Новое будущее 8

Через две недели мне с утра позвонил Бойко.

Голос у него был как всегда сухой, но сухость эта уже слишком заметно трещала по краям от плохо скрываемого удовольствия.

— Дмитрий, — сказал он, — если у вас сегодня нет планов срочно переустраивать государство, приезжайте.

— Что у вас там?

— Физики, — ответил он. — И, боюсь, уже не вполне люди. Они по этим ТИ-технологиям сходят с ума, орут друг на друга, спорят, не спят и требуют вас как свидетеля их коллективного безумия.

— Рабочего безумия?

— Судя по лицам — да. Судя по объёму кофе — точно да. Так что приезжайте. А то они сейчас или новый прибор соберут, или друг друга разберут на материалы.

— Иду.

До центра доехал быстро.

По дороге успел только подумать, что вот именно такие звонки я и любил больше всего. Не “у нас проблема”, не “надо срочно что-то согласовать”, не “приехали важные люди и хотят видеть ваши прекрасные глаза”. Нет. А вот это хорошее, правильное: люди в лаборатории уже настолько влезли в новую эпоху, что им срочно нужен тот, кто её сюда и притащил.

У Бойко я, как обычно, зашёл без стука.

Он сидел у себя с кружкой кофе, бумагами и выражением лица человека, которому вроде бы и нравится наблюдать, как наука начинает рожать что-то живое, но при этом он уже заранее знает, что вслед за этим придут новые расходы, новые идиоты, новые опасности и ещё три этажа работ.

Поднял на меня глаза, окинул взглядом и сразу сказал:

— Ну что, опять живой.

— А ты как будто разочарован.

— Нет, — сказал он. — Просто проверяю стабильность среды. Вдруг за эти две недели Лиля тебя всё-таки добила.

— Пока нет. Где эти сумасшедшие?

— Внизу. И предупреждаю сразу: у Ани вид человека, который открыл новый класс явлений и теперь очень хочет, чтобы мир перестал тупить. А Сергей Павлович уже вообще не делает вид, что ему всё это просто “интересно”. Он влюбился в процесс.

— Это хорошо.

— Это дорого.

— Похрен.

Бойко хмыкнул, поднялся и пошёл к двери.

— Идите. Сами всё увидите. Только постарайтесь не сказать сразу что-нибудь вроде “а теперь делайте двигатель”. А то они и так уже близки.

— Уже делают?

Он обернулся через плечо и посмотрел на меня с редким для себя мрачноватым удовольствием.

— Уже думают, как.

Вот это мне понравилось.

Очень.

В физическом блоке пахло уже не просто лабораторией, а именно работой. Металл, нагретая керамика, кофе, фильтрованный воздух, чуть горелый след от чего-то, что недавно испытывали, и эта очень узнаваемая смесь усталости с азартом, которая бывает только в местах, где люди уже не изображают науку, а реально воюют с материалом.

Дверь в основной зал была открыта.

Я вошёл и сразу увидел: да, всё. Эти уже пропали.

Анна стояла у центрального стола в том самом состоянии, когда человек вроде бы еле живой, а глаза при этом горят так, будто если сейчас его не остановить, он до утра соберёт ещё полмира. Халат мятый, волосы опять кое-как убраны, под глазами тени, но вся она живая, быстрая, злая и довольная.

Сергей Павлович выглядел чуть лучше внешне, но внутренне, кажется, даже хуже. Потому что уже не просто работал, а начал получать от этого то самое редкое взрослое удовольствие, когда жизнь внезапно подсовывает тебе задачу, ради которой не жалко и лет, и нервов.

Увидев меня, Анна сразу махнула рукой:

— Наконец.

— Очень рад тёплому приёму, — сказал я. — Что у вас?

— У нас? — она даже усмехнулась. — У нас вы были правы. Как обычно, к сожалению.

— Это для вас хорошая привычка.

— Для нервной системы — нет, — сухо сказал Сергей Павлович. — Но в технологическом смысле — да.

Я подошёл ближе.

Стол был уже совсем не тот, что в первый раз.

Точнее, на нём по-прежнему лежали уродцы, мёртвые образцы, треснувшие блоки и одна почерневшая дрянь, которая, судя по виду, пыталась стать прибором и не пережила собственных амбиций. Но рядом с этим уже стояла и другая вещь: линейка.

Не один прототип.

Не одна свинцовая гадость, случайно нагревшая кружку.

А уже несколько аппаратов, очень разных по размеру и форме, но с одним общим языком конструкции.

Съёмные батареи отдельно, корпуса отдельно, пазы, затворы.

Грубые, но уже узнаваемые рабочие приборы.

Вот это и было красиво.

— С чего начнём? — спросил я.

Анна не выдержала и заговорила сразу:

— С того, что идея идти именно через тепло была отличной. Не просто “неплохой первой ступенью”. Именно отличной.

Сергей Павлович кивнул.

— Если бы мы полезли сразу в механику, приводы, давление или что-то ещё, мы бы утонули. Тепло оказалось самым честным входом. На нём мы поняли дозированный сброс, увидели, как ведёт себя поток, научились не рвать материал и, главное, начали вообще чувствовать, что ТИ-энергия — это не аналог электричества.

— Вот, — сказал я. — Наконец-то.

Анна кивнула на первый прибор.

— Смотрите.

Это уже был не тот первый лабораторный уродец, что нагревал воду из жалости к физике.

Передо мной стоял небольшой прямоугольный блок с тёмным металлическим корпусом, керамической верхней плитой и гнездом под батарею сбоку. Снизу — опоры, сзади — теплозащита, спереди — поворотный механический регулятор и простая шкала на корпусе.

— ТИ-плитка, — сказала Анна. — Первая нормальная.

— Размер?

— Полевая. Малый класс. Но уже не игрушка.

Сергей Павлович взял со стола батарею и протянул мне.

Я машинально взвесил её на ладони и сразу понял: да, тут они поработали.

— Меньше, — сказал я.

— В два раза, — ответила Анна, и в голосе у неё даже не скрывалась гордость. — При той же вместительности.

Я поднял бровь.

— Показывайте, что натворили.

Она почти сразу оживилась ещё сильнее.

— Мы перестали думать о батарее как о тупой прямой ячейке. Начали работать не шириной, а плотностью укладки внутренней структуры. Кожу пересобрали в более компактную геометрию. Не просто сложили плотнее, а уложили слоями с разной направленностью волокон. Плюс уменьшили мёртвый объём внутри рамки. Плюс направляющие сделали тоньше и умнее. Плюс улучшили зарядку.

Сергей Павлович уже более сухо добавил:

— Не “ужали свинец”, если вас это сейчас интересует. Свинец, как и договаривались, остался только там, где он реально нужен: в направляющих, затворе, канале сброса и в самой батарее как часть удерживающей схемы. Корпуса, рабочие узлы, внешние блоки — всё уже без него.

— И правильно, — сказал я.

Анна кивнула.

— Основной выигрыш дал именно переход к более компактной внутренней архитектуре. Кожа держит заряд слоями, а не просто объёмом. Как только мы это поняли и перестали оставлять ей лишний воздух, всё стало интереснее. А потом ещё выяснилось, что при правильном режиме зарядки частицы садятся плотнее, чем мы думали.

— Импульсами? — спросил я.

— Да. Но уже не просто “импульс-пауза”. Мы начали играть плотностью первых слоёв и финальным дожимом. Если коротко — батарея теперь заполняется умнее, а не просто полнее.

Вот это уже было хорошо.

Я включил ТИ-зрение и посмотрел на батарею.

Да.

Сидело плотнее.

Не на порядок, конечно. Но заметно. Структура стала гораздо собраннее. Укладка внутри реально была умнее — не широкой раздувшейся массой, а плотным рабочим телом.

— Отлично, — сказал я. — Дальше.

Анна вставила батарею в плитку. Та села с коротким глухим щелчком.

Сверху уже стояла металлическая чашка с водой.

Она повернула регулятор.

Я сразу почувствовал, как из батареи пошёл сброс — ровный, уже не такой дикий, как у первого поколения. Внутри прибора ТИ-поток ушёл в направляющий узел, дальше в рабочую зону под керамикой, и та начала греться.

Вода нагрелась быстро.

Очень быстро.

Без красивых эффектов, без дыма, без рывка.

Просто через короткое время по дну пошли пузырьки, потом пар, потом устойчивое кипение.

— Сколько? — спросил я.

Сергей Павлович протянул листок.

— Средняя батарея — несколько циклов на малой нагрузке. Или один полноценный полевой нагрев в зависимости от режима. Мы ещё считаем. Но главное — повторяемость уже есть.

— А не рвёт?

— Уже почти нет, — сказала Анна. — Если не лезть в жадность.

— То есть вас всё ещё тянет.

— Разумеется.

— Это хорошо.

Рядом стоял второй блок.

Более высокий, с толстыми стенками, тяжёлой крышкой и узкой камерой внутри.

— Стерилизатор? — спросил я.

Анна кивнула.

— Малый медицинский. Пока сухой режим. Никакой красивой автоматики, всё грубо. Но инструменты держит. Температуру набирает. Камеру прогревает равномерно. Для полевого применения — уже очень серьёзно.

— Показывайте.

Показали.

Там была уже не просто “горячая коробка”, а реально рабочая вещь. Камера из жаростойкой стали и керамики, внешний корпус — тёмный композит с металлическими элементами, батарея вставляется сзади, сброс идёт вниз на распределительный узел и уже оттуда по камере.

— На медицину это ляжет отлично, — сказал Бойко, который успел подойти и теперь стоял чуть в стороне. — Если доведёте до надёжности, я вам за это отдельно поклонюсь. В хорошую погоду. Может быть.

— Запишем как официальный стимул, — сказала Анна.

Третий блок был меньше, почти как толстый чемоданчик.

Сергей Павлович постучал по нему пальцем.

— Подогреватель растворов. Мягкий режим. Не кипяток. Не плитка. Просто стабильный управляемый подогрев под контейнеры. Очень капризная дрянь, но уже почти поддалась.

— Кровь? — спросил я.

— Позже, — сказал Бойко сразу. — Но в эту сторону да. Если вывести режим точнее, то это будет чудовищно полезная вещь.

Анна подвинула дальше ещё два образца.

Один — плоский, небольшой, почти как военный модуль.

— Грелка, — сказала она. — Полевой тепловой пакет многоразового типа. Работает долго, но с малой мощностью.

Второй — совсем ранний, грубый, с открытым рабочим узлом под керамическим кожухом.

— А вот это, — сказал Сергей Павлович, — уже не тепло как конечная цель, а тепло как промежуточная дорога к следующей ветке.

— К механике, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Да.

Вот это уже было интересно.

Мы отошли к дальнему столу, где лежали распечатки, схемы и один особенно уродливый макет, собранный из керамики, стали, пары титанных деталей и очень явного инженерного упрямства.

— Пока на уровне идеи и первых рабочих кусочков, — сказал Сергей Павлович. — Но суть такая. Если мы уже умеем стабильно направлять ТИ-поток в материал и получать от него не просто нагрев, а определённый тип внутреннего колебания, то дальше возникает вопрос: можно ли этот срыв использовать не на тепло, а на давление и движение.

— Можно, — сказал я. — Но там вы уже войдёте в куда более тонкую грязь.

— Уже вошли, — хмыкнула Анна. — Вот это, например, — она ткнула в макет, — попытка собрать рабочую схему под механическое воздействие.

Я склонился ближе.

Выглядело это как очень ранняя попытка сделать миниатюрную силовую камеру. ТИ-сброс, направляющий узел, замкнутый рабочий объём, поршневая часть.

— Поршневой двигатель? — спросил я.

Сергей Павлович чуть поморщился.

— Слишком громко пока. Но да. Идея есть.

— И?

— И слишком сложно, — честно сказал он. — Сразу вылезает всё. Повторяемость импульса, износ, герметизация, материалы, возврат поршня, режим цикла, нагрев, усталость конструкции. Но сам принцип уже не кажется бредом.

Анна быстро добавила:

— То есть не “мы соберём двигатель завтра”, а “мы уже понимаем, как это теоретически вообще может работать”. А это после первых двух недель — уже очень много.

Я кивнул.

Именно так.

Это и был правильный ход мысли: не строить глупую браваду, а честно видеть следующий контур.

— Есть ещё одна ветка, — сказал Сергей Павлович. — Не поршень. Проще. Давление через короткий импульс в рабочую мембрану или пластину. Толкатель, привод, клапан. Небольшая механика.

— Вот это уже ближе, — сказал я. — Сначала малое и тупое. Привод, клапан, сброс, замок. А потом уже двигатель. Иначе сдохнете под собственной красивой инженерией.

Анна резко выдохнула носом.

— Вот. Именно это мы и пытались объяснить сами себе последние три дня. Тепло — это оказалось не тупиковая ветка, а база. На ней всё и стоит.

Я обвёл взглядом столы.

Очень хорошо.

— Значит так, — сказал я. — Теперь вы понимаете, почему я сразу сказал начинать именно с тепла?

Они оба молчали.

Потом Сергей Павлович очень медленно кивнул.

— Да.

Анна, наоборот, усмехнулась.

— Да, Дмитрий Сергеевич. Диктатура, к сожалению, оправдана.

— Не к сожалению, — сказал я. — К счастью. Просто вы теперь видите, что если бы я дал вам свободу интеллигентно искать прекрасное, вы бы до сих пор обсуждали первую статью и природу ТИ как метафоры.

— Это очень обидно, потому что правда, — сказала она.

— Правда почти всегда такая.

Я постучал пальцем по плитке.

— Теперь вы понимаете, почему нужно делать ровно так, как я говорю?

— Да, — сказал Сергей Павлович уже без усмешки. — Потому что у вас в голове уже есть маршрут, а у нас сначала был только туман.

— Вот и отлично.

Анна подняла одну из новых батарей.

— И идеи, как сделать ещё лучше, у нас есть.

— Конечно есть, — ответил я. — И это уже хорошая болезнь. Только не жадничайте. Умнее батарея — это прекрасно. Но не превращайте её в мину ради красивой цифры в журнале.

— Мы и так уже пару раз почти превратили, — призналась она.

— Молодцы. Значит, живые.

Бойко за спиной тихо сказал:

— Я, кстати, пришёл сюда только посмотреть на ваши довольные лица. Не разочарован.

— Очень ценный вклад руководителя, — сказал я.

— Работа такая.

На этом я двинулся дальше.

Материаловеды сидели в соседнем крыле, уже в своём блоке. Там пахло не керамикой и нагревом, а вакуумной техникой, химией, металлом и тем особым лабораторным воздухом, который бывает возле сложных установок, когда люди ещё только начинают поднимать технологию, но уже видно, что назад дороги нет.

Старший материаловед был у доски, младший — у стола с образцами.

Плазменщик возился у камеры, в которой, судя по виду, уже что-то не просто собирали, а реально мучили.

Когда я вошёл, они повернулись почти одновременно.

И вот тут сразу стало видно: эти тоже изменились.

Не в смысле “стали веселее”.

Хуже.

Они уже начали верить.

А это с серьёзными техническими людьми почти всегда опаснее любого энтузиазма.

— Ну? — спросил я. — Как ваши бриллианты для бедных?

Младший усмехнулся.

— Уже не для бедных.

— Значит, есть подвижки.

Старший кивнул на стол.

— Есть.

Я подошёл ближе.

Там лежали образцы.

Несколько титанных пластин, часть из них мёртвая. На одних — мусорный серый налёт, на других — зоны отслоения, на третьих — красивые, но бесполезные кристаллические островки, которые хорошо смотрелись бы на картинке в статье, но в броню не годились.

И рядом — уже другие, небольшие.

На титановой основе сидел плотный, светлый, местами почти матово-прозрачный нарост. Не ювелирный блеск. Не “алмазик”. А именно рабочая жёсткая плёнка роста, которая уже не выглядела как лабораторный каприз.

Я взял одну пластину в руку.

— Адгезия?

Плазменщик сразу ответил:

— Уже приличная. Не идеальная. Но не то позорище, что было сначала.

Младший, тот самый, что по кристаллографии, подошёл ближе и даже не пытался скрывать удовольствие:

— Сначала мы, честно говоря, думали, что вы просто красиво собрали несколько правильных идей в одну слишком уверенную схему. Ну, знаете, так иногда бывает: человек умён, нахватался по верхам, а дальше реальность его отрезвит.

— И? — спросил я.

Он посмотрел на образец у меня в руке.

Потом на доску, где всё ещё висели схемы переходного слоя, микроякорей и ступенчатого роста.

— А дальше мы пришли к выводу, что технология действительно великолепна.

Старший кивнул.

— Да. Именно так. Не “интересна”. Не “перспективна”. А именно великолепна.

Это уже было приятно.

Не потому, что похвалили. Плевать мне на это. А потому, что когда серьёзный человек после реальной грязной работы говорит слово “великолепна”, это означает: он уже сам понял, насколько много времени ему сейчас сэкономили.

— Рассказывайте, — сказал я.

Плазменщик указал на камеру.

— Главный прорыв — в том, что ступенчатый рост реально снимает часть внутренних напряжений. Не полностью, конечно. Но настолько, что материал перестаёт сам себя ненавидеть уже на первых стадиях.

Младший подхватил:

— И переходный слой. Вот это вообще оказалось ключом. Мы сначала гоняли варианты слишком прямолинейно. А как только пошли в тонкую карбидную подушку и перестали относиться к ней как к просто промежуточной грязи, рост начал вести себя совсем иначе.

Старший показал на один из мёртвых образцов.

— Вот это — старый подход. Красивый старт, потом трещины, отрыв, мусор. А вот это, — он ткнул в рабочую пластину, — уже новая схема. Микротекстура, засев, переходный слой, потом короткий стартовый рост, пауза, стабилизация, следующий слой. Дольше. Мучительнее. Но результат другой.

— Чистота? — спросил я.

— Выше, — сказал младший. — Существенно выше. Не идеал, но уже не стыдно показывать самим себе.

Плазменщик чуть хмыкнул.

— И самое неприятное, конечно, в том, что вы опять были правы насчёт журнала. Как только мы перестали строить из себя великих толкователей будущего материаловедения и начали тупо фиксировать каждый режим, всё резко пошло быстрее.

— Поздравляю, — сказал я. — Значит, АМОКС вам тоже полезен не только как кошелёк.

— К сожалению, — сухо ответил старший.

Я оглядел блок.

На столах уже лежали не просто образцы, а нормальная ранняя производственная грязь: пластины, таблицы, схемы, отдельный лист со списком провалов, графики режимов, заметки про температуру, состав газа, плотность плазмы, время перехода между стадиями.

Хорошо.

Задача жила.

— Толщина? — спросил я.

— Пока скромно, — сказал младший. — Мы не лезем в жадность. Сначала держим качество, потом площадь, потом многослойность, потом уже толщина.

— Правильно.

— И ещё, — сказал старший. — Мы начали верить, что это вообще можно дотянуть не до статьи, а до материала. Вот это, пожалуй, главный перелом.

Я кивнул.

— Теперь вы понимаете, почему я не дал вам месяц обсуждать целесообразность, а просто приказал растить алмазы?

Младший даже усмехнулся.

— Да, Дмитрий Сергеевич. Диктатура похоже, оправдана.

— Конечно оправдана.

Я усмехнулся и осмотрел их. Как же часто я слышу эти слова.

Старший посмотрел на меня очень спокойно и сказал:

— Вы же понимаете, что нормальный научный человек за такую постановку задачи должен был бы вас сначала ненавидеть.

— И?

— А теперь приходится работать.

— Вот именно, — сказал я. — Потому что сначала вы сомневаетесь в данных, потом выясняется, что технология великолепна, потом вы внезапно обнаруживаете себя в середине новой отрасли.

Плазменщик тихо кашлянул в кулак, пряча улыбку.

— Очень неприятный управленческий метод.

— Зато эффективный.

Я ещё раз посмотрел на рабочую пластину.

Не броня, конечно. Даже близко ещё нет.

Но уже и не смешной лабораторный блеск на титане.

Первый настоящий след будущего материала.

— Ладно, — сказал я. — Продолжайте. Не форсируйте толщину раньше времени. Держите чистоту, держите сцепление, расширяйте площадь. А потом уже будем жрать следующий кусок.

— Поняли, — сказал старший.

— И да, — добавил я уже у двери. — Чтобы через неделю никто из вас не начал жаловаться, что задача слишком большая.

Младший сразу поднял голову.

— Почему?

Я посмотрел на него.

— Потому что вы сейчас только учитесь растить алмазный слой на титане. А через несколько лет будете думать, как из этого делать броню для боевых кораблей. Так что привыкайте к масштабу заранее.

На этот раз никто не усмехнулся.

Потому что уже поверили.

И вот это, пожалуй, было лучшим результатом дня.

Когда я вышел в коридор, Бойко догнал меня уже у поворота.

— Ну? — спросил он.

— Всё нормально, — сказал я. — Физики пошли. Материаловеды тоже. Можно жить.

— То есть всё идёт как надо?

Я посмотрел на него.

Потом на двери двух лабораторий за спиной.

Потом снова на него.

— Теперь они хотя бы понимают, почему нужно делать ровно так, как я говорю.

Бойко тяжело вздохнул.

— Вот за что я тебя особенно не люблю, так это за то, что ты иногда оказываешься прав слишком системно.

— Работа такая.

— У всех у нас теперь работа такая, — ответил он.

И в этом, к сожалению, он тоже был прав.