рыба исчезла, ворон взмыл в небо к гонимым возрожденным ветром тучам, и, взяв внушительный крюк, вновь направился на поиски еды.

Лучи солнца внезапно прорвали пленку серости, осветив коматозный пейзаж; пролились дождем набежавшие тучи, и темно-бордовые маслянистые капли упали на землю: лист лопуха сгибался и трясся от мерных ударов; мелкими фонтанчиками поднимался пепел на дороге; появлялись красно-коричневые лужи, из которых отделялись тонкие струйки вязкой жижи, собирались в грязный ручей, и этим грязным ручьем стекали на обочину, бежали вдоль не успевшего послужить, недавно постеленного асфальтового полотна.

Вновь уносимый потоком, восседавший на пепельной подушке почти мгновенно растаявшей, бумажный комок, словно апрельский кораблик, продолжал свое путешествие.

Дождь иссяк, грузные тучи рассеялись, но солнце продолжало распускать отражающиеся всюду лучи. Повинуясь пронзительному дуновению ветра, игриво помахивая в воздухе ромбовидной, перисто-неровной пластиной, березовый листок, вдруг став нежданным попутчиком, филигранно приземлился в раскрытую складку бумажного комка, который будто воздавая должное, памятуя о собственном спасении из затопленной кишки канализации, осторожно скользил по течению, стараясь не кувыркнуться на повороте. Так они и плыли – живой березовый лист на скомканном куске целлюлозных волокон – огибая булыжники и свалившиеся с самосвалов доски, закручиваясь в устьях нескольких потоков, опасно заваливаясь на излучинах, стремясь за горизонт, за очередной вираж дороги, пока, разогнавшись на спуске, не оказались посреди расплывшейся миниатюрным морем широченной луже, где полученной при разгоне инерции не хватило, чтобы, добравшись до края, удариться о торчащий кусок асфальта и опрокинуться на сушу. Неловкий ветерок сдул новоприобретенного товарища, нечаянно утопив березовый листок, но не смог помочь выбраться из сложившейся западни; и до того замызганный бумажный комок беспомощно вертелся вокруг своей оси в самом сердце кратковременного водоема, а его плотное, частично покрытое лаком тело мало-помалу начало впитывать воду.

Тут бы ему и утонуть, растворившись на мелкие молекулы, исчезнуть в грязном омуте, но каждый действительно что-то стоящий в этом мире путь должен быть завершен, и в отчаянные моменты, когда крутая дорожка становится невыносимой и воображается решением глубокий обрыв, плутоватая вселенная подбрасывает в обыденную ткань мучительной повседневности крапленые карты случая, запуская в движение новый виток истории...

Пригородная маршрутка – бездушный, как любой электрический автомобиль, среднегабаритный микроавтобус, запрограммированный курсировать меж двух городов, бесцельно наматывающий километры в строго установленное время, слепо шарящий перед собой лазерными фарами – промчалась на скорости, подняв столб воды, и жерновами задних колес подхватила подразмокший листок, забивая бумажный комок среди грубых гряд протектора покрышки. Постукивая износившейся подвеской, поскрипывая и пощелкивая пустым прокуренным салоном, маршрутка снова и снова возвращалась на круг, спутанная зависшим автопилотом, посчитавшим отсутствие пассажиров следствием невыполненной задачи, заблудившимся в двоичных деревьях данных, отчего идиотично раскручивающим колеса и высаживающим батарею, о чем неустанно оповещал мерцающий сигнальный маячок.

Микроавтобус шел скоро, но размерено. Окружающий ландшафт менялся: лес отступил, обнажая тоскливый простор полей и подрагивающий мираж белоголовых гор; трасса расширилась, по сторонам ее то и дело мелькали затихшие мотели да опустевшие закусочные. Голубой указатель явил единственную цифру, и спустя одиннадцать минут монументальная гранитная стела приветствовала гостей города.

Зажатый бороздой колеса бумажный комок, истерзанный и потерявший выступавшие над впадиной протектора уголки, многократно провернувшийся от асфальта до тронутого ржавчиной подкрылка маршрутки, миллиметр за миллиметром съезжавший к плечу шины, на крутой развилке все-таки высвободился, выскочив на повороте из резинового плена, выпал и застыл на краю смотровой площадки, на той самой точке, с которой был сделан снимок счастливой улыбки, некогда стоявшей в нарядной рамке в ныне опустевшей квартире, застыл напротив догорающего города, и из его стертой рваной раны сочилась сиреневая кровь загубленных строк.

Электрический микроавтобус, тратя последние крупицы энергии, катился дальше по маршруту, к пустующей остановке, где сведенный с ума процессор направит его на новый цикл, но обессиленные колеса, зарывшись в грязи, на этот раз не подчинятся.

А у смотровой площадки потрепанный бумажный лист вновь рвался в небо. Поддерживаемый легкой ладонью знакомого порыва, доброго друга, провожающего в последний путь, он вознесся выше сияющих свечек небоскребов, держа в себе замызганные длинным путешествием, пропитанные пылью и гарью, терпкие, израненные строки написанного, но не отправленного письма, болезненно тяготящие, как сформированные, но не рожденные звуком слова, как неисполненное обещание, как неиспользованная возможность…

С любопытством выглянул из-за василькового занавеса поднебесья молочный месяц; зависли вдали, боясь нарушить торжественную тишину, суетливые грозовые тучи, несущие дождь и разбрасывающие гроздья фиолетовых молний.

Бумажный комок летел над выгоревшим полем в пылающий город – туда, куда и был создан попасть, туда, где его до последнего ждали, где заканчивался его путь.