Новая уборщица (часть 1)

В предпоследний рабочий день перед отпуском Милочка уже находилась в состоянии, которое отдел кадров обычно называет «мысленно отсутствует, но числится». Документы были подписаны, чемодан — наполовину собран, а голова жила в городе, где музеи открываются раньше офисов и закрываются позже совести.

По дороге в институт она зашла в небольшое кафе рядом с административным корпусом — место нейтральное, пригодное для ожиданий, сомнений и кратковременных решений. Она заказала кофе с многообещающим названием «Рафф’оэлло», справедливо полагая, что отпуск должен начинаться хотя бы со вкуса белой карамельно-кокосовой пенки, если уж не с географии.

За соседним столиком сидела девушка. Перед ней лежала тетрадка — не для вида, а для работы, — рядом телефон, с которого она методично, без надрыва, но и без особой надежды обзванивала номера, аккуратно делая пометки.

— Да, здравствуйте… я по поводу вакансии мойщика посуды… да, спасибо.
— Здравствуйте. Нет, опыта нет…
— График любой…
— Скажите, а у вас вакансия уборщицы?

Слово «уборщица» прозвучало у неё спокойно, без паузы и внутреннего сопротивления, как один из равноправных вариантов существования. Именно на этом месте Милочка и навострила уши.

В памяти мгновенно всплыл отдел кадров с его годовой эпопеей: приходящие и исчезающие кандидатуры, торги за часы, трагические вздохи и неизменное, почти ритуальное: «Ну никак… ну совсем никак…»

Вспомнились и сегодняшние ахи, и охи, и особенно стенания кадровицы, сопровождавшие подпись под отпускным приказом:
— Мила, ну как же мы тут без вас…

Милочка сделала то, что делала всегда, когда реальность ненавязчиво, но настойчиво подсовывала ей решение. Она просто подсела к девушке за столик.

— Простите, — сказала она легко, как будто речь шла о соли или сахаре. — А может, вас заинтересует вакансия уборщицы? Тут совсем рядом. Буквально через дорогу. Институт, центр, место… своеобразное, но стабильное, люди интеллигентные. Вас бы это заинтересовало?

Девушка посмотрела на неё внимательно, без удивления, словно этот вопрос уже был где-то записан, просто озвучен не тем человеком.

— Да, — сказала она после короткой паузы. — Конечно. Мне подходит любая работа.

Милочка уже набирала сообщение кадровице: «Вы на работе? Я сейчас приведу новую уборщицу».

Через несколько минут они уже стояли в отделе кадров.

Кадровица сначала посмотрела на девушку, потом на Милочку, потом снова на девушку, и в этом взгляде было всё: усталость, безысходность и слабый проблеск профессионального счастья.

— Мила… — осторожно начала она, понизив голос. — Где ты её нашла?

— Да вот прямо на улице, — так же спокойно ответила Милочка, как будто речь шла о потерянной варежке.

— Меня зовут Люся — пискнула девушка. Имя показалось Милочке странно созвучным, но в предпоследний день перед отпуском подобные мысли принято откладывать.

Документы оформили удивительно быстро, без привычных уточнений и попыток «вернуться к вопросу позже». График подошёл сразу, зарплата неожиданно никого не напугала, а фамилия легла в журнал так, будто всегда там была, просто раньше её не замечали. Девушку, кстати, звали Люся. Имя показалось Милочке странно созвучным, но в предпоследний день перед отпуском подобные мысли принято откладывать.

Когда новость разошлась по корпусу, Петрович, как и следовало ожидать, попытался выразить сомнение по поводу появления в институте неизвестной личности, однако не успел даже развить мысль, потому что Лариса Павловна, не поднимая головы от накладных, произнесла раз и навсегда:

— Вам-то какая разница, кто будет мыть пол?

Вопрос повис в воздухе, не предполагая ответа.

Перед самым уходом Милочка обернулась уже почти отпускным человеком и сказала тоном, который не предполагал обсуждений:

— Люсю беречь. Можете даже расстелить ей красную ковровую дорожку и приготовить опахало.

— От мух? — осторожно уточнил Петрович.

— От злобных взглядов, — отрезала Милочка. — Относиться к ней с уважением и теплотой. Потому что других вариантов того, кто будет выносить ваш мусор, нет и не будет.

Никто не стал возражать.

Милочка уезжала на машине рано утром, когда город ещё не решил, просыпаться ему окончательно или сделать вид, что это временно. Дорога тянулась ровно, без сюрпризов, и интернет вёл себя так, словно уважал её решение не отвлекаться. Ни сообщений, ни комментариев, ни привычного потока новостей — только навигатор и редкие указатели, скользящие мимо лобового стекла.

Где-то за городом она всё же сделала один-единственный снимок: дорожный знак с перечёркнутым названием населённого пункта, уходящий назад, почти растворяющийся в перспективе.

Подписи не было.

Сторис появилась и осталась без пояснений, как уведомление о факте, а не о событии.

Начало — чего именно, никто не понял, да, возможно, и не должен был.

В институте тем временем начинался первый рабочий день Люси.

Она появилась без опоздания, но и без той демонстративной пунктуальности, которую обычно используют новенькие, чтобы закрепиться в пространстве. Не торопясь, не задерживаясь, она вошла в корпус, отметилась у вахты и, не задавая вопросов, приступила к работе.

Сразу стало заметно, что она не следует привычному алгоритму.

Не начала со второго этажа, как это делала Милочка, всегда оставляя кабинеты директора и заместителей напоследок — не из страха, а из внутренней дисциплины.

Не откладывала «сложные места» к концу дня, как это было заведено годами, и уж точно не выстраивала маршрут с учётом настроения злобной главбухши, которую Милочка предпочитала переносить на самый вечер, когда силы у всех были уже на исходе.

Люся мыла там, где оказывалась.

Иногда — в коридоре, иногда — возле двери, которую редко открывали, иногда — в помещении, где формально уже было чисто.

Складывалось ощущение, что она ориентируется не на грязь, а на что-то другое, менее очевидное и потому не поддающееся формулировке.

При этом нельзя было сказать, что она нарушает порядок. Полы были вымыты, ведра — убраны, инвентарь — на месте. Просто порядок оказывался не привычным, а каким-то… смещённым.

Несколько сотрудников ловили себя на том, что видят Люсю не напрямую, а боковым зрением, и каждый раз — в неожиданном месте. Она не мешала, не привлекала внимания, не вступала в разговоры, но при этом всё время оказывалась там, где через несколько минут кто-то проходил или задерживался дольше обычного.

— Ходит правильно, — сказал кто-то вполголоса, не имея в виду ничего конкретного, но сразу получив внутреннее согласие слушателя.

Под конец дня странность оформилась.

Карточку нашёл младший научный сотрудник, тот самый, который обычно ничего не находит. Она лежала на подоконнике в коридоре второго этажа, аккуратно, как будто её положили, а не забыли. Карточка была плотной, с изображением метлы, стоящей возле двери, и без подписи, словно подпись была излишней.

Он покрутил её в руках, попытался вспомнить, откуда она могла взяться, но ни лекции, ни семинары, ни чьи-то шутки в памяти не откликнулись. Карточка не вызывала тревоги, скорее — лёгкое недоумение, и потому была убрана в карман, чтобы «потом разобраться», что обычно означало — не сейчас.

В этот момент Люся, проходя мимо, кивнула ему — вежливо, почти незаметно, как кивают человеку, с которым уже всё согласовано.

Первый рабочий день закончился без происшествий, жалоб и замечаний.

Институт закрылся ровно, свет погас по графику, и только ощущение слегка сдвинувшегося порядка осталось висеть в воздухе, не оформляясь в мысль.

А сторис Милочки с перечёркнутым названием города продолжала висеть в ленте, не поясняя, что именно началось, и почему именно сейчас.

В следующие два дня Милочка почти не выходила в сеть напрямую, зато время от времени появлялись рилсы — аккуратные, выверенные, явно собранные с помощью ИИ, но с той степенью наивной дерзости, которая делала их похожими на случайность.

Первым был ролик, где она, улыбаясь слишком спокойно для такого контекста, входит в раскрытую пасть макета челюсти мегалодона, и подпись под видео звучит так, будто это не шутка, а констатация:

«Иногда полезно посмотреть, что тебя могло бы съесть».

На фоне этого, в институте Люся в тот же день неожиданно начала с лестничного пролёта между этажами — места транзитного, нерабочего, обычно выпадающего из любого уборочного маршрута, — и мыла его особенно тщательно, словно именно там проходила граница, которую следовало обозначить. Сотрудники, поднимаясь и спускаясь, ловили себя на странном ощущении: идти стало легче, хотя объективно ничего не изменилось.

К обеду появился второй ролик.

Фигурка тихоходки, одетой в космический комбинезон и увеличенная до гротескных размеров человеческого роста, медленно летела в чёрное космическое пространстве, наложенном ИИ так убедительно, что граница между макетом и космосом исчезала. На заднем плане — метеорит, превращающийся во вспышку, планета Земля, рассыпающаяся на части, и надпись, появляющаяся ровно на долю секунды дольше, чем комфортно:

«Все умрут, а я останусь».

В институте в это время Люся работала так, будто пространства стали неравнозначными. Она пропускала кабинеты, где обычно начинали день, и задерживалась в подсобках, архивных углах, возле старых шкафов с оборудованием, давно списанным, но почему-то всё ещё хранимым. Там она не просто мыла полы — она расставляла предметы иначе, не меняя их количества, но словно уточняя их присутствие.

Одна из лаборанток позже скажет, что в архиве «стало как-то… выносимо», хотя до этого она и не подозревала, что там было тяжело.

Третий ролик появился ближе к вечеру.

Он был самым спорным: вскрытие якобы инопланетного существа, стилизованное под старые документальные съёмки, с нарочито зернистым изображением, медицинскими инструментами и отсылками к сериалам про Розуэлл, которые узнавались не сразу, а только если присмотреться. Подписи не было вовсе, только нейтральный эмодзи, который можно было трактовать как угодно.

В институте в этот вечер ничего не произошло. Именно это и насторожило.

Люся была на виду меньше обычного, хотя объём выполненной работы оказался даже больше, чем в предыдущие пол дня. Полы были вымыты, мусор вынесен, поверхности протёрты, но никто не мог с уверенностью сказать, где именно она сегодня работала, потому что воспоминания об этом не складывались в последовательность.

Петрович отметил про себя, что весь вечер не слышал привычных жалоб, и это показалось ему не облегчением, а нарушением равновесия.

Кадровица, обычно чуткая к подобным сдвигам, в этот раз ничего не заметила, зато младший научный сотрудник вдруг вспомнил про карточку в кармане и обнаружил, что она исчезла, не оставив ни следа, ни чувства утраты, словно её там и не было.

Вечером, когда институт закрылся, а сторис Милочки продолжали жить своей музейной, слегка апокалиптической жизнью, стало ясно лишь одно: порядок сохранялся, но перестал быть привычным, а совпадений накопилось ровно столько, чтобы о них пока не говорили вслух.

Продолжение следует…