Новое будущее 7

Через неделю я уже почти по привычке приезжал к дереву каждый день.

Не потому, что без меня там всё немедленно развалится. Инна с Артёмом после первых вводных работали как надо, без самодеятельности и без лишнего героизма. Плюс охрана держала периметр жёстко, а местные после той истории с просекой и очень вежливого объяснения, что к дереву лучше не лезть, вели себя заметно тише.

Просто я нервничал.

Сильно.

И даже не от самого факта, что дерево ещё стоит в лесу, а не уже сидит в закрытом контуре у нас. Нервировал сам процесс. Слишком уж редкая штука. Слишком дорогая на несколько лет вперёд. Слишком живая. И слишком легко её было испортить не какой-то большой катастрофой, а обычной человеческой мелочью: дёрнули чуть грубее, подрезали не тот корень, дали подсохнуть, решили ускориться, перевели не так, упаковали кое-как, встряхнули на дороге сильнее, чем надо, и всё. Потом хоть сожри половину дипломатического корпуса — толку уже не будет.

Поэтому я и приезжал.

Смотрел, как они копают.

А копали они уже действительно не как землекопы, а как археологи под веществами, которые внезапно обрели смысл жизни.

Дерево к этому моменту откопали уже прилично. Вокруг него шёл широкий, аккуратный котлован, но не грубый и не глубокий в обычном смысле, а именно развёрнутый по системе корней. Землю снимали слоями. Где можно — маленькими лопатками. Где нельзя — вообще руками и кистями. Комья не рубили с размаху, а разбирали. Влажность держали. Корни сразу маркировали, обматывали нужные зоны, усиливали каркас там, где было опасно дать породе поползти вниз.

Инна стояла чуть в стороне в перчатках, с планшетом и блокнотом, и выглядела как очень сухой и очень злой полевой бог ботаники. Артём ползал внизу, уже грязный по локоть, но удивительно собранный. После истории с пыльником и корневой дрянью из него, кажется, выдуло весь романтический научный идиотизм, и теперь он работал именно так, как надо: внимательно, молча, без лишней любви к собственному вдохновению.

А я ходил кругами.

Буквально.

То останавливался у одного края котлована, то переходил к другому, то смотрел на основание ствола, то на открытые участки корней, то просто курил взглядом землю, как будто этим мог ускорить или, наоборот, зафиксировать процесс.

Инна в какой-то момент не выдержала.

Подняла на меня глаза и сказала совершенно сухо:

— Дмитрий.

— Ну?

— Перестаньте стоять над душой.

— Я не стою.

— Вы уже сорок минут ходите вокруг дерева с лицом человека, который сейчас либо нас всех убьёт, либо сам ляжет в яму и будет охранять корни телом.

Я посмотрел на неё.

Потом на дерево.

Потом обратно.

— Неплохой план, кстати.

Она даже не усмехнулась.

— Мы и так работаем максимально аккуратно.

— Я вижу.

— Тогда не мешайте видеть вам.

Артём снизу только тихо выдохнул сквозь зубы, не отрываясь от корней.

Я хмыкнул, отошёл на пару шагов и действительно попытался перестать пялиться им в затылки как нервный хозяин операционной, у которого на столе не пациент, а кусок будущего.

Не помогло.

Потому что стоило отойти, как внутри сразу начинало зудеть сильнее. А вдруг именно сейчас что-то пошло не так. А вдруг вот этот длинный боковой корень держит на себе половину стабильности дерева, а они его сейчас не так освободят. А вдруг почва осыплется. А вдруг один из нижних участков уже подсох сильнее, чем надо. А вдруг вообще…

Затрещала рация.

Один из охранников на внешнем контуре доложил сразу:

— Неизвестные машины на подъезде.

Я сплюнул в сторону на землю, даже не пытаясь скрыть раздражение.

Ну конечно.

Если мир видит, что я наконец-то нашёл, чем именно можно довести меня до нервного тика, он обязательно начинает присылать к этому месту машины с неизвестными пиджаками.

— Сколько? — спросил я.

— Две. Чёрные. Идут к внешнему периметру.

— Понял.

Я ещё раз посмотрел на дерево, на Инну, на Артёма, на корни и резко пошёл в сторону дороги.

Если это опять молдаване — я им действительно машины распилю. И назад пойдут пешком. Подгоняемые воздушными таранами. Потому что второй раз влезать мне в нервный процесс ради чьих-то бумажных амбиций я уже не собирался.

Машины остановились у внешнего периметра.

Охрана среагировала правильно: вперёд никого не пустили, барьеры держали, руки у всех свободные, лица без лишней паники.

Из машин вышли люди в пиджаках.

Рассредоточились по площадке быстро, по-рабочему. Не как перепуганные чиновники, а как люди, которые приехали смотреть, оценивать и не мельтешить под ногами. Уже хорошо.

Потом из второй машины вышли двое и направились ко мне.

Одного я узнал сразу.

Русские.

Ладно. Этим пока жить. Им ещё дерево транспортировать.

Мужик был лет под пятьдесят, плотный, спокойный, без той чиновничьей слизи, которая начинает чувствоваться ещё до первого слова. Рядом с ним шёл второй — помоложе, сухой, похоже, технарь или логистический исполнитель, который всё вокруг уже измерял глазами не в метрах даже, а в проблемах.

Первый подошёл ближе и протянул руку.

— Добрый день, Дмитрий. Меня зовут Владислав Викторович.

Я пожал.

— Добрый. Что у вас случилось?

Он чуть склонил голову в сторону раскопок.

— Да вот, договаривались же на транспортировку объекта. Я отвечаю за эту часть. Прибыл посмотреть, что за объект, и выслушать ваши предложения по доставке.

Я сначала нервно глянул на дерево, где как раз двое людей аккуратно подчищали землю вокруг очередного длинного корня. Потом на этих двоих.

Потом снова на дерево.

— Ладно, — сказал я. — Идёмте.

Мы прошли ближе к внутреннему периметру, но не вплотную к раскопу. Ровно туда, где уже хорошо видно, как идёт работа, но ещё не надо шептать из уважения к чужим рукам.

Владислав Викторович пару секунд просто смотрел.

На дерево. На раскрытый корневой контур. На людей с маленькими лопатками. На увлажнённые зоны почвы. На растяжки и временную фиксацию.

Потом повернул ко мне голову.

— Вы заметно нервничаете, Дмитрий. Оно настолько важное?

Я посмотрел на дерево.

Потом ответил:

— Просто очень редкое.

— Насколько?

— Таких всего четыре на планете. Хотя скорее всего даже три. Одно выросло в неблагоприятной обстановке и уже либо мертво, либо на грани. А оставшиеся два там, куда даже я соваться не хочу.

Оба сразу посмотрели на меня внимательнее.

Второй даже чуть поднял брови.

— Из-за климата? — спросил он.

— Из-за местных обитателей, скажем так, — ответил я. — Слишком опасно даже для меня.

И вот тут они оба очень правильно сначала посмотрели на меня, потом на просеку срубленных деревьев в стороне, потом опять на меня.

Потому что да. Когда человек, который без особого напряжения вырезал кусок леса, говорит тебе “туда даже я не полезу”, это слегка меняет отношение к масштабу слов.

Владислав Викторович кивнул медленно.

— У него же есть плоды, насколько мне известно. Токсичные. Но разве нельзя их развести?

— Эти деревья не способны размножаться, — сказал я. — Вообще. Да и нормальная польза от него будет только через несколько лет, когда подрастёт. Сейчас оно немного… убогое.

Владислав Викторович на это даже усмехнулся.

Потому что да. Внешне Василиск пока вообще не производил впечатления будущей мировой ценности. Невысокое, корявое, с не слишком красивой корой, с довольно бедной кроной. Не дерево, а какая-то лесная недоросль, которую жалко вырывать просто из-за того, что она выглядит так, будто её жизнь и без того была не очень.

Только я-то знал, что именно из таких “убогих” потом вырастают вещи, вокруг которых начинают ходить уже не ботаники с блокнотами, а государства с очень нехорошими лицами.

— А как оно тогда тут выросло?

— ТИ-частицы.

Мы ещё пару секунд молчали, наблюдая за раскопом.

Потом Владислав Викторович вернулся к делу:

— Хорошо. Тогда давайте про транспортировку. Какие у вас мысли?

— Сначала довезти его до Одессы, — сказал я. — Оттуда забрать на корабле и доставить в Ростов.

Он даже не сразу ответил.

Повернул голову ко мне, снова на дерево, опять ко мне.

— Почему не сухопутно через Украину?

Я посмотрел на него спокойно.

— Потому что там слишком много переменных.

— Конкретнее?

— Конкретнее — слишком длинный маршрут, слишком много рук, слишком много согласований, слишком много остановок, слишком много мест, где кто-то решит, что может поумничать, задержать, потрясти, открыть, проверить, перенаправить или просто перепутать. А если с деревом что-то случится, Украины как таковой не станет. Поэтому лучше корабль. Под охраной моих операторов.

Он несколько секунд молчал.

Не потому, что испугался прямо. Скорее потому, что очень быстро оценивал, сколько в моей фразе эмоции, а сколько рабочего обещания.

Второй заговорил первым:

— На доставку корабля требуется время.

— Оно у вас есть, — ответил я. — Они его так ковырять будут ещё месяц. Там корни слишком длинные.

И как раз в этот момент Инна, будто подтверждая мои слова, присела у одного из боковых участков и коротко что-то сказала Артёму, показывая пальцем далеко в сторону от ствола. Артём только устало кивнул и опять полез в землю.

Владислав Викторович посмотрел туда же.

— Насколько длинные?

— Неприлично, — сказал я. — Мы и так уже думали, что основной контур почти вскрыли. А потом эта тварь спокойно вывела ещё одну линию метра на четыре дальше. И ещё одну. Поэтому сейчас они копают не дерево, а целую маленькую биографию его жизни под землёй.

Владислав Викторович усмехнулся уже откровеннее.

— Хорошая формулировка.

— Зато честная.

Он сложил руки за спиной и начал смотреть уже профессионально. Не как человек, которому показали редкую штуку, а как тот, кто мысленно пытается уместить её в транспортную задачу.

— Ладно, — сказал он. — Тогда по варианту с Одессой. Что именно вам нужно на земле?

Я сразу ответил:

— Первое. Жёсткая фиксация корневого кома в раме. Не ящик “примерно по размеру”, а именно рама с нижней опорой, амортизацией и возможностью держать дерево в одном стабильном положении. Второе. Постоянная влажность по корням. Без перелива и без пересушки. Третье. Тент или контейнер с мягким световым режимом. Перегревать его нельзя. Перемораживать тоже. Четвёртое. Никакой тряски, при которой ком пойдёт гулять. И пятое — минимальное количество перегрузок.

— То есть фактически один раз подняли, один раз поставили и дальше не трогаем? — уточнил второй.

— Именно.

Он кивнул.

— Тогда сухопутный участок должен быть очень коротким.

— Поэтому и Одесса, — сказал я. — Отсюда до порта довезли быстро. Там сразу на борт. И оттуда уже по воде.

Владислав Викторович уточнил:

— А почему не напрямую вертолётом?

— Потому что я пока не уверен, что хочу вешать дерево целиком на один такой перелёт, — ответил я. — Да и не факт, что у вас быстро найдётся борт, который даст мне нужную плавность, контейнеризацию и рабочую выгрузку без лишнего цирка. Морем спокойнее. Дольше — да. Но спокойнее.

Второй заметил:

— Если морем, то нужна будет отдельная палубная или трюмная зона под него. Без соседства с обычным грузом. С постоянным доступом к команде.

— Да.

— И ваши люди на борту?

— Обязательно.

— Вооружённые?

— Разумеется. Вооружённые и очень злые.

Владислав Викторович на это даже не удивился.

Похоже, уже достаточно давно работает с живой реальностью, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда в одной фразе звучат “дерево”, “морская перевозка” и “вооружённые операторы”.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда мне нужен диапазон по срокам. Не “примерно месяц”. А более рабочее окно.

Я глянул на Инну.

Она как раз поднялась из раскопа, вытирая перчаткой висок, и заметила наш взгляд.

— Инна! — позвал я.

Она подошла не сразу. Сначала что-то коротко сказала Артёму, потом только вылезла наверх, сняла одну перчатку и кивнула нам.

— Что?

— Сколько ещё?

Она посмотрела на дерево.

Потом на корни.

Потом на небо, будто там, возможно, лежал более вежливый ответ.

— Если совсем без форсирования, — сказала она, — три недели минимум. Если почва дальше не осыплется и не полезет ещё один глубокий контур — четыре. И это только на вскрытие и стабилизацию. Потом упаковка.

Владислав Викторович кивнул.

— То есть месяц — реалистично.

— Более чем, — ответила Инна. — Но только если никто не будет стоять над душой и спрашивать каждые два дня, нельзя ли уже чуть-чуть ускориться.

Я хмыкнул.

Она посмотрела прямо на меня.

— Это в том числе и вам, Дмитрий.

— Я вообще молчу.

— Нет. Вы нервничаете лицом.

Владислав Викторович всё-таки не удержался и улыбнулся.

Очень коротко, но по-настоящему.

— Понимаю, — сказал он ей. — Обещаю не мешать. Мне просто нужно окно под транспорт.

— Тогда месяц, — сказала Инна. — И лучше закладывайте чуть с запасом, чем потом начнёте суетиться под конец.

— Хорошо.

Она уже собиралась уйти обратно, но я всё-таки спросил:

— Влажность держите нормально?

Инна закрыла глаза на секунду.

Потом снова открыла.

— Дмитрий.

— Что?

— Идите обсуждать корабли. Мы здесь и так работаем максимально аккуратно.

— Я просто спросил.

— А я просто отвечаю: да, держим. И если вы будете каждые двадцать минут подходить и спрашивать одно и то же, корни от этого быстрее не вылезут.

Владислав Викторович уже откровенно отвёл взгляд в сторону, чтобы не мешать моему очень заслуженному унижению.

Я вздохнул.

— Ладно. Работайте.

— Вот именно.

Она ушла обратно.

Я пару секунд смотрел ей вслед, потом перевёл взгляд на русских.

— Видите? Все меня сегодня любят.

— Очень чувствуется, — сухо сказал второй.

На этом месте разговор уже пошёл плотнее, в нормальную рабочую глубину.

Мы отошли чуть в сторону, чтобы не мешать раскопу и не ловить на себе Иннин взгляд ещё чаще, чем уже заслужили, и Владислав Викторович начал раскладывать варианты.

— Смотрите, — сказал он. — Если Одесса, тогда нам нужно несколько вещей. Первое — гарантированный коридор до порта. Второе — отдельная стоянка под погрузку, без общего грузового месива. Третье — заранее подготовленный борт. Четвёртое — понимание, как вы будете вести объект на борту: люди, вода, свет, контроль состояния.

— Моих людей дам, — сказал я. — Двое постоянно рядом, меняются посменно, каждые восемь часов. Один старший. И ещё двое в общей охране периметра груза. Девять человек

— Этого хватит?

— Хватит, чтобы в Молдове власть сменить. С деревом точно справятся.

Он кивнул.

— По кораблю. Я бы не гнал это на большую громоздкую посудину. Нужен либо небольшой грузовой борт, либо хорошо переоборудованный технический.

Второй вставил уже конкретику:

— Лучше всего — средний сухогруз с возможностью отдельной изолированной секции. Чтобы мы могли внутри поставить раму, удержать микроклимат и ограничить доступ.

— Да, — сказал я. — И ещё без идиотов в команде. Мне не нужен капитан, который через полдороги решит, что “дерево же просто стоит, чего на него смотреть”.

Владислав Викторович усмехнулся.

— Это мы уже умеем решать.

— Надеюсь.

— Не надейтесь. Мы именно решим.

Вот это мне понравилось.

Не “попробуем”, не “согласуем”, не “проработаем”. Нормальный рабочий язык взрослого мужика, который приехал не смотреть редкость, а собирать под неё перевозку.

— По Одессе, — продолжил он, — надо будет поднимать портовую линию отдельно. Без широкой огласки. Оформим как закрытый биологический объект под охраной и с ограничением доступа. Без конкретики.

— Хорошо.

— По морю сколько хода до Ростова?

Второй быстро прикинул:

— Если без дурных манёвров и лишних остановок — нормально. Вопрос не в самом переходе, а в окне захода, маршруте и том, чтобы по пути никто не устроил нам цирк.

— По пути цирк будет? — спросил я.

Он пожал плечом.

— Если узнают, что везём что-то ценное, обязательно попробуют хотя бы сунуть нос.

— Значит, не узнают, — сказал я.

Владислав Викторович на это только кивнул.

— Да. Тогда часть людей вообще не будет знать, что именно идёт на борту.

— И правильно.

Мы ещё минут пятнадцать добивали детали.

Какой нужен каркас под корневой ком. Нужна ли дополнительная боковая поддержка ствола. Как часто менять увлажнение. Что делать, если в дороге начнёт проседать часть почвы. Какой нужен наружный контейнер. Нужно ли экранировать его от лишнего фона — решили, что да, но мягко, чтобы не душить само дерево. Где будет вторая машина сопровождения до Одессы. Кто отвечает за перегрузку в порту. Кто лично подписывает передачу груза на борт. Кто стоит рядом в момент подъёма. Кто и как фиксирует ком.

И всё это время я всё равно косился назад.

На дерево.

На людей внизу.

На корни.

На то, как Артём уже почти лёжа на боку вычищает очередной участок земли из-под длинного белёсого корешка толщиной с палец. Как Инна сверху молча следит за тем, чтобы никто не торопился. Как охрана держит периметр и уже давно перестала задавать тупые вопросы про “почему мы сторожим куст”.

Владислав Викторович заметил это не раз и не два.

В какой-то момент всё-таки сказал:

— Вы правда боитесь, что с ним что-то случится.

Я усмехнулся без веселья.

— Не боюсь. Знаю, насколько легко это можно испортить.

— И всё же.

Я посмотрел на него.

Потом в сторону дерева.

— Есть вещи, — сказал я медленно, — которые сначала выглядят просто редкой находкой. Потом — полезным сырьём. Потом — стратегическим ресурсом. А потом ты внезапно понимаешь, что от одной такой штуки зависит кусок будущего. Вот это как раз она.

Он несколько секунд молчал.

Потом кивнул.

— Понял.

— Нет, — сказал я. — Пока не до конца. Но это ничего. Для начала достаточно, что вы не приехали сюда с бензопилой.

На этот раз он уже рассмеялся.

— Это справедливо, — сказал он.

Второй тоже чуть усмехнулся.

И как-то с этого момента напряжение стало проще. Не в смысле исчезло. Просто перестало быть тупым раздражением на очередных людей, которые приехали “посмотреть”. Эти приехали работать. И это я чувствовал слишком хорошо, чтобы не оценить.

Под конец Владислав Викторович сказал:

— Значит, так. Я запускаю подготовку по Одессе и морю как приоритетный вариант. Параллельно проработаем резервный воздушный, но без ставки на него. Через несколько дней дам вам первую нормальную схему.

— Давайте.

— И если по срокам что-то сдвинется — сразу сообщайте.

— Сообщу.

Он протянул руку ещё раз.

Я пожал.

— Красивое дерево, — сказал он уже почти неформально, глядя в сторону раскопа.

— Пока страшненькое, — ответил я.

— Всё равно красивое. Когда знаешь, что за ним стоит.

Я на это ничего не сказал.

Потому что да.

Красивое.

Они уехали примерно через полчаса.

Машины медленно вышли за внешний периметр, охрана снова осталась одна, лес вернулся к своей рабочей тишине, и только где-то внизу тихо постукивали лопатки да шуршала земля.

Я постоял ещё немного.

Потом, конечно, пошёл обратно к дереву.

Инна даже не обернулась.

Только сказала, не поднимая головы:

— Ну что, наговорились?

— Угу.

— Отлично. Тогда стойте там и нервничайте молча.

— Я всегда так и делаю.

Она хмыкнула.

— Врёте.