Новая жизнь на новом посту

Она такое полубыдло, говорит, папа профессор и мама профессор, а сама водку хлещет, коза…

А он мне звОнит: если до десятого панелей не будет, я тебя…

Стой рядом и не дрыгайся, а то выдеру!

Лекс терпеть не мог первые часы после прилета домой. Потом ничего, но в аэропорту, до первой сигареты, хочется забухать. И вроде нормальный аэропорт, люди прилично одеты, не хуже, чем в точке вылета, женщины красивые. И очередь на паспортный контроль не диковина. Но вот лица в этой очереди. И разговоры. Хотя, может, и в других странах люди несут ту же злобную фигню, просто на английском или испанском звучит романтичнее.

Он подумал, что Лика уже точно проснулась. У них были не те отношения, чтобы слать поцелуи, как только самолет приземлится, но для звонка после прилета — вполне те.

— Привет, это я. Только что прилетел.

— Ой, привет, — милый голос. И правда обрадовалась. — Ты как?

— Нормально. Хочу тебя увидеть.

— Приезжай.

Прямо сейчас? Да. Сейчас не смогу, моя радость, у меня встреча с инвестором. А пообедать сходим? Конечно. Ты мое сокровище? Да.

Да. Нажимаешь отбой, оглядываешься, и ты уже не ссыльный в антиутопию — кругом люди как люди, герои своих романов, у каждого, наверное, есть кому звонить. И в сером небе серебряное пятно на том месте, где положено быть солнцу. И желтое такси подъедет через пять минут.

Только сев в машину, Лекс сообразил, что Пашке-то и не позвонил. Такси на его адрес заказал, а хозяина обрадовать забыл.

Пашка помог ему стащить рюкзак, обнял, хлопнул по лопаткам и сразу заторопился.

— Так. Вот тебе полотенце, хочешь, мойся, умывайся. Вот в холодильнике бык печеный, вот нож точеный, чеснок толченый… чеснока нет, вот хрен. Знай режь, в хрен помакивай да ешь. Кофе тут, джезва там. Сахара ты не ешь. Всё, хелп юрселф. Мне пора начинать.

Явив гостеприимство, Пашка утопал в комнату. Дверь щелкнула, закрываясь, потом снова открылась: «Ух-хура!» — крикнул Пашкин голос, и в коридор с ускорением вылетела кошка. Приземлилась на все четыре, подозрительно выпучила на гостя желтые глазюки. На кухню не пошла.

Пашка тем временем забубнил свою лекцию для школьников. Лекс и помылся, и побрился, и с удовольствием принялся за быка печеного: в самолете не кормили. А Пашка все читал.

Пашка, зоолог, сын зоолога, внук зоолога, жил в пафосном «университетском» доме на Ломоносовском проспекте. Мог бы продать квартиру и разбогатеть, но не хотел. Принимал гостей почти в любом количестве. Постил виды из окна, совершенно булгаковские (даром что район не тот). Но сейчас не было в московском небе ни закатного пурпура, ни тьмы со Средиземного моря. Все знакомые пейзажи смыло разбавленное молоко бесконечного снегопада.

В этой квартире они собирались начиная со второго курса. Анька, тогда еще Пашке не жена, и другие девы устраивали стол не пойми из чего. Анька пекла блины любой длины, жарила ломтики черного хлеба. Отличная пара, и дети у них хорошие. Но Лекс был рад, что Анька уже уехала в свою экспедицию. Некоторых вещей женщины не понимают. А другие вещи понимают слишком уж хорошо, не соврешь им.

Пашка за дверью вещал что-то про метаморфоз, ругался лярвами, пупами и метаболами, произносил и другие ужасные слова, латинские и греческие, которые Лекс слышал, но не понимал. И это полевое отделение еще говорит, что мы заумно выражаемся. Неужели есть юные энтомологи, которые все это слушают?.. Тогда, значит, не все потеряно.

Пашка остановился, спросил, возвысив голос, что-то о приспособленности. Комариный девчачий голосочек в зуме запищал в ответ, что-то добавил мультяшный тенорок, Пашка удовлетворенно заворчал.

Кошка вплыла на кухню, вспрыгнула на диванчик. Обнюхала протянутый палец, одобрительно моргнула. Обернулась к быку печеному, протянула лапу на стол. Лекс сказал «кыш». Кошка тут же отошла на дальний край дивана, села, насупив шерсть над глазами. Судя по выражению лица — ждала, когда гость осознает свою бестактность и предложит мясо.

Ухура. Пашка всегда любил фантастические сериалы, и Лекса прозвал Лексом то ли он, то ли Аня. Хорошо, что некоторые вещи не меняются. Они и сейчас ходили отмечать день рождения Окуджавы в известный дворик, сами пели под гитару и детей научили. Когда собирались, Пашка исполнял «В городе Понто-Дельгадо», «Восемнадцатый февраль» и «Я родился где-то под сосною, в телогрейке, с рыжей бородою…» Это не сантименты, сказал себе Лекс. Это не сантименты. Это знак, что мы еще здесь, что не кончились.

Борода у Пашки теперь не рыжая, а седая. И потолстел. Но в остальном мало изменился. Может, и мне отрастить бороду, чтобы выглядеть не так старообразно? Нет, Лике не понравится.

Лекс посмотрел на часы и пошел варить кофе на двоих. И точно, Пашка скоро появился на кухне.

— Так почему метаморфоз повышает приспособленность, профессор? — подхалимским голосом спросил его Лекс.

— На самом деле никто не знает… о, спасибо. — Пашка отхлебнул кофе, отрезал ломоть мяса, положил на хлеб, посолил и стал есть. — На самом деле никто не знает. Но принято говорить, что на стадии яйца питательных веществ не хватает для постройки сложно устроенного имаго. То есть взрослого насекомого. Ты кладку бабочки когда-нибудь видел? Они крошечные. Поэтому возникают промежуточные стадии, которые наедают себе питательные вещества. Не летают, не делают ничего сложного, просто ползают и едят. Мешки с зубами. Причем едят не какой-нибудь нектар, а дешевую и доступную пищу. Крапивку, если гусеница, водную всякую живность, если личинка стрекозы. Впрочем, личинка стрекозы довольно сложная. Но у нее метаморфоз неполный.

— Мы, в общем, тоже сначала только ползаем и едим. Потом некоторые становятся сложными, а некоторые так и помирают.

— Ну вот. Ты что, помирать собрался?

— Но-но! Я — сложный! И нет, пока не планирую. Паш, такое дело…

Пашка выслушал его.

— Жить там можно, но смысл? Живи здесь. Я завтра улетаю. Заодно проследишь за Ухурой и аквариумами, я тебе инструкции напишу. Там и воды-то нет, это тебе не штат Теннесси. А тут все удобства.

— Спасибо, Пашка. Но мне вон из города хочется. Не могу среди людей толкаться, устал. А то бы снял квартиру.

Ничего бы он не снял. Денег у Лекса было в обрез, однако на то, что осталось после оплаты медицинских счетов, не покрытых страховкой, можно протянуть на родине несколько месяцев. Если не шиковать и не арендовать жилье. Он надеялся на будущие поступления, но их надо было еще дождаться, по возможности никого не напрягая. Даже положительные решения на Руси принимаются небыстро. И занимать на неопределенный срок огромную квартиру Пашки и Аньки — пускай оба в экспедициях, но дочери будут заходить, неудобно… Нет, пустующий дом за МКАД — лучший вариант.

— Если приглашу туда Лику, не проблема?

И вот он специальный взгляд, каким счастливо женатый человек взирает на неисправимого холостяка.

— Эта твоя девушка? Сколько ей лет?

— Тридцать два исполнилось неделю назад. Я ей на день рождения акулку заказал.

— Кого?

— Акулу, мягкую игрушку. Синенькую такую.

Сказал и вспомнил плешивеньких песиков и котиков в гостевой комнате, где оставил рюкзак и чемодан, — бывшей девчонской. Обе дочери жили отдельно от родителей, с игрушками, наверное, играли внуки, когда их привозили. Машке, кажется, тридцати еще не исполнилось.

— Акулку, — сказал Пашка. — Стрекозел ты старый. Что у тебя с ней? Серьезно?

— У нас любовь.

— Угум. Если в деревню с тобой поедет, значит, любовь. Смотри: газ там есть, а вода, еще раз подчеркиваю, в колодце: зима-с. Мыться в баньке можно. Там далеко идти, помнишь? С барахлом не пройдешь, возьмите такси от станции.

Лекс был признателен ему за «возьмите». Он сам еще не был уверен, что Лика согласится.

— Спасибо, Пашка. Если твой дед-академик там жил, я уж как-нибудь.

— Это не мой дед, это Анин. Моего деда дача сгорела. А этот дом строил даже не дед ее, а пра… прапрадед. Не академик был, но тоже колоритная личность. Купец, прожил мафусаиловы годы, дожил до революции, в революции и сгинул. Но купцом стал не сразу, и дом этот, по легенде, сам рубил…

Лекс невольно взглянул на свой палец.

— Ух ты, а что с пальцем у тебя?

— Это я там дома рубил. Ну не рубил — из панелей собирал. Был разнорабочим на биостанции, между грантами. Топориком тяпнул.

— Разнорабочим. А сейчас ты там как, на каком положении?

— Больше ни на каком. Но у меня уже тут есть договоренности. (На самом деле нет, но будут.) Новая жизнь на новом посту.

— Так ты что, не получил позиции?

— Нет. Там как: на фулл-профессора желающих своих хватает среди нашей возрастной группы, а на низшие ступеньки — подрастают молодые.

(И хотя официально дискриминация по здоровью строго запрещена, повод уволить человека, который брал отпуск для терапии антителами, всегда найдется. Но об этом не будем.)

— Иммигрант не нужен, — сказал Пашка.

— Нужен, в крайнем случае, такой иммигрант, который соблюдает правила и не спорит. А я спорить люблю.

— Это точно. Любишь. С кем у тебя тут договоренности?

— Пока не могу сказать. Сейчас от тебя поеду к человеку одному.

— К большому человеку? Ну, смотри не спорь там.

Контора инвестора находилась в Сити, на сто каком-то этаже. Окна были во всю стену, мимо летел снег. Летел вниз обвалом, летел вверх у самого стекла. За окнами широко открывался серо-белый городской пейзаж, мелкий, спичечно-бисерный, как в иллюминаторе самолета. От снега даже река побелела.

Лекс сидел на стульчике для посетителей, слушал, как болтают в кофейной комнате мальчишки — клерки или менеджеры, кто они там.

— Хуавэи не вэребелс, это фактически та же гарнитура. А я хочу гоглы.

— Зачем тебе гоглы, это уже не тема.

— Сам ты не тема. У хуавэя матрица эконом-класс, памяти нет.

— Память нарастить можно. Я просто не понимаю, за что платить.

— Не понимаешь? Я тебе хапну, посмотришь.

— Ну хапни.

Лет в тринадцать, бывало, так же слушал взрослых, говорящих про автомобили и компьютеры, ловил каждое слово, хотел вставить свое и боялся, что будут смеяться. У Лекса очки были простые, аугменты не смог носить: от светящихся буковок перед глазами кружилась голова и начинал болеть лоб. После пятидесяти, пишут, привыкают только десять процентов.

Наконец появился сам. Сердце Лекса пропустило удар, и он разозлился на себя. Не хватало еще бояться. Ну не даст он денег и не даст, сам дурак. Что я, работу не найду?

Зайцев был небольшой седоватый человек, худощавый, интеллигентного вида. Решительно ничего страшного в нем не было. «Могу отчитаться за каждый мой миллион, кроме первого», почему-то вспомнил Лекс.

Прошли в переговорную, специально вызванный человек включил модный проектор. Эту презентацию Лекс рисовал долго. Мучился с расползающимися подписями, с картинками, которые так и норовили выехать за рамку. Прикидывал, сколько можно успеть сказать, прежде чем собеседник заскучает, что может быть непонятно и как отвечать на вопросы.

Дорожная карта, о да. Холмы, поля и перелески российского бизнес-ландшафта. Родные буераки и бездорожье, и стоячая вода, которая может стать денежным потоком, если спрямить здесь и здесь

Персональная диагностика, говорил он, это возможность. В стране есть люди, готовые платить за лечение, и есть препараты, которые могут вылечить. Но штука в том, что не каждый препарат подходит любому. Поэтому нужно генотипирование. Сейчас оно дорогое. Я знаю, как сделать дешевле. Вот потенциальный рынок, вот оценка прибылей (попросил друга из Вышки). Вот что нужно. Можно перепрофилировать отдел в существующем медицинском центре, но лучше создать свой. И при нем — исследовательский отдел и учебный центр, потому что потребуется квалифицированный персонал…

Он подошел к своим связям в «Криста Байотек» и почувствовал, что воздуха не хватает, и вдруг закашлялся. Черт. Таблетки не выпил. Вода в хрустально-отмытом стакане отдавала медью.

— Извините.

— Вы болеете? — спросил Зайцев. — Дышите тяжело.

— Ничего страшного. Устал после самолета, прилетел сегодня утром. Я продолжу?

— Я в целом понял, спасибо. Вам бы нужно лучше своим здоровьем заняться.

Лекс промолчал.

— Ладно. Я это обдумаю и свяжусь с вами, если вы не возражаете.

Ладно. И плевать на тебя, дядя. У меня еще четыре контакта на очереди. Меня в Сколково заждались. И еще кое-где.

Лика жила с родителями, после того как рассталась со своим гражданским мужем. Это трогательно молодило ее: «Мне надо маму предупредить!» Лекс повел ее в итальянский ресторанчик — заносим в графу «необходимые расходы». Женщинам надо предлагать еду, чтобы они не убегали и позволяли себя рассматривать.

Красивая Лика. И в жизни не хуже, чем на фото и видео. Лексова бабушка сказала бы — «как нарисованная». Бледно-смуглая, бледные губы — почти в тон коже, никогда их не красит, знает, что так лучше. А волосы черные, и глаза черные, и на шелковистой черной водолазке сверкают серебро и кристаллы модного ожерелья. За столом Лика сняла очки-ауги (тоже модные и с кристаллами), но не убрала — положила рядом с чашкой и все время косилась на них, как пьяница на рюмку.

Откуда взялась такая изысканная дальневосточная красота в наших широтах, Лика сама не знала или не хотела говорить. О своей работе тоже говорить не хотела. Никогда от нее не удавалось добиться внятного рассказа. Да, в одном проекте. Нет же, не модель, ты все перепутал, я ассистент фотографа. Временно.

Лике не понравилось, что Лекс приехал насовсем. По ее мнению, надо было оставить в Соединенных Штатах зацепки, потому что только там ученые могут нормально зарабатывать. Зацепки, так и сказала.

Может, правы умные люди? Не дело заводить отношения с девицей, которая годится в дочери. Постель — это равенство и «ты», а какое тут может быть равенство?

— Сейчас не прошлый век, — начал он. — Не так уж здорово там, и не так плохо здесь. Не хочу сказать. что здесь прямо отлично, но стало получше. А там окно возможностей сузилось. Поэтому надо что-то придумывать…

— Что тебе инвестор сказал?

— Сказал, что будет думать. Может, захочет бюджет срезать, тогда буду торговаться, объяснять…

— Ты совсем седой стал, — снова перебила Лика. И потом уточнила:

— У нас пожилым трудно пробиться.

— Ничего, я справлюсь, — ответил он. Что-то шло не так. Неужели из-за того, что я больше не в штате американского университета?

Лика порылась в сумке, вытащила красную коробочку.

— Я нюхну, ничего?

— Ты нюхаешь? — Он не хотел, но прозвучало осуждающе.

— Ты глупый, это снафф.

— Снафф? Что-то из Пелевина?

— Что-то из табака.

Нюхательный табак! Не знают уже, что и придумать, чего, по их мнению, раньше не было. Он смотрел, как она с сосредоточенной гримаской первоклассницы на уроке труда — только что язык не высунула — разравнивает кредиткой на телефонном футляре две узкие бурые дорожки, и преодолевал желание дунуть через стол. Выровняла, наклонилась, ловко шмыгнула одной ноздрей и другой. Коричневые сопли потом будут? Ах, отчего я не табак...

— Дай посмотреть, — попросил он, чтобы загладить свою ворчливость.

— Держи. Хочешь, попробуй.

Коробочка вроде как для мятных конфеток, но с акцизной ленточкой и угрожающим уведомлением в траурной рамке, как на настоящих сигаретах. Буквы мелкие, пришлось сдвинуть очки на лоб, и он заметил ее холодно-удивленный взгляд. Сочная вишня с ароматной клубникой.

— Спасибо. Я лучше по старинке, на улице.

Ветер не утихал, не давал разжечь зажигалку. Серый свет уже начал убывать. Грязные ломти утоптанного снега, сколотые с проезжей части, громоздились на газоне вдоль дорожки, ледяной бруствер тянулся до самого метро, как зубчатый хвост белого дракона. Да, это вам не Теннесси.

Выкурив полсигареты, он успокоился. Девушки вроде Лики не должны быть добрыми и хорошими. Они могут злиться, капризничать, давать понять, что ты не так уж и ценен, это входит в правила игры. Посмотрим, что она скажет, когда я получу финансирование. А играть надо на ход вперед, ты, дорогая, села за доску с гроссмейстером. Звать ее на дачу с собой сейчас не нужно. Угостить и распрощаться. И не говорить, куда поеду, пусть подумает.

— Ты будешь горячий коктейль? — спросил он, подходя к столику. — У них есть…

Телефон Лики громко заиграл что-то классическое, и незнакомый голос произнес на весь зал:

— Зая моя, привет.

Лика отключила громкую связь, приложила телефон к уху, отвернулась. Что-то в ее лице напомнило Лексу кошку Ухуру.

Таксист подвез его от станции до поворота с шоссе, но в проулок ехать отказался: «не выеду потом». Лекс кое-как дотащился до нужного места, дом еле узнал в сумерках — по флюгеру-махаону на крыше. Снег забился под джинсы, обжигал холодом ноги, правое колено тут же напомнило о себе. Калитку занесло до половины, откапывать ее не было ни возможности, ни необходимости. Он перевалил на ту сторону рюкзак и чемодан, потоптался в сугробе, утрамбовывая площадку, и сам перелез.

Участок уходил под снег, словно Китеж под воду. Вдоль дома торчали рядочком верхушки можжевельника, маленькие, как кукольные елочки. Дорожка даже не угадывалась. Лекс побрел к дому, проваливаясь по колено, шипя и сквернословя. Чемодан пришлось тащить на руках, как малое дитя. Что уж, отличная была идея привезти сюда Лику. Ее бы на руках не донес.

В доме было тепло и темно. Пахло уютно: шубами и тряпками, деревом и крупами, мешочками с мятой в шкафах, старой бумагой. Окошки, кроме кухонного, закрывали ставни, и он не стал их снимать.

Газ удалось включить с первой попытки, и стало еще теплее, можно снять куртку. Но сначала набрать снега в чайник и рукомойник. Нафиг колодец и нафиг баню, утром оботрусь снегом.

С собой у него был коньяк, банка сайры и лапша с глутаматами. Хлеба захватить не догадался, но в кухонном шкафчике нашлись какие-то галеты. Коньяку, потом горячий ужин и сериал в ноутбуке — что еще нужно? Только не писать сообщений Лике, как нажрусь.

Вот ты посадил деревья, вырастил детей (Марине никогда не жалел денег, пока она не вышла за Джошуа, давал столько, сколько просила). Домов построил даже несколько, чуть без пальца не остался. Выучился, поработал, отдал долги близким и родине за младенческую кашку и учебу в школе. Все, что нужно, узнал: что как устроено, что невозможно и что — сюрприз — возможно. Чего хочу сам. Все мог бы сделать правильно, и тут мне говорят, что жизнь не начинается, как следовало бы, а кончается. Седина, сердце, суставы. Девушки не любят, финансовые гении смотрят скептически. Дурацкие стволовые клетки вместо того, чтобы обновлять организм, разрушают его и убивают. И окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.

Это же против всех законов природы и логики. Столько лет расти, учиться, умнеть и затем все это выбросить вместе с испорченной тушкой. Должен быть другой финал. Да шут бы с ними, с девушками, главное — что лечение прошло успешно, деньги выбросил не зря, стволовым клеткам ума вогнали…

Загрузка затормозила, потом экран позеленел и по нему запрыгали динозавры. Нет связи. Как так, блин, все же было нормально!

Черная коробочка обнаружилась в углу под потолком. Мигала она огоньками явно не в том ритме. У стены стоял ларь, и Лекс полез на него, чтобы выдернуть и воткнуть розетку.

Под ногой хрустнуло, в ответ что-то хрустнуло в ларе, Лекс с матерным воплем спрыгнул на пол.

Вот тебе и интернет. Что хозяевам теперь скажу?

Зеленый дощатый ларь с навесным замочком на вид большой ценности не представлял. Сломалась доска в крышке, оторвалась накладка с замком.

Лекс откинул крышку, сел на пол и посветил себе телефоном. Так и есть. Толстая тарелка с синими поселянами, верхняя в стопке, — пополам. Остальное вроде целое. Вышитые салфетки с кисточками по краям. Жестяная коробка с потемневшим рисунком в стиле модерн — пенное море, горделивая русалка с багровыми виньеточными кудрями, золотые двуглавые орлы и надпись «Товарищество А.И.Абрикосова С-ей». В коробке пуговицы. Пачка нежно-голубых хирургических масок времен Пандемии. Старые куклы — псевдобарби и квазивампирка, растрепанные и в обносках, как бабы-яги. Непонятный гаджет с четырьмя кнопками и маленьким экранчиком, не то часы, не то диктофон, с клипсой для пояса. А это еще что?

Перешел под лампу, снял очки, чтобы рассмотреть получше. Небольшая, длинненькая коробочка, металлическая, может, даже серебряная. На крышке тонкая гравировка: череп без нижней челюсти лежит на плите, разглядывает пустыми глазницами бабочку, сидящую на лобной кости. Надпись в рамке с завитушками. Не английский и не латынь. Не немецкий, но что-то вроде.

also lango so wir hie lebin

got habit uns selbwala gegibin

По стенкам коробочки идет другой узор: дорога под купами дерев, на ней путники величиной с муравьев, карета с ноготь. Донце гладкое, с четырьмя ножками и неразборчивым клеймом. Знает ли Пашка, что у него на даче валяется такой антиквариат?

Лекс осторожно пошатал крышку, снял. Коробочка не была пуста. Дно ее покрывал порошок, светло-коричневый, мелкий, как тальк. Вот это номер. Снафф?

Осторожно потянул носом — пахло табаком и еще чем-то томительным. Табак с розовым маслом и бергамотом, пишут в книжках. Очень просто, под тугой крышкой запах мог сохраниться.

Он захватил щепоть порошку, потер между пальцами. Занюхать, что ли, вместо сигареты? И не тащиться на холод, и не дымить здесь, не прованивать Аньке обои и одеяла… Вот так и возникают хипстерские привычки.

Строить дорожки на телефоне кредиткой он не стал, еще чего. Сделал, как в книгах: насыпал порошок на руку, на треугольник под большим и указательным пальцем, и аккуратно втянул сначала левой ноздрей, потом правой. Так поступаем мы, старички с табакерками.

В голову дунул холодный ветер, просквозил мозги, ударил в череп изнутри (точно, там еще и ментол). И свет в комнате стал ярче.

Лекс хотел подняться, найти какой-нибудь лист бумаги для фона, чтобы культурно сфоткать табакерку и послать Пашке. Но понял, что не может. Он сидел и думал о том, что надо встать, и не вставал. А выпил всего ничего, доза детская.

Лампочка горела все ярче. Спохватившись, он выключил фонарь в телефоне, но темнее не стало, свет прибывал. Сейчас она вспыхнет и перегорит. Или это не лампочка, а у меня в глазах. Вспышка и тьма, так, говорят, бывает перед инсультом. Или у предков табак был ядренее, или это не табак. А, например, толченые мухоморы. Или яд от короеда. Зоологи-ботаники потомственные, кто знает, что они могли тут насобирать. Что за дурацкая была мысль это совать в нос, вот идиот я.

Мятный холод достиг грудной клетки, он начал дрожать. И не поможет никто. Пашка улетает на Мадагаскар. А больше никто не знает, что я тут. Надо было испугаться, но не получалось.

Становилось все холоднее. Сердце, кажется, останавливалось. Нет, билось, но странно медленно. Надо лечь, чтобы не грохнуться. И написать Пашке. Или позвонить.

Он повалился на тахту. Снова приподнялся, дотянулся до вешалки на стене, кажется, оборвал ее, навалил на плечи телогрейку, а на ноги дутую куртку. Теплее не стало — холод окутывал тело, как будто он упал в сугроб. Сатиновая подушка тошнотворно-сладко воняла сеном. Свернувшись калачом, Лекс поднес к лицу телефон. Медленно, медленно, целый час открывал входящие, искал Пашку. Ткнул пальцем раз, другой — экран не отзывался. Свет в доме начал меркнуть, стал желтым, янтарным, коричневым. Было холодно, но он вытянулся, чтобы легче было дышать, и холод куда-то исчез. Руку с телефоном опустил на грудь и некоторое время еще видел свечение экрана в коричневой мгле.

Глаза открылись не с первой попытки, ресницы слиплись от какой-то дряни. Расклеив один глаз, Лекс увидел потолок с пятнами сырости. Сердце не ощущалось — он положил ладонь на ребра, послушал, но все там стучало исправно. За окном светило солнце, щели в ставнях показались яркими, как электросварка, и он опять зажмурился.

Вот я здоров дрыхнуть. Вот это табачок в табакерке, спасибо, что живой. И где была моя голова, когда я это сделал? Если Алиса понюхает из коробочки, на которой нарисован череп и написано по-немецки «яд», состояние ее здоровья может ухудшиться. А может, я не спал, может, это был обморок? Кардиолог предупреждал...

Черт! Я же отправил сообщение Пашке, и сейчас примчатся спасатели, клепаный стыд! Или не отправил? Вообще, который час?

Телефон на прикосновения не отзывался, был безнадежно мертв и засыпан какой-то шелухой, пленками, лузгой, она электризовалась и липла к корпусу. Лекс поднялся, не надевая очков, нашарил зарядник. В шелухе были его руки, что-то кололось под свитером. То ли с ватника насыпалось, то ли подушку порвал? А воды-то нет.

Хотелось есть, пить и… нет, курить — нафиг! Никакого больше табака, ни в каком виде. Сайра засохла и пованивала, коньяку, понятно, ничего не сделалось, светился янтарным и коричневым. В солнечном луче плясала пыль.

Лекс собрался с силами, встал, прошел на кухню. Попил кипяченой воды из чайника и выглянул в окно. Снег за ночь растаял, участок пестрел черно-зелеными пежинами. Солнце стояло за домом, и тень от можжевельника голубела на снежном островке.

Тени. Что-то с этими тенями было неправильно. Настолько неправильно, что…

Он схватил телефон, оторвал его от зарядки. Сам не знал, что хотел найти. Нажал кнопку включения — и замер. Потом сел на тахту.

Кончик большого пальца был на месте, ноготь только еще не отрос.

Он отчетливо видел свою руку на любом расстоянии от глаз. Каждый волосок. И мелкие буквы в газете для садоводов, что валялась на полу, при этом тоже видел.

А еще он увидел отражение своего лица в черном экране телефона. Как видит из-под воды камуфляжная двухвостая тварь— другую тварь по ту сторону водного зеркала, похожую на нее и не похожую, исполненную очей и крылатую.

Хотя бы волосы остались седыми, и на том спасибо.

Фото на обложке: Wikimedia CC-BY-SA-4.0