Новое будущее 5

Прошла неделя после штурма офиса.

Внешне всё вроде бы улеглось. Государство резко сдало назад, как я и ожидал. В новостях сначала попробовали сделать вид, что ничего особенного не произошло, потом быстро поняли, что при нынешнем интернете и количестве утечек это бесполезно, и начали работать своей привычной тяжёлой логикой: замыливать формулировки, чистить ролики, гасить особенно тупых говорящих голов и уводить акценты в сторону “неудачного локального инцидента”, “превышения на местах” и прочей чиновничьей вони, которой обычно прикрывают момент, когда реальность прилюдно дала системе по лицу.

Получалось у них так себе. Но и до полноценной истерики дело не дошло.

Офис уже снова жил почти в обычном ритме. Почти. В больнице поток только рос. После всей этой истории — и после того, как в новости утекли барьеры, стрельба, перевёрнутые машины и всё прочее — АМОКС окончательно перестал быть для людей просто частным медицинским центром. Теперь это было место, где действительно знают, что делают. Где лечат. Где держат. Где могут отбиться даже от тех, кто сам привык приходить первым и брать.

Красиво.

И очень паршиво, если смотреть на это не как на повод для внутреннего удовлетворения, а как на стратегическую картину.

Потому что за эту неделю я впервые за долгое время поймал себя на неприятной мысли: я начал отставать.

Не слабеть. Не терять контроль. Хуже. Я начал отставать от собственного темпа. Слишком много времени уходило на удержание уже построенного. На больницу, на охрану, на давление сверху, на публичную линию,на цифру, на бесконечное тушение пожаров. Каждый из них по отдельности важный, но вместе они жрали главное — время на следующий шаг.

А новых шагов в последнее время было слишком мало.

Да, соцсеть вышла. Да, АМОКС запустили. Да, школа операторов работает. Да, медицинский центр уже держит полстраны на нервах и надежде одновременно. Да, охрана выросла в нормальный контур. Да, я начал давить государство так, как раньше вообще никто бы не подумал, что частный человек может его давить.

Но это всё уже сделанное. Уже запущенное. Уже живущее своим ходом.

А нового почти нет.

И это просто раздражало.

Я сидел дома в кресле у окна и уже который час смотрел то на телевизор, то на телефон с новостями, то просто в темноту за стеклом. На экране шли обычные для этой эпохи помои: сводки, обсуждения, аналитика, чужая тупость, страх, умные лица, пытающиеся объяснить новую физику мира тоном человека, открывшего три статьи и решившего, что теперь он пророк. Мне всё это уже давно было почти неинтересно. Главное я и так знал: фон растёт. Неравномерно, но растёт. Уже не только здесь. В других странах тоже скоро полезут трупы, если ещё не полезли. Ошибочные операции, первые внутренние разрушения, первые стихийные ядра, первые дураки, решившие, что смогут взять силу нахрапом.

И вот тут самая неприятная мысль за последние дни наконец встала в голове окончательно.

А что если я слишком сильно изменил ход истории?

Это была не новая мысль. Она уже мелькала раньше, где-то по краю. Но раньше я её отгонял. Некогда было раскладывать красивые теории, когда надо было в прямом смысле выжигать гниль из людей, собирать команду и строить опору с нуля. А сейчас, когда после штурма впервые образовалось несколько дней относительного затишья, она пришла уже не как кусок фона, а как полноценная проблема.

Я слишком сильно ускорил процесс. Слишком рано запустил знания в мир. Слишком рано собрал сильный центр. Слишком рано вытащил в публичность медицину, операторов, цифру, структуру. Слишком рано заставил государство проснуться. И если я действительно раскачал историческую линию сильнее, чем думал, то некоторые вещи могли сдвинуться не на год-два, а на десятилетие.

В прошлой линии вторжение пришло в тридцать шестом. Но это не значит, что оно обязано было прийти именно тогда. Это значит только, что в той линии человечество дозрело до ответа пустоте к тому моменту. А здесь я вытащил ТИ-эпоху вперёд. Здесь я уже дёрнул мир за нитки намного раньше. Здесь Россия просыпается раньше. Здесь цифровой контур другой. Здесь медицина другая. Здесь по миру уже пошли слухи о новой физиологии. Здесь я сам уже стал маяком.

И что, если всё это сдвинуло не только внутреннее развитие Земли, но и момент, когда на нас обратят внимание?

Не обязательно. Не факт. Просто теория. Очень неприятная теория, на которую пока нечем опереться как следует. Но если они прилетят не в тридцать шестом, а, скажем, в двадцать шестом, Земля сдохнет ещё быстрее, чем в прошлый раз. Тогда человечество даже не успеет нормально упереться. Ни орбиту собрать как надо, ни промышленность перестроить, ни ТИ превратить в систему, ни вырастить костяк новых операторов, ни нормальные школы, ни новые материалы, ни настоящие корпорации войны.

Тогда это будет не длинное отступление с шансом на ответ, а просто планомерное истребление.

Я провёл ладонью по лицу и в этот момент услышал шаги.

Лиля вошла тихо, без своих обычных шуточек с порога, посмотрела на меня и почти сразу поняла по лицу, что я опять ушёл куда-то слишком глубоко.

— Всё совсем плохо? — спросила она.

— Не мешай думать.

Она подошла ближе.

— Я просто рядом.

— Лиля, не надо. Я серьёзно. Не мешай.

Она ещё секунду на меня посмотрела, потом вздохнула, подошла вплотную и просто села ко мне на колени боком и закинула ножки на подлокотник, как будто это вообще не требовало отдельного разрешения. Одной рукой обняла за шею, другой устроилась у меня на груди и затихла положив голову на плечо. Без своих обычных игр, без наглых комментариев, без попытки специально меня размягчить. Просто прижалась и осталась.

Я машинально положил ладонь ей на головку и начал медленно гладить по волосам, а второй обнял за талию и прижал к себе.

Как ни странно, это действительно помогло. Мысли не исчезли и не стали легче, но пропал лишний внутренний скрежет. Раздражение осталось, но суета ушла. И из этого раздражения уже начали нормально собираться решения.

Если мировой поток людей в перестройке действительно пойдёт, нельзя, чтобы весь он бил в одну точку внутри России. Иначе страну просто разорвёт. Сначала единицы, потом тысячи, потом десятки тысяч, а потом, если всё покатится по худшему варианту, и миллионы. Потому что для человека, у которого внутри растёт что-то непонятное, который видел, как кто-то умер после операции, а по слухам где-то далеко есть место, где умеют не убивать, выбор очень простой. Он поедет туда любой ценой.

А если на границе найдётся очередной имбецил, который решит, что это надо жёстко пресечь, и начнёт просто расстреливать толпу, дальше всё покатится уже по самой грязной схеме. Сначала стрельба, потом резня, потом международный ор, потом внутренний раскол, потом границу начнут не переходить, а брать штурмом. А если разорвут Россию, то разорвут и меня. Я здесь. Мои люди здесь. Моя база здесь. Если здесь всё пойдёт по швам, никакая красивая автономность меня не спасёт.

Значит, хотя бы одну главную угрозу нужно выносить наружу.

Нужен ещё один большой медицинский центр. Но уже не здесь, а в другой стране. Отдельный узел, отдельная опора, отдельный фильтр, чтобы часть будущего давления снималась не с Ростова и не с России, а перераспределялась вовне.

Лиля чуть шевельнулась у меня на руках и тихо спросила:

— Проблемы?

— Да.

— Где?

— Здесь. Заграницей. Везде. В этом и проблема.

Я продолжал гладить её по волосам и думал дальше. Сам я не могу просто приехать в условный Катар, Эмираты или ещё куда-то и сказать: здравствуйте, у меня тут новая эпоха, давайте я у вас медицинский центр построю, а потом к вам толпы мутирующих мигрантов поедут. Меня либо пошлют, либо попытаются взять под контроль, либо согласятся, но сразу на своих условиях — со своей охраной, своим владением, своими людьми и своей политической рамкой. А это сразу убивает смысл.

Значит, приходить первым должен не я. Нужно, чтобы пришли ко мне. Когда у них начнутся свои трупы, свои ошибки, свои первые тяжёлые случаи, свои внутренние истерики и местная медицина начнёт захлёбываться так же, как захлёбывалась здесь. Вот тогда они сами приползут с предложениями, и тогда уже можно будет говорить на моих условиях. Главное, чтобы не пришли слишком поздно.

— А что ещё? — спросила Лиля.

— Ещё, — сказал я, — нужно резко расширять исследования.

И тут же вспомнил плетение со смерчем.

Вот это, кстати, было отдельной пощёчиной. Я ведь о чём-то подобном только догадывался в теории: если плетения — это не просто формы для удара, барьера или тонкой работы, то рано или поздно должны появиться конструкции, которые начинают влиять не на цель напрямую, а на саму среду. Но одно дело догадываться, и совсем другое — увидеть, как два пацана случайно собирают трёхмерное плетение, которое буквально закручивает воздух в локальный смерч.

Именно трёхмерное. Это было главным. Большая часть привычных плетений — по сути плоскостная логика. Да, сложная, многослойная, но всё равно в одной рабочей плоскости. А там был реальный объём и пространственная сборка. Не под человека, а под окружающий мир.

Значит, через плетения можно влиять на среду глубже, чем я пока использовал. Не просто таран, барьер, режущая плоскость, усиление или покрытие, а стихийные конструкции. Воздух, потом, возможно, вода. А дальше чёрт его знает, куда это вообще может уйти.

Я невольно покачал головой.

Как же дохрена я ещё не знаю.

И это, пожалуй, раздражало сильнее всего. Потому что, по сути, я всё это время тащу на себе не полное знание будущего, а его огромный, но всё равно огрызок. Я знаю, чем кончился мир. Знаю крупные этапы. Знаю общую логику. Знаю, к чему всё шло. Но я не знаю всех уровней ТИ. Не знаю всех типов плетений. Не знаю полной биологии перестройки. Не знаю, можно ли оживить мёртвое ядро. Не знаю, можно ли вырастить ядро у человека, у которого оно само не сформировалось. Не знаю, до какой степени можно работать с животными. Не знаю, как далеко можно уйти в накопители. Не знаю, где потолок у третьего типа.

И самое мерзкое — времени на это знание может оказаться сильно меньше, чем мне хотелось бы.

Я замолчал. Лиля тоже молчала. Просто сидела у меня на коленях, тёплая, тихая, живая. Я продолжал гладить её по голове и уже без прежнего внутреннего шума раскладывал следующие шаги.

Ждать, пока внешние сами придут за вторым центром. Не дать России стать единственной мировой горловиной для потока перестройки. Резко ускорять исследования ТИ. И перестать врать себе, что времени ещё много.

Нужно снова запускать новые проекты. Не латать текущее, не только удерживать уже собранное, а именно двигаться дальше. Потому что если я ещё полгода просижу в режиме “управляю тем, что уже выросло”, этого вполне хватит, чтобы потом очень умно и очень качественно проиграть.

— Ты всё? — тихо спросила Лиля подняв головку.

— Нет, — ответил я. — Я только начал.