Новогодний Свет Волшебника

С высоты холма, словно с балкона самого неба, открывался прекрасный вид на Эльтхейм — маленький городок, уснувший в объятиях зимы. Он раскинулся внизу, как драгоценная миниатюра, как шкатулка с хрустальными безделушками, бережно хранимая землёй.

Прямо сейчас над городом царил мягкий, неторопливый снегопад. Мириады снежинок, словно пушинки с пуховой перины, кружились в завораживающем, безмолвном танце. Они не падали, а плавно опускались, зависая в воздухе, создавая ощущение живой, дышащей завесы. Сквозь эту мерцающую пелену Эльтхейм казался миражом, волшебным сном, готовым вот-вот растаять.

У подножия холма, были видны островерхие крыши первых домиков. Белоснежные шапки снега на них так идеально округлены, что напоминают глазурь на пряничных избушках. Из тонких кирпичных труб поднимался в небо ленивые струйки дыма, пряные запахи горящих дров и еловых веток едва уловимо витал ароматом, смешиваясь с кристальной свежестью воздуха. Одним словом — зимняя сказка.

Центр города был пронизан извилистой лентой реки, уже скованной молочно-белым льдом, но местами сквозь него проглядывает темная, почти черная вода. Через реку перекинулись арочные мостики, их перила были украшены гирляндами из инея и сосулек. По другую сторону реки высилась старая ратуша с часами на башне, их циферблат едва виднелся в снежной дымке. Рядом, как темный великан, тянула к небу свой шпиль готическая церковь, а ее черепичная крыша стала полотном для причудливых снежных узоров.

Дальние кварталы терялись в белой дымке, превращаясь в размытые силуэты. Только угадывались огоньки в окнах — теплые, янтарные точки. Они мерцали, как далекие звезды, обещая уют и тепло. Улицы, мощенные булыжником, теперь — мягкие белые ленты, на которых редкие прохожие оставляют цепочки следов, были похожие на тайные узоры.

Кругом царила благоговейная, звенящая тишина, которую не нарушает, а лишь подчеркивает мягкий шелест падающего снега. Это безмолвие было настолько полное, что, казалось, можно услышать, как снежинки касаются земли. Воздух был холодный и чистый, он обжигал щеки и пьянил, как пузырьки шампанского.

Весь мир замер в этом мгновении. Эльтхейм — это не просто город под снегом. Это ожившая зимняя сказка, картина, написанная самой природой на холсте из тишины, снега и сумерек. Здесь время словно текло по-другому, медленнее, а сердце замирало в восхищении перед этой чистой, нетронутой красотой.

Моя комната, Юрия Андреевича Соколова, была островком тепла и порядка в сердце заснеженного вечера. За окном, в обрамлении морозных узоров, медленно и величаво кружился снег, превращая мир в безмолвную черно-белую гравюру. Но здесь, в каминном зале, царили свои законы: тепло, свет и аккуратность.

Я был мужчиной лет тридцати пяти со строгими, но спокойными чертами лица. Черные волосы были коротко подстрижены, а серые глаза выдавали недюжинный ум. Мой свитер цвета темной охры был безупречно чист и обтягивал мое стройное тело. Удобно устроившись в глубоком кресле с высокой спинкой, я был занят работой. На низком столике стояла стопка тетрадей, рядом лежал идеальный ровный параллелепипед. В руке я держал не красную, а темно-зеленую ручку — считая, что такой цвет не так агрессивен для учеников и позволяет делать замечания более деликатно.

Тишину моей комнаты нарушало лишь размеренное потрескивание поленьев в камине и мягкий скрип пера о бумагу. Старинные часы, висящие на стене и доставшие мне от бабушки, размеренно тикали, отмеряя свой бег. Огонь играл на моих очках, отражаясь в стеклах короткими оранжевыми всполохами. Я углубился в проверку тетрадей, мой взгляд скользил по ровным строчкам уравнений и геометрических построений, и на лице то проступала легкая усмешка, где ученик нашел изящное решение, то легкая тень озабоченности.

И вот, поставив аккуратный зигзаг «смотри» на полях, я отложил тетрадь. И только тогда мое сознание полностью уловило то волшебство, что витало в воздухе.

На маленьком столике у кресла, рядом с заварочным чайником, укутанным в стеганый чехол, стояла тарелка с мандаринами. Их кожица, яркими солнечными пятнами, источала терпкий, бодрящий аромат — запах праздника, детства и новогодних чудес. Этот цитрусовый дуэт вел с густым, согревающим душу запахом корицы, струившимся из кружки с дымящимся чаем. Я снял очки и провел руками по усталому лицу, потерев пальцами переносицу. Мой взгляд упал на мандарины.

Я взял в руки один из них. Шероховатая корочка приятно холодила пальцы. Я медленно очистил его, и в воздух взметнулась струйка едва видимого эфирного масла, усиливая аромат в десять раз. Положив в чай тонкую полосочку палочку корицы, стоявшей рядом в деревянной подставке, и размешал. На мгновение мой взгляд снова устремился в окно.

Там, в темноте, падал снег, заметая следы, подчиняя мир суровому закону зимы. Но здесь, в этой комнате, царил другой закон — закон тепла, чистоты и ясности. Закон сложенных в стопку тетрадей, горящего камина и аромата, способного растопить любую стужу. Это было тихое, глубокое волшебство уюта, и я, педантичный и собранный, был его полноправным хранителем. Я снова надел очки, взял следующую тетрадь, и уголки моих губ тронула едва заметная, спокойная улыбка.

Я отложил зеленую ручку и откинулся на спинку кресла, позволив себе вздохнуть — долгим, неспешным вздохом, в котором растворилась вся дневная усталость. Мой взгляд уперся в окно.

За стеклом, в черной рамке, царила тихая, снежная симфония. Хлопья, большие и неторопливые, падали в безмолвии, словно звездочки с потемневшего неба. Они кружились в свете фонаря, словно мотыльки, и ложились на темные ветви елей пушистыми мантиями. Праздник так близко... его уже чувствуешь в воздухе, видишь в гирляндах на соседских окнах. Но почему-то сердце молчало, будто засыпано тем же снегом, холодное и глухое. Я почти не чувствовал его, этого праздника, будто он остался за этой самой стеклянной преградой — красивым, но безжизненным спектаклем.

Я потянулся к кружке, и вдруг...

Аромат чая с корицей, густой и согревающий, как плед, обволок мое сознание. А потом — резкая, солнечная нота мандарина. Я только что очистил его, и эфирные масла еще витали в воздухе, смешиваясь с дымком от камина. Я закрыл глаза на секунду, вдыхая этот пряный, цитрусовый коктейль. И слушал.

Тишину комнаты пронзил мягкий, уютный треск полена — будто старый друг что-то прошептал огню. Пламя вспыхнуло ярче, отбросив на стены новые, пляшущие тени. Тепло от очага ласкало щеку.

И в этот миг что-то щелкнуло. Стекло окна перестало быть барьером. Эта картина за ним — не безмолвная, а заговорщически тихая. Этот снег — не холодный, а укутывающий землю в пушистое одеяло, чтобы она слаще спала. Огни вдалеке — не чужие, а такие же, как свет моего камина, частички одного большого тепла.

Я снова взглянул на падающий снег, но теперь уже не как наблюдатель, а как часть этого вечера. Волшебство не громкое, оно шепчет. И оно было здесь все это время — в тепле чашки в моих руках, в запахе, что будит детские воспоминания, в умиротворящем ритме моего собственного дыхания. Оно тихо стучалось в мое сердце, и я наконец-то услышал. Уголки губ сами собой дрогнули в улыбке. Да. Теперь я чувствую.

Я вышел под вечер, когда снег уже не был просто легкой поземкой, а ложился плотно и основательно, поглощая каждый звук. Воздух был холодным, обжигающе чистым, и с каждым вдохом щекотало в носу, пахло морозом, дымом из труб и далекой, едва уловимой сладостью печеного миндаля — кто-то уже начал готовить к празднику.

Я свернул с главной улицы на свою, Проселочную, где фонари были реже, и оттого вечер казался еще более камерным, уединенным. Под ногами снег похрустывал не громко, а приглушенно, словно я шел по сахарной пудре. Я не спешил, позволяя взгляду скользить по знакомым фасадам, которые сегодня преображались.

Вот в окне дома №5 мелькает тень. Пожилая миссис Далия, ее седые волосы собраны в пучок, а на лице — сосредоточенная гримаса. Она аккуратно, сантиметр за сантиметром, приклеивала на стекло бумажную гирлянду из сплетенных ангелочков. Свет изнутри, теплый, желтый, делал их силуэты почти волшебными, воздушными. Я на мгновение застыл, наблюдая, как ее пальцы, узловатые от возраста, с такой нежностью поправляют крыло очередному бумажному херувиму.

Пройдя чуть дальше, я услышал сдержанный смех. Молодая семья из дома с зелеными ставнями украшала крыльцо. Отец, стоя на невысокой стремянке, с комичной серьезностью натягивал на куст самшита сетку с гирляндой. Его жена снизу подавала ему тяжелые мотки проводов, ее варежки были разного цвета — красная и зеленая. А их маленькая дочка, завернутая в розовый комбинезон, тщательно и очень небрежно размазывала снег по перилам, пытаясь слепить снежок.

И тут мой взгляд упал на окно следующего дома. На темном дубовом подоконнике, как на сцене, сидела пушистая серая кошка. Она была совершенно неподвижна, ее изумрудные глаза, широко раскрытые, были прикованы к падающим за стеклом хлопьям. Одина особенно крупная снежинка прилипла к стеклу снаружи прямо перед ее носом, и кошка скосила на нее глаза, слегка наклонила голову. Ее ухо дернулось, поймав несуществующий звук падения. Она наблюдала за этим тихим хаосом с философским спокойствием хищника, для которого снег — не погода, а бесконечное представление. На ее мордочке не было ни удивления, ни страха, лишь глубокая, полная погруженность в момент. А за ее спиной, в глубине комнаты, мерцала огоньками наряженная елка.

Я стоял и смотрел на эту картину: теплый светлый дом, праздничная ель, и этот маленький страж на пороге двух миров — уюта и зимней стихии. И в горле вдруг встал ком. Это не была грусть. Это было щемящее чувство прекрасного, этой простой, вечной жизни, которая течет здесь, на тихих улочках, с ее гирляндами, смехом и кошками, завороженно глядящими на снег. Я потянул носом воздух, снова почувствовал тот сладкий запах миндаля, и на душе стало тепло и спокойно. Праздник был не «почти здесь». Он уже наступил. Прямо здесь, в этих мелочах.

Я вышел на Главную площадь, и дух на мгновение захватило — не от холода, а от открывшейся картины. Площадь, обычно такая пустынная по вечерам, теперь была сердцем медленно просыпающегося праздника. Воздух здесь пах иначе, чем на моих тихих улочках — сладковатым дымком от жаровни с каштанами, что стояла в отдалении, и хвоей.

И в центре всего этого — она. Городская ель. Высокая, величественная, уже увешанная гирляндами из матовых шаров в пастельных тонах: перламутрово-розовых, бледно-голубых, сливочно-бежевых. Они мерцали в свете установленных напротив прожекторов, отбрасывая на снег переливающиеся блики, словно рассыпанные драгоценности. Гирлянды-нити с теплым желтым светом опутывали ее, как паутина из живого золота. Казалось, от самого дерева исходит тихое, пульсирующее сияние.

Но мой взгляд, против воли, упорно скользил вверх, к самой макушке. И там, на острие главной ветки, зияла пустота. Место для звезды было вакантно. Тонкий металлический штырек, предназначенный для ее крепления, торчал в морозном воздухе одиноким темным шипом. Эта маленькая деталь, эта незавершенность, делала всю картину одновременно трогательной и немного грустной. Ель была уже прекрасна, но ей недоставало той самой, финальной точки, венца. Она ждала.

Вдруг из-под самых ветвей донесся сдавленный возглас восторга. Я перевел взгляд. К дереву подошла семья: молодой отец с дочкой на плечах, девочка лет пяти, и мать, старательно закутывающая ребенка в длинный, цвета спелой вишни, шарф.

— Смотри, Аленка, какая красота! — сказала мать, и ее голос, звонкий и радостный, разбился о морозный воздух белым паром.

Девочка, сидя на заоблачной высоте отцовских плеч, не произнесла ни слова. Она просто смотрела на елку широко раскрытыми, поглощающими весь этот свет, глазами. Ее маленькая рука в синей варежке тянулась к ближайшему шарику, но не дотягивалась, лишь сжимая и разжимая пальцы в воздухе.

Их отец, улыбаясь, повернулся, чтобы лучше показать дочери верхушку, и его взгляд встретился с моим. Я узнал в нем Артема, электрика, что в прошлом месяце чинил проводку в школьном спортзале. Узнал и он меня.

— Юрий Андреевич, добрый вечер! — кивнул он, и его лицо, обветренное и открытое, расплылось в еще более широкой улыбке. — Красиво, да? Совсем дух захватывает!

— Очень, — искренне ответил я. — Совсем волшебно.

Его жена тоже обернулась и, улыбаясь, произнесла: «Здравствуйте, Юрий Андреевич». В ее глазах я прочел не просто формальное уважение к учителю, а что-то теплое, родственное. Мы были частью одного целого, этого вечера, этого ожидания.

— Звезду когда повесят? — спросил я.

— Говорят, в канун, — отозвался Артем. — Чтобы был сюрприз.

Аленка, наконец, опустила свой потрясенный взгляд с елки на меня. Она молча, очень серьезно, посмотрела на меня поверх вишневого шарфа, а потом снова уставилась на гирлянды, как будто боясь упустить хоть мгновение этого зрелища.

Я попрощался с ними кивком и пошел дальше, оставив семью в их пузыре счастливого ожидания. Обернувшись через плечо, я еще раз взглянул на елку. Пустое место на верхушке теперь не казалось мне недостатком. Оно было обещанием. Обещанием того, что самое главное — впереди. И от этой мысли по спине пробежали мурашки, но мурашки не от холода, а от предвкушения.

Я шел дальше, унося с собой образ сияющей, но увенчанной пустотой ели. И это пустое место на макушке, этот темный штырек, будто заноза, сидел в сознании, вызывая смутное, щемящее чувство незавершенности. И вдруг, словно кусок пазла, который ты безуспешно ищешь, в памяти щелкнуло.

Медленно, против воли, мои шаги замедлились. Я остановился, уставившись в сияющую витрину булочной, но не видя ни караваев, ни печений. Перед моим внутренним взором поплыли обрывки вчерашнего или позавчерашнего разговора в учительской.

Помнится, я стоял у окна, наливая себе чай, и краем уха уловил разговор завуча Лидии Петровны и физрука Сергея.

«...да, звезда, — говорила Лидия Петровна озабоченно, — говорили же, снимут на пару дней. Подкрутить крепление, проводку проверить».

Сергей что-то пробормотал в ответ, кажется: «Ничего, успеют». И все. Разговор переключился на расписание.

В тот момент это пролетело мимо, не оставив и следа. Обычная городская рутина. Но сейчас, глядя на эту зияющую пустоту, это воспоминание обрело новый, тревожный вес.

Я мысленно вернулся к тому утру. Было пасмурно. Я шел той же дорогой на работу и мельком взглянул на площадь. Ель стояла голая, лишь рабочие на автовышке начинали вешать гирлянды. И да, я это видел. Видел краем глаза. Мелькнувшую мысль: «А где же звезда?». Но не придал значения. Всегда же ее снимают перед украшением.

Но теперь детали, которые тогда проигнорировал, всплыли с пугающей четкостью. Я вспомнил, как двое рабочих в синих комбинезонах о чем-то спорили, глядя на верхушку. Вспомнил оторванный кусок позолоченной мишуры, беспомощно болтавшийся на нижней ветке, будто его сдернули впопыхах. И главное — я вспомнил выражение их лиц. Не сосредоточенность монтажников, а нечто иное — растерянность, даже легкую панику.

«Сняли для починки». Все так и думали. Все, включая меня. Это было самое простое и логичное объяснение. Но стоя сейчас один на один с морозной ночью, я вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознал: звезду не снимали. Ее не было там с самого начала украшения. Ее не просто «починят». Ее нет.

И это «нет» повисло в воздухе, холодное и необъяснимое, затмевая собой все мерцание гирлянд. Праздник был так близко, а его главный символ — пропал.

Дверь в булочную «У Степаныча» отворилась с привычным мелодичным перезвоном колокольчика. И будто физическая стена, на меня обрушилась волна тепла и густейшего, пьянящего аромата. Воздух был плотным, как тесто, и его можно было почти жевать. Пахло свежеиспеченным ржаным хлебом с хрустящей корочкой, сладкой ванилью от пончиков и, конечно, корицей — она висела над всем, как праздничный шлейф.

За прилавком, подперев щеку ладонью и глядя в одну точку, сидела Мария. Ее лицо, обычно озаренное широкой улыбкой, сегодня казалось уставшим и каким-то размытым.

— Вечер, Юрий Андреевич, — произнесла она без привычной энергии, лишь губы чуть тронулись. Голос ее был ровным, безжизненным.

— Добрый вечер, Мария, — ответил я, смахивая с плеча налипший снег. — Погода что-то не радует, да?

Она вздохнула так глубоко, что даже ее пышная грудь под клетчатым фартуком тяжело взметнулась.

— Да уж... Не радует. — Она помолчала, пока я разглядывал витрину с румяными багетами. Потом вдруг, словно прорвав плотину, выдавила: — Знаете, а ведь новогоднее настроение в этом году никак не приходит. Вот совсем. Никак.

Я оторвал взгляд от булочки с маком и посмотрел на нее. Она смотрела куда-то мимо меня, на заснеженную улицу.

— В прошлом году к двадцатому числу уже и гирлянды все висели, и песни из каждого окна, и суета такая... приятная. А в этом... — она безнадежно махнула рукой, — тишина какая-то. Пустота. Как будто все забыли. Или устали.

Я почувствовал, как в горле застревает комок. Ее слова, казалось, описывали мое собственное, только что пережитое ощущение у елки.

— Может, просто время еще не пришло? — осторожно предположил я. — Впереди же еще несколько дней.

— Время-то пришло, а вот ощущения — нет, — покачала головой Мария. — Вот даже запах корицы, обычно такой праздничный, а сейчас... просто запах. Как будто душа не отзывается.

Она взяла с полки свежий каравай и положила его на весы. Движения ее были точными, выверенными годами работы, но без души.

— Люди ходят, покупают, готовятся, а на лицах... озабоченность одна. Ни улыбок, ни предвкушения. И я смотрю на все это и думаю — а где оно, то самое? Волшебство-то? Куда оно подевалось?

Я хотел было сказать что-то ободряющее, но слова застряли. Ведь я и сам только что смотрел на пустующую верхушку ели и думал нечто похожее. Вместо этого я просто кивнул.

— Два багета, пожалуйста, Мария. И этот кекс с цукатами.

— Хорошо, — она принялась аккуратно заворачивать хлеб в хрустящую бумагу. Запах свежей выпечки, теплый и утешительный, на мгновение перебил все остальные. — Может, я просто стара стала для чудес, — тихо, больше для себя, добавила она.

— Нет, — вдруг твердо сказал я, принимая из ее рук сверток. — Не в этом дело. Просто... иногда волшебство притихает перед самым рассветом. Прячется. Чтобы потом появиться неожиданно.

Мария впервые за весь вечер посмотрела на меня прямо, и в ее глазах мелькнула искорка — не радости еще, но хотя бы слабого любопытства.

— Надеюсь, вы правы, Юрий Андреевич. Очень надеюсь.

Выйдя на улицу, я прижал к груди теплый, ароматный сверток. Слова Марии висели в воздухе, смешиваясь с запахом мороза. Она была не одинока в своих чувствах. И это общее ожидание, эта тихая тоска по чуду, казалось, витала над всем городком. И от этой мысли становилось одновременно и тревожно, и как-то особенно светло.

После прогулки я вернулся в дом. Я закрыл за собой тяжелую дубовую дверь, и знакомое, густое молчание дома поглотило уличные шумы, словно вата. Я повернул ключ в замке, и этот щелчок прозвучал как окончание одной главы и начало другой — самой важной. Сбросив пальто на вешалку и стряхнув с волос остатки тающего снега, я сделал первый вдох. Воздух здесь был совсем иным: пахло воском от прошлогодней свечи, старой бумагой книг и легкой пылью, прогретой камином. Не пахло праздником. Пахло домом.

Я прошел в гостиную, и мой взгляд сразу же нашел ее. В углу, на низком резном столике, стояла она — наша маленькая, искусственная елочка. Ей должно было быть лет двадцать, не меньше. Ее ветви-прутики были немного погнуты в самой коробке, а хвоя из тонкого зеленого пластика давно потеряла былой лоск. Но для меня она была прекрасней любой лесной красавицы с площади.

Я опустился на колени перед камином, чтобы раздуть тлеющие угли. Оранжевый свет вспыхнул, затанцевал на потрескавшихся кирпичах, и его отблески тут же подхватило единственное украшение елки — старая гирлянда с разноцветными лампочками-свечками. Я дотянулся до вилки, воткнутой в розетку за столиком.

И в тишине комнаты раздался легкий щелчок.

Вот она — магия. Не громкая, не всеобщая, а только моя. Теплый, меланхоличный свет гирлянды залил маленькую елку изнутри. Оранжевый, синий, желтый, зеленый. Они мигали неторопливо, по-старомодному, отбрасывая на потолок и стены дрожащие, разноцветные тени. Они отражались в стекле книжных шкафов, в полированной поверхности моего рабочего стола, в темном окне, за которым все так же беззвучно падал снег.

Я не стал включать верхний свет. Только этот мерцающий огонек. Я сел в свое кресло, и комната преобразилась. Она стала пещерой, убежищем, космосом, где главной звездой была эта крошечная, искрящаяся ель. Она не пыталась ослепить, она — утешала. Каждое мигание лампочки было как тихий удар сердца этого дома. Моего дома.

Я смотрел на эти огни, на игру бликов на корешках книг, на причудливые тени на стене, и чувствовал, как медленно, неохотно, но отступает та ледяная пустота, что пришла с новостью о пропавшей звезде. Здесь, в этой тишине, под потрескивание камина и танец маленьких разноцветных солнц, не нужно было грандиозного чуда. Оно уже было здесь. В тепле чашки чая, которую я сейчас приготовлю. В знакомом запахе дома. В этой скромной, верной, как старый друг, елке, которая ждала моего возвращения, чтобы засиять для меня одного. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это и было самое настоящее волшебство.

Я сидел в кресле, глядя на мигающую елку, и с каждой минутой тишина в доме становилась все гуще, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, этот беззвучный гул, в котором лишь потрескивают поленья в камине и собственное дыхание кажется неестественно громким. Рука сама потянулась к пульту на столике — холодному, гладкому прямоугольнику.

Я навел его на темный экран старого телевизора и нажал кнопку. Сначала была лишь синева пустого экрана, и я уже потянулся было выключить, но потом вспомнил. Сегодня же должен быть тот самый, из года в год повторяющийся, новогодний концерт. Я переключил канал.

И он возник — взрыв неестественно яркого, сочного цвета. Сцена, залитая мириадами огней, хоровод в блестящих костюмах, улыбки, доведенные до гротеска. Сначала картина была беззвучной, и от этого она казалась еще более фальшивой, картонной. Моя рука легла на кнопку громкости.

Я повернул колесико. Сначала появился смутный гул, словно из соседней комнаты. Еще поворот. И вот он — звук — ворвался в комнату, грубый и властный. Громкий, слишком громкий для этого камерного пространства. Зазвучал бодрый оркестр, запел хор — идеально слаженно, без единой фальшивой ноты.

Я откинулся на спинку кресла, отложив пульт. Да, так лучше. Теперь тишины не было. Ее заполнила эта нарочитая, синтетическая радость. Она липла ко всему, как дешевый сироп. Я видел, как от громкого звука слегка вздрагивает абажур на торшере. Как стекло в буфете начало чуть звенеть в такт низким нотам.

Я смотрел на экран, но не видел его. Я видел отражение комнаты в темном окне. Там, в стекле, призрачный Юрий Андреевич сидел в кресле, а перед ним плясали разноцветные огоньки елки, смешиваясь с яркими пятнами с телевизора. Это было странное зрелище — моя тихая, упорядоченная вселенная, в которую я впустил чужой, громкий мир.

И я понимал, что делаю. Я не включал концерт, чтобы его смотреть. Я включал его, чтобы создать иллюзию присутствия, заполнить пустоту, которую не могли заполнить ни камин, ни гирлянды. Этот звук был стеной, которую я возвел между собой и тишиной одиночества. Он был белым шумом для души, попыткой убедить себя, что праздник — вот он, прямо здесь, в этой комнате, нужно лишь сделать его погромче.

Но чем громче гремела музыка и звенели голоса, тем острее я чувствовал ту самую тишину, что пряталась за этим фасадом, притаившись в углах и дожидаясь своего часа.