Новенький

Этот семисменок ничем не отличался от предыдущего. Такие же скучные собрания на заводе. Такие же натянуто-улыбающиеся лица ликвадиторов, и речь старшего: «Стань добровольцем! Получи усиленный паёк, вступи в ряды ликвидаторов! Защити Гигахрущ от ужаса самосбора!». В нашем блоке каждый цикл одно и то же.

И, наверно, я мог бы сказать, что ненавижу рутину, так же, как и все жители ячеек с №800465 по №800471, но это не было бы абсолютной правдой. Особенно, если не в курилке, или не для того, чтоб поддержать разговор за общим столом. Я жил, как и все в Гигахруще, а в школьном блоке учили, что коммунист не должен врать. Хотя бы себе.

Стоит мне только задуматься о том, что смена не начнется за станком, на котором я семисменок за семисменком высверливаю в разноцветных пластмассовых кругляшах тонкие отверстия, стоит только представить, что вместе с лифтоходцами отправляюсь куда-то за тридевятьэтаж, или с ликвидаторами бреду устранять последствия самосбора, как моё сердце противно сжимается. Детские мечты остались мечтами. И пусть я скучаю, за перечитыванием книг о В.И. Желенине, и с нетерпением жду, когда вновь окажусь за гермодверью внутри ячейки №800467, но в этом весь я!

Скука, завод, смены, талоны, порции концентрата, объятия жены и вопросы, на которые она знает ответы: я не хочу что-либо менять! Мне хорошо без геройства, борьбы с чернобожниками или за увеличение выработки нормы! Я видел, какими возвращаются (если вообще возвращаются) из экспедиций по заброшенным этажам!

Иногда, конечно, я себе позволяю акт творчества, или как говорит цехком – волюнтаризма. При изготовлении изделия пластмассового малого ГОСТ 15470-70 нет-нет, да просверлю ни два отверстия, а три, или не четыре, а пять. Выбраковка редка, и не скрою – всегда приятно видеть, как комсомолки делают из таких пуговок сережки или подвески. Партийные громко не возражают, да и я не перегибаю гермозатвор.

***

В третью смену профсоюзное собрание закончилось в шесть. Я собирался отоварить талоны на концентрат стандартный «белый» и «кофейный» по случаю премии, но не успел добраться до автомата, как вдруг весь коридор заполнил оглушительный вой сирены.

Запах сырого мяса ещё не успел распространиться по блоку, а я, вслед за другими такими же бедолагами, уже стремился домой, за надёжную гермодверь. Лучше семисменок просидеть в закупоренной ячейке, чем попасть под самосбор – это каждый житель Гигахруща усваивает смолоду.

Повезло. Надсадный рёв сирен, судорожные удары в герму, как и невнятные голоса, слышались не так уж долго. И трёх часов не прошло, но после характерного стука и команды кого-то из ликвидаторов, оповещающей о том, что последствия самосбора устранены, я решил подождать ещё немного. Сам не знаю зачем.

Лена – моя жена – поторапливала, мол, может, еще не весь «кофейный» разобрали, иди, попытай счастья, но я всё никак не хотел поворачивать затвор. Ноги не шли, как я не пытался внять голосу разума и последовать совету супруги.

Может, не зря ждал! Три ячейки рядом с нами теперь представляли собой сплошную стену затвердевшего пенобетона, уже и закрасить успели, как и сплошную стену в нашем блоке – темно-зеленой жирной и плохо сохнущей краской. А лифтовой шахты на привычном месте точно никогда и не существовало! Зато лестничный проём зиял чернильной тьмой на расстоянии вытянутой руки. Такого точно не было прежде на нашем 724 этаже!

«Перестройка?» – пронеслось в голове.

В школьном блоке нам рассказывали, что раз в несколько циклов, а то и в гигацикл, такое случается. Не со всеми блоками и не всегда, но забросить жилую ячейку может далековато, и хорошо, если через этаж-другой. Нужно было немедленно выяснить, где мы, но язык точно прилип к нёбу, а тело не слушалось.

– Ну, чего там? – нетерпеливо окликнула Лена.

А я не мог ни ответить ей, ни запереть чёртову дверь.

И когда Елена сделала первый шаг, я почувствовал едкую горечь и жгучий, всеобъемлющий стыд. Но все эти чувства не успели толком раскрыться, поскольку тёмный до этого провал лестничного проема озарился ровным теплым электрическим светом, будто кто щёлкнул рукой по выключателю. И навстречу нам, удивлённым и онемевшим, шагнул незнакомый, странно одетый мужчина, смоливший удивительного качества папироску. Это я понял, поскольку почувствовал запах и увидел сизый, а не обычный – горело-коричневый дым.

– Вы уж простите, соседи, не сдавайте меня совету дома, а? Жена гоняет курить на лестницу, а совет ругается на задымление, а уж если с балкона «чинарики» на газон падают – тушите свет! Ну, ни в службу, а в дружбу, не пишите в домовой чат, лады?

Лена как-то сразу начала оседать, и я едва успел подхватить, когда её колени коснулись бетонного пола. Уж не помню, как втащил в ячейку, крутанул штурвал на гермодвери, перенёс на кровать…

Наверное, ликвидаторы скоро и у нас побывают, ведь ни я, ни Лена не заметили, как фиолетовый туман просочился из-под рассохшегося уплотнителя. Ведь собирался я его поменять, но всё думали, что ещё немного протянем, что талоны лучше на обувь сберечь…

… Желенин знает, сколько времени прошло, прежде чем Лена открыла глаза, как долго я гладил ее по волосам, обнимал, осыпая мелкими поцелуями шею, пахнущую знакомым мылом ГОСТ 90-89. Я надеялся, что мы проснёмся, услышим сирену, стук ликвидаторов, и всё это окажется сном и никакой «перестройки» не будет.

Но реальность оказалась страшнее. На нашей привычно серой бетонной стене, к которой была привинчена книжная полка, теперь зиял огромный провал, обрамленный белым пластиком. Он не был сплошным, дальше располагался ни то отполированным плексиглас, ни то стекло, как в некоторых коридорах, а за ним с каждой минутой становилось все светлей и светлее. Слышались странные звуки, и можно было различить непонятные конструкции, имеющие неровные черно-коричневые балки в своем основании, увешанные трепещущими разноцветными тряпками.

Нам особенно отчётливо были видны багряные и жёлтые тряпки.

– Вов, – тихо проговорила Лена, вытирая набежавшие слёзы, – мне бабушка в книжке такое показывала. Когда мне лет пять было.

– Думаешь, мы уже умерли? – спросил я, ни что уже особенно не надеясь.

– Не знаю, Вов. Но, вроде бы, это называется «улица», а эти разноцветные штуки – «деревья».