Новогодняя история

Новогодняя история

Этот день был странным с самого начала. Вернее, даже не странным, а каким-то несуразным что ли.

С утра я умудрился проспать на работу. Это при том что я обычно просыпаюсь в пять утра и безо всякого будильника. А тут шеф позвонил в половине одиннадцатого…

Пришлось сослаться на плохое самочувствие и взять отгул. Благо, сейчас у нас не сезон и рабочие акценты расставлены немного иначе.

Первое, что я увидел, выйдя из спальни, — два укоризненных взгляда.

Хвостатые молча ждали, когда же я соизволю с ними погулять. При этом, как ни парадоксально, радостно подпрыгивали и поторапливали коротким тявканьем.

Да. Мы в ответе… даже если вопросов не задавали.

В своё время жене и детям загорелось собачку иметь, а пару лет спустя дочка ещё одного собакина завела.

А дальше — как в монологе Мюнхгаузена: «На вопрос священника, желаете ли вы стать мужем и женой, мы дружно ответили "Нет", и нас тут же обвенчали»…

Это я к тому, что оба раза я был против, но, наверное, недостаточно активно. И наш дом пополнился двумя мохнатыми созданиями.

А теперь дочка уехала жить туда, где тепло и много солнца. Жена решила устроить себе отпуск и уехала с младшим сыном к ней в гости. А я остался дома один.

Свобода.

Вот уже вторую неделю живу один. Только в углу пылится мешок с «нечего надеть», который жена попросила отнести в контейнер с гуманитаркой. А я, весь такой в работе, постоянно о нём забываю.

Прогулял собак. Вот, даже не знаю, позавтракал или уже пообедал, в общем, перекусил, чем бог послал, и отправился по магазинам.

Пока то да сё, наступил уже и вечер. На улице совсем не по-декабрьски мокро и сыро. В общем, не знаю, что меня толкнуло, но я завернул в бар, что находится прямо возле моего подъезда.

Здесь постоянно собираются все мужики-соседи, кроме меня.

Я по жизни пью мало и обычно только в компании тех, кому доверяю. Да и злачные места такого уровня стараюсь избегать. А тут сам не понимаю, что на меня нашло.

Когда зашёл, поначалу показалось, что даже шум в зале затих и все смотрят на меня.

Подошёл к стойке, взял коньяка и кофе, сел в уголке и задумался ни о чём.

Самое смешное или печальное, что мне не о чем говорить с этими людьми.

Спорт, политика и прочая лабуда меня мало привлекают. Я даже телевидение отключил, неинтересно. Только интернет оставил.

Так о чём мне с ними говорить?

О машинах… А чего о них говорить? О преимуществах BMW в сравнении с другими моделями? Так я BMW физически не перевариваю, да и если согласен что-то обсуждать, то только в свете конкретных моделей — тех машин, с которыми имел дело.

Причём, как профессиональный водитель, я имею своё мнение о тех или иных технологических преимуществах или недостатках. И мнение моё, в отличие от некоторых, основано на особенностях работы именно в нашем регионе.

Сплетни тоже мимо. В общем, сам в шоке от своей выходки.

Допил кофе и коньяк, расплатился и вышел на улицу.

И как-то споткнулся, что ли?

У подъезда сидела Она.

На вид чуть старше двадцати лет. Ну может ей и есть, лет так двадцать пять, но не поручусь. Немного скуластое, пропорциональное лицо, явно скандинавского типа. Не яркая красавица, но вполне миловидна.

Вся какая-то съёжившаяся, замёрзшая, непонятно одетая в такую рвань, что и бомжи постеснялись бы. Спутанные волосы цвета соломы, и что странно — никаких следов косметики на лице. Хотя о чём это я? Запах алкоголя тоже отсутствует. Может наркоманка?

— Вам помочь? — наклонился я к девушке, подчиняясь какому-то непонятному импульсу.

И тут она подняла на меня глаза.

Шок. Наверное, только так я могу описать своё чувство.

Совершенно чистый взгляд. Без алкогольной или какой-нибудь другой мути. Я бы даже сказал — взгляд ребёнка, в котором доверчивость и открытость смешаны с любознательностью.

Я такого, у современных девушек, давно не видел. Чаще наоборот — смотрят, как работник ломбарда на потенциальный залог. Оценивают.

А здесь — просто взгляд. Причём никаких сомнений не возникает, что с головой дружба не нарушена.

— А вы сможете? — голос тихий, с лёгкой приятной хрипотцой.

Странный вопрос, совершенно сбивающий с толку.

— Незнаю. По крайней мере, постараюсь. Вам холодно?

Блин, что я несу? Это же видно невооружённым взглядом. Руки синеватые, покрытые гусиной кожей. Да и для декабря уж слишком легко одета. Ну и вишенка на торте — она не из нашего дома. И не из ближайшей округи, это факт. Такую раз увидишь — ни с кем не перепутаешь.

Подчиняясь какому-то странному импульсу, протягиваю руку.

— Идёмте со мной.

— Куда?

— Например ко мне домой. Там, по крайней мере, тепло.

Девушка встаёт.

Она почти моего роста. То есть сантиметров сто восемьдесят. Фигурка худощавая, но даже навскидку, достаточно спортивная, ничего лишнего. В общем, вся такая, как должно быть. Её рваньё когда-то было белым платьем. С какими-то перьями, что ли. На ногах — лёгкие туфли, напоминающие сандалии с ремешками охватывающими икры ног. Обувка, явно не для середины декабря.

Блин, мне полоумной невесты для полного счастья не хватало. Что я творю?

Но странная уверенность в правильности собственных действий подталкивает меня вперёд.

Беру её за руку, открываю дверь в подъезд и веду за собой.

В лифте демонстративно поворачиваюсь спиной. Не хочу её разглядывать.

При входе в квартиру — очередная странность.

Собакины при виде девушки поднимают шерсть дыбом, скалятся и начинают потихоньку отползать вглубь.

Она протягивает руку и тихо говорит:

— Не бойтесь. Я вам зла не сделаю.

Как ни странно, это подействовало. Собаки перестают рычать и неторопливо подходят, чтобы обнюхать гостью. Но по их виду сразу понятно, что всё равно опасаются.

Прошу постоять в прихожей, а сам захожу в дом, достаю из шкафа полотенце, отношу в ванную. Туда же несу вытащенные из мешка с потенциальной гуманитаркой майку и тёплый спортивный костюм. Добавляю из своих запасов новые носки из партии, купленной на китайском маркетплейсе. Благо, там двадцать пар за трёшку продают.

Возвращаюсь в прихожую, беру девушку за руку и веду в ванную.

— Вот, примите душ, согрейтесь и переоденьтесь. Потом на кухню приходите.

Закрываю за собой дверь и иду на кухню разогревать свой нехитрый ужин.

Она появляется полчаса спустя, одетая в спортивный костюм, который больше необходимого размеров этак на пять. Но ничего — оверсайз нынче в моде.

Её волосы, теперь отмытые и сухие, совсем не соломенного цвета. Я бы назвал их — золотистый блонд. Густые, на зависть многим, длинные, почти до середины лопаток. А ещё вьются безо всяких завивок и химии. Красивые, в общем. Заколотые сверху ободком-косичкой. Странно — я его перед этим не видел. И дома у нас, такого точно не было.

На лицо тоже бог не обидел. Чистое, пропорциональное, безо всяких морщин и прочих дефектов. На такое лицо, косметику наносить — кощунство.

Я бы сказал, что такого лица не бывает, но я смотрю на него и не вижу ни одного повода не верить своим глазам.

— Садись, угощайся. — Перехожу на «ты» и делаю приглашающий жест.

— Спасибо.

— Ты где живёшь?

Она на секунду задумывается…

— Далеко. Не здесь.

Ну, это и ёжику понятно. Она говорит с каким-то странным акцентом. И паузы, между словами, говорят о том, что этот язык для неё не родной.

— Может, кому-нибудь нужно сообщить? Твои родные, наверное, беспокоятся.

— Нет. — Она смотрит в окно. — Они знают, где я.

Странно всё это. Может, это какой-нибудь студенческий флешмоб, типа «найди добровольного помощника»?

За едой становится видно, что девушка начинает отключаться прямо за столом, но пока сопротивляется. Она поднимает на меня глаза и задаёт вопрос:

— А почему ты решил мне помочь?

— Неважно. В двух словах не объяснишь, а если долго — то это очень занудно. Так что наслаждайся моим гостеприимством и ни о чём не задумывайся. По крайней мере, до утра.

— Я уйду на рассвете.

— Твоя воля. Главное, что не ночью.

— А в чём разница?

— У нас не принято гостей из дома ночью выставлять. Особенно если им некуда идти. Люди инстинктивно соотносят ночь с неприятностями, смертью.

— А незнакомых в дом приводить, у вас принято?

— В принципе, тоже не принято. Но ты почему-то не кажешься человеком, способным причинить мне зло. Хотя я могу и ошибаться.

Она пожала плечами.

— А вот если бы на моём месте была старуха, ты и её бы позвал?

— Наверное, нет. Старухе, я бы скорую вызвал и полицию заодно. На улице холодина собачья, и ветер крепчает. Пусть её лучше в спецприёмник определят, чем замёрзнет насмерть.

— А я молодая, меня и к себе в дом можно звать?

— Ну, не совсем так, но где-то близко. Сразу скажу: как женщина ты меня не интересуешь.

— Почему? — Она как-то по-птичьи склонила голову, разглядывая меня под небольшим углом.

— Потому что судя по внешности, ты мне в дочки годишься, это раз. Я люблю свою жену, это два. И три — это то, что, для меня лично, секс это способ сказать иначе о своих чувствах любимой женщине. А тебе, увы, мне сказать нечего. Я просто хочу помочь, безо всякой задней мысли.

Наш мир так устроен, что иногда он даёт тебе шанс сделать что-нибудь доброе. Это редкий шанс, и если ты им воспользуешься, мир в долгу не останется. Вот я и попытался сделать нечто доброе. Пусть даже мне взамен ничего не нужно.

У меня у самого в жизни был случай, когда мне на помощь пришёл совершенно чужой человек, ничего не прося взамен. Может быть, именно сейчас я ему, по старой памяти, долг отдаю.

Ладно. Я тебе на диване постелил. Ложись и постарайся выспаться. Утро, как говорится, вечера мудренее. Утром, уж прости мне на работу, а тебе, — я задумался, — даже не знаю куда.

Не люблю внезапные пробуждения. От них одни беды.

Вот и сейчас я проснулся от яркой вспышки под аккомпанемент собачьего воя. Не открывая глаз, рявкнул на собак, чтобы они заткнулись. Потом вытащил из-под подушки телефон. Несколько секунд потратил на ожидание, пока яркие зайчики перед глазами погаснут, затем посмотрел на часы. 5:30 — пора на работу вставать. Надо на завтрак что-нибудь придумать, собак прогулять и странную гостью восвояси отправить. Но, что это так грохнуло. Опять молодёжь, под окнами, петарды рвёт?

Между тем гостьи в доме как раз и не оказалось. Все вещи, которые я ей вчера предоставил, лежат на стуле. Нет только её рванины, которую я вчера в пакет сложил, да возле мусорного бака оставил. Интересно, а куда она ушла?

На всякий случай проверил всю квартиру. Всё на месте. Даже мелочь в вазочке не тронута.

Как там было у Алисы? «Всё чудесатее и чудесатее».

Дверь закрыта. Я проверил, вон и ключи в замке торчат. Снаружи не подобраться. Окна тоже закрыты. Только дверь на балкон на зимнем проветривании стоит.

Стало немного жутковато, но ничего. Собаки как-то резко успокоились, забрались на диван и смотрят на меня. Ждут прогулку.

На столе в кухне лежит записка, прижатая зелёным камнем. Написана по-русски, но буквы выглядят странно. Абсолютно все элементы, изображены прямыми линиями. Выглядит прикольно, хотя и несколько диковато:

«Спасибо за гостеприимство. Приятно осознавать, что люди ещё способны приходить друг другу на помощь, не выискивая какой-то выгоды.

К сожалению, мне пора уходить. Но, возможно, это не последняя наша встреча.

Когда появятся вопросы, найди дом, отмеченный таким знаком. Покажи камень и спроси. Там помогут найти ответ.

До встречи.

Мист.»

Так, не понял. Это что за белиберда?

Закорючка какая-то. Напоминает человечка с поднятыми руками и явно мужскими причиндалами. И камень. По виду — зелёный, полированный малахит, с зеркально отображённой золотой единицей.

Где-то я это уже видел. Но где?

Стоп. Кажется, вспомнил.

Включил ноут и полез в папку с иллюстрациями к одному из своих рассказов. Я там как раз руны упоминал. Долго искал подходящий символ для главного героя…

Вот они. Точно. На камне — руна Лагуз из старшего футарка скандинавов. А вот на бумаге — якобы славянская руна Вита или Вейта. Но суть одна. Они обе означают воду.

Интереса ради забил в поисковик имя «Мист»… Значение — «Туманная». Носительница…

Зашибись.Только валькирии в доме, под старость лет, мне и не хватало.

Быстренько пробежался по улице с собаками. Бросил в рюкзак бутерброды и термос с чаем. После чего, с относительно спокойной душой, отправился на работу. Хотя в мыслях постоянно возвращался к вопросам: во-первых, куда делась девчонка? А во-вторых — что же это так грохнуло утром? И вспышка. Странно это. А в квартире — ни запаха, ни мусора. И девчонки тоже нет, словно привиделась.

Интересный коньячок у нас в баре наливают. Если после пятидесяти грамм такие глюки…

Хотя главное доказательство того, что это не глюк, — записка с камнем. Не я же её сам себе написал, и уж точно не собаки.

И что это за вопросы, которые должны меня замучить? Чтобы ради ответов ребусы решать?

А дорога медленно ложится под колёса. Ну, «медленно» — это я, конечно, поэтизирую. Нормально она ложится. Ровно с той скоростью, которую я поддерживаю.

Блин, а что это за придурок?

Прямо по центру моей полосы стоит двухметровый здоровяк, одетый в какую-то накидку из шкур и опирающийся на огромный двуручный меч-фламберг. Это такой вид клинка с извилистым лезвием.

Завидев меня, он убирает одну руку с меча и указывает на поворот. Наверное реконструкторы балуются. Какой-нибудь клип про викингов снимают. Кстати, а разве у викингов были фламберги? Они же вроде бы позже появились. Лет так на триста. Незачёт, братка. Историю нужно знать.

И не размахивай так руками. Или ты думаешь, что я, вот прямо сейчас, всё брошу, возьму и сверну? Мне, оно прямо надо? Там, куда я еду, только один подъезд. И никаких иных вариантов нет.

А вокруг никого. Даже навстречу никто не едет, хотя должны, ведь рабочий день в самом разгаре.

Останавливаюсь и вылезаю из кабины. Пока спускаюсь и выхожу, чудак пропадает, словно его и не было. Не понял, куда это он делся?

Залезаю обратно, опа… стоит как ни в чём ни бывало и пальцем мне грозит, а затем снова показывает на поворот.

И что бы это значило?

Опускаю окно и высовываюсь… зеркало на мгновение закрывает обзор. На дороге пусто. Нет никого.

Сажусь обратно — опять стоит и как-то недобро смотрит, словно злится.

Ну что это за фигня? С какого перепугу меня так плющит-то? Что это за призраки на дороге?

Минуту спустя здоровяк пожимает плечами и пропадает. Просто растворяется в воздухе.

Медленно проезжаю перекрёсток — ничего. Только волосы на затылке вдруг начинают шевелиться, и внутри появляется ощущение какой-то невообразимой жути.

Кое-как доработал до конца смены.

Вечер приносит очередной сюрприз.

Выхожу из лифта и натыкаюсь на двух полицейских, которые трезвонят в мою дверь.

— Добрый вечер. Вы что-то хотели?

— Добрый вечер. Это ваша квартира?

— Моя, а в чём дело?

— Поступил сигнал, и мы обязаны проверить.

— А что за сигнал? Собаки, что ли, воют? Ну так они не привыкли надолго одни оставаться. Со всеми этими пандемиями и прочим привыкли, что дома кто-то постоянно есть, вот и выражают своё отношение.

— Нет. На собак не жаловались. Дело в другом. Сегодня утром ваши соседи слышали громкий хлопок и наблюдали яркую вспышку, в районе вашей квартиры. Её же зафиксировала и камера видеонаблюдения, правда, ракурс не позволяет со стопроцентной уверенностью сказать, что это произошло внутри дома.

М-да. Спасибо тебе, Мист. Воистину, ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным…

И соседи…Милые люди. Даже не подошли спросить, что, мол, случилось. Сразу стучать… Нашли террориста.

Открываю дверь и сразу подхватываю на руки младшенького собакина. Он хоть и китайская хохлатая, но может и цапнуть. А что вы хотите? Выбраковка. У них по конституции агрессивность — ноль. А этот вот не удался. Злой как чёрт, по отношению к чужим. Но к своим, ласков до умопомрачения.

Приглашаю войти.

Входят, осматриваются. Старший достаёт из кармана анализатор и начинает водить им по сторонам.

— Вы реально? В этой квартире в последний раз хлопушки стреляли на прошлый Новый год. Да и те — механические. А ещё бенгальские огни жгли, да. Тогда же.

— Мы должны проверить.

— Я, кстати, тоже проснулся от этого хлопка, правда подумал, что кто-то из молодёжи петардами балуется. А у меня, как видите, пусто. Чаю хотите?

— Нет, спасибо. Извините, что побеспокоили.

— Я понимаю. Служба.

Конечно, понимаю. Не пусти я вас сейчас, вы мне потом весь мозг через трубочку высосете. Можно, конечно, потребовать предъявить санкцию прокурора, ордер на обыск и т.п. Только зачем? Ребята станут психовать, докапываться и всячески осложнять жизнь. А оно мне надо?

Нет, понятно, что я никакой не террорист и не подпольный магнат. Но я хочу спать спокойно и не дёргаться от каждого звонка в дверь.

А так они посмотрели, что тут ничего нет и не было, и успокоились.

А я, впредь, не буду столь сердобольным.

И ещё одна мелочь покоя не даёт. Всё время к этому реконструктору возвращаюсь. помимо его исчезновений, что-то там ещё было неправильно…

Долго копаюсь в памяти, потом меня осеняет. Иду к ноуту, открываю спутниковую карту и начинаю прокладывать маршрут…

Вот оно.Там, где я его увидел… нет никакого поворота.

Но я же его видел. Как это возможно?

Прохожу маршрут ещё раз. Несколько раз меняю режим отображения. Результат тот же. Дороги там нет. Непроходимая болотина, отделённая от дороги глубокой канавой.

Слова Мист начали сбываться? У меня появились вопросы, на которые я не могу найти ответ?

Может, стоит наплевать на всё и забыть? И жить как жил?

Или отправиться разыскивать этот дом и спросить, что это за фигня?

Да. Любопытство кошку сгубило. А у неё девять жизней, в отличие от меня.

Ладно. Завтра, всё равно там же работаю — проверю этот поворот. Если там ничего нет, то и ладно.

Ночью наконец-то прошёл снег, приятно улучшив промозглую картинку предыдущих дней.

Пятница — короткий день. Предвкушение выходных.

Снова еду по знакомой дороге, теперь уже внимательно присматриваясь к окружающей обстановке. Вот и искомый поворот. Даже приостановился и включил навигацию. На картах его нет, в жизни – вот он, можно даже выйти и пощупать. Прикольно. Но, раз он есть, значит до обеда доживёт, а там посмотрим.

Обед, кстати, я чуть-чуть не проворонил. Работы, вдруг, столько навалилось — не продохнуть.

Но в последний момент всё сложилось, и вот я уже минут пять качу по несуществующей, по крайней мере на картах, дороге. И это нравится мне всё меньше.

Начиная с того, что дорога слишком узкая и извилистая. С достаточно высоким профилем, что не позволяет развернуться где угодно. А узкая это значит, что две машины, идущие навстречу, не разъедутся. Это напрягает.

Второй момент — это то, что лес, хоть и почти без подлеска, дальше метров двадцати не просматривается. Да и деревья одно загляденье, мощные, ровные, как на подбор. Я таких давно не видел. Непонятно, как их ещё наши «природолюбивые» лесопромышленники не тронули, или государственным заказником не сделали. Хотя о чём это я? На карте, здесь болото должно быть. Я в этих местах уже двадцать лет катаюсь. И готов поклясться, что чуть дальше должен быть выработанный доломитовый карьер, а никак не вековой лес.

В голове начинает вертеться интертрепация хитовой песенки времён моей юности: — Шиза ещё вчера мы были вдвоём, ещё вчера не знали о том…

Да уж. Останавливаюсь и выбираюсь из кабины. Дорога под ногами не оставляет сомнений в своей реальности. Ну, подумаешь, отлично утрамбованная грунтовка. Ну, подумаешь, никаких следов, кроме моих, нет. Ни встречных, ни попутных. М-да. Даже следов неразумной деятельности человека разумного не наблюдается. Ни бумажки, ни окурка, ни бутылок пустых. Ни-че-го. Дорогу строили явно педантичные адепты ЗОЖ.

Останавливаю машину, решив пройтись пешком и заглянуть за ближайший поворот, а то мне кажется, что тут, можно ехать до морковкина заговенья, да так никуда и не приехать.

Сразу за поворотом виднеется ещё один, за которым сквозь деревья просвечивает что-то, отдалённо напоминающее крышу.

Радостно ускоряю шаги и, действительно, выхожу к дому. Вернее, к избе.

Деревянный сруб выглядит так, будто простоял здесь века. Стены из мощных чёрных брёвен — такие и танком не прошибёшь. Соломенная крыша. Ну, сейчас многие по экосфере фанатеют. И окна с мозаичным остеклением. Это как же должно в глазах рябить, когда ты внутри. Ни одного прозрачного кусочка.

Но главный сюрприз — это, конечно, руна Вейта, искусно вырезанная из дерева и аккуратно приколоченная над входом.

Ну да, где же ещё искать ответы на странные вопросы, как не у бабки‑ведьмы в глухом лесу.

На стук в дверь открывает совсем не бабка и даже не дева.

Дверь мне открывает самый обыкновенный бомж.

Невысокого роста, но крепко сбитый. На лицо — типичный представитель Средней Азии: смуглый, черноволосый, с немного раскосыми глазами и тонкими, свисающими усами и небольшой бородкой‑клинышком, заплетённой в косичку. Его руки покрыты шрамами так, что живого места нет. Одет в такое грязнющее рубище, что кажется, достаточно его просто намочить — и остатки одежды растворятся.

Помимо запаха ну очень давно немытого тела, от него исходит ещё и настолько невообразимый перегар, что, кажется, все мухи в радиусе километра сдохли. Даже слёзы на глаза навернулись.

А вот его взгляд мне не понравился от слова совсем.

Его глаза, какие-то бесцветные от невообразимого количества выпитого алкоголя, тем не менее смотрели на меня жёстко и оценивающе. Как-то сразу становилось понятно, что они видели смерть в таком диком разнообразии, что их владелец скорее удивляется, видя меня всё ещё живым. И второе впечатление — что он одновременно контролирует окружающее пространство на все триста шестьдесят градусов.

— Пришёл таки, — бомж смерил меня взглядом. — Ну, тогда проходи.

— Да я, наверное, ошибся поворотом. Ваш дом увидел и только разрешение развернуться хотел попросить.

У меня как-то пропало желание спрашивать что-либо ещё.

— Куда тебе разворачиваться-то? — бомж в недоумении поднял брови. — Ты уже прибыл туда, куда надо. Чужие здесь не ходят — не для них дорогу проложили. И раз пришёл — спрашивай. Но сначала Камень покажи.

Достал из кармана камень и протянул ему. Он взял, внимательно рассмотрел и отдал назад.

— Ну проходи. Чего на пороге встал.

— Да я как-то…

— А чего ты ждал? Оркестр и красную дорожку? Или свору девок, что возьмут тебя под белы рученьки и станут всячески ублажать? Нет, мил человек. Девок надо ещё заслужить. Вон Олафа с поля всего две валькирии уносили. А он славный воин был. И, кстати, — он сделал небольшую паузу, — меня Юсуф-бей зовут.

После чего повернулся внутрь дома и крикнул:

— Олаф, тут твой подопечный пришёл.

На крик в сенях появился тот самый викинг‑реконструктор. Всё в тех же лохмотьях, в которых я его видел на дороге, и всё так же больше напоминающий дикаря, чем нормального человека.

— Вы что — реконструкторы? — я не удержался от вопроса.

— Не те вопросы задаёшь. Проходи уже.

От Олафа исходил ничуть не лучший «аромат», чем от Юсуф-бея. Но при этом, что меня поразило, воздух внутри избы был чистым и даже приятно пах какими-то травами — как летом в поле. Только если один из «жителей» поворачивался в твою сторону, весь окружающий аромат сменялся его личным запахом.

Горница, несмотря на внешность её обитателей, была чисто выметена и вообще содержалась в образцовом порядке. Все необходимые в обиходе вещи находились на своих местах и были выдраены до блеска.

И только два кубка и лежащий поперёк стола фламберг с разложенными вокруг него какими-то явно шлифовальными камнями, тряпочками и плошками с каким-то маслом портили идиллическую картинку и приводили в совершенное недоумение. Словно два захватчика выгнали настоящих хозяев из избы.

Я прошёл в комнату и остановился посреди, разглядывая убранство.

Сразу бросилось в глаза то, что кровать здесь одна. Высокая, деревянная, с толстым матрасом, но заправленная на военный лад. Горка поленьев возле потрескивающей печки, рядом с которой висят пучки разных трав. Чуть ниже, справа, стоит небольшая деревянная бочка, наполненная водой.

У стены некое подобие стеллажа, на котором разложено разного вида холодное оружие. В глаза бросился огромный, прямой двуручный меч, небрежно прислонённый к стене. Но оно и понятно, на стеллаже, для него места не нашлось.

Никакой другой одежды или обуви не было и в помине.

Я ещё удивился, ведь даже если эта парочка, как-то избавилась от хозяев этого дома, то не могли же они, устранить все следы пребывания других людей. А здесь всё чисто, почти стерильно. И только немного позже, я обратил внимание на тот факт, что помимо фламберга, лежащего на столе, и двух кубков, нет никаких других свидетельств того, что эти двое вообще находятся в доме.

Несколько секунд спустя, в комнате появились оба странных человека. Олаф сразу сел к столу и принялся надраивать свой меч, который и без того блестел почти как зеркало.

Юсуф-бей сел с другой стороны стола и уперев руки в колени небрежно бросил:

— Ну, спрашивай. Только правильно спрашивай.

— Извини, а что значит правильно или неправильно? — Я решил не торопиться с выводами, а прощупать, так сказать обстановку.

Сложно сориентироваться в теме, когда тебе её никто не озвучил.

— Правильные вопросы — это те, которые помогут тебе быстрее подготовиться и выполнить твоё предназначение.

— Моё предназначение? Интересно. И в чём оно заключается?

— Твоя задача любым способом остановить Рагнарёк.

— Чего? Я вам что, Господь-Вседержитель, что ли? Рагнарёк им остановить? Может вам и отдельную Вселенную создать? Хотя это, наверное гораздо проще сделать. Достаточно сесть и придумать, а потом изложить результат на бумаге.

— Глупости говоришь. Тебя Сноугле разве не предупредила? — вступил в разговор Олаф, неторопливо вытиравший тряпицей лезвие меча.

— А это ещё кто?

— Это, он так Мист называет. — вместо викинга ответил Юсуф-бей. В его стране, так называли полярную сову.

— Нет. Мист мне вообще ничего не говорила, оставила странную записку, камень и исчезла. А вы что, реконструкторы?

— Какие ещё реконструкторы? — удивился Юсуф-бей. — Ты что-то путаешь.

— Реконструкторы — это такие люди, любители истории, которые подражая определённым эпохам, носят например одежду, тех времён, разыгрывают батальные и другие сценки. Кстати у вас не всё достоверно. Насколько мне известно во времена викингов, фламбергов в Европе ещё не было.

В ответ, Олаф только усмехнулся, глядя куда-то мимо меня

— Ну, а я-то Одину зачем? Я, этими вашими железяками, махать не обучен, да и желания никакого не имею. В армии, конечно, довелось послужить, но не так, чтобы очень хорошо. Нас, толком вообще ничему не учили. Так что тут я вам без пользы.

— Для нас самих загадка, почему Мист тебя выбрала, ей виднее. — Юсуф-бей смотрел на меня странно прищурившись. — И ей же, ты свои вопросы и будешь задавать. Наше дело научить тебя с оружием обращаться, ну и ещё всякому. Правда, староват ты для этого, и в дружину Одина тебя тоже не примут. Так что нам это дело нужно хорошенько… обдумать.

Тем временем, Олаф закончил полировать свой меч и убрал все лишние причиндалы со стола.

Вообще, конечно, прикольно сидеть в избе с двумя великими воинами далёкого прошлого, которые, если верить их словам, последние несколько сотен лет провели в Вальхалле. А потом их — раз! — и отправили обратно на землю, эдакого туриста сопровождать. Так сразу и не поймёшь, то ли в награду, то ли в наказание.

***

— Э-а-а-а-а! Славься Хрофт! — и гулкий удар кружками по столу, после чего — лишь звуки вливающейся в бездонные глотки жидкости.

Это воины Одина, свой ритуал соблюдают.

Кружки у них — на зависть. Выполнены из какого-то светло-серого камня. Напоминают кубки или огромные бокалы. И главное — выпивка в них никогда не заканчивается. Вернее, они самонаполняющиеся, при необходимости. Я тоже такую хочу. А лучше сразу две: одну — с кофе, а другую — с хорошим коньяком. Хотя если они перед этим умерли, а насколько известно из легенд, это был единственный путь в Вальхаллу, то… ладно нечего заморачиваться. Я в их компанию как-то не стремлюсь.

* * *

Пока что эти двое гоняют меня по всяким дисциплинам, которые можно коротко уложить в аббревиатуру ТСП — тактико‑специальная подготовка.

Благо хоть от обучения владению двуручником я отказался — мышечный корсет не того формата, да и возраст уже не для таких подвигов. А вот по лесу побегать приходится. Следы читать — тоже. И ещё путать свои следы, отводить глаза, сбивать со следа собак (правда, это пока только в теории).

Оказывается, для многого из этого магия и не нужна. Главное — вовремя переключить внимание преследователя на отвлекающий манёвр. И ещё куча других мелочей. И это, как мне постоянно напоминают, только начало.

Они весьма недвусмысленно намекают, что дальнейшим моим наставлением, когда придёт время, займётся лично Мист. А вся эта суета — лишь потому, что в последнее время как‑то слишком уж сильно запахло тем самым Рагнарёком.

И, как выяснилось, я такой «избранный» не один. Я всего лишь один из… Но своих собратьев по ремеслу (читай — несчастью) я могу так никогда и не увидеть: нам предстоит действовать отдельно, на разных планах реальности. Личная встреча возможна только в финальной точке — и то лишь в том случае, если нам не удастся отсрочить этот самый Рагнарёк ещё на энное время.

Сложно с этими двумя.

Например, до них долго доходило, что для нас возраст «немного за пятьдесят» старостью не считается. Оно и понятно: в их времена до такого возраста доживали немногие. Вот и выходит, что я по биологическому возрасту старше их, а визуально выгляжу гораздо моложе. Когда их настигла первая смерть — в бою, — обоим и тридцати не было.

Этот парадокс в их сознании никак не укладывался, и они долго поминали «добрым словом» валькирию, непонятно за каким хреном избравшую такого бесполезного смертного, как я. Ведь молодого куда легче мотивировать на подвиги и прочие глупости, вплоть до самопожертвования. Да и науку воинскую он, опять‑таки, усваивает быстрее.

Юсуф‑бей, гораздо более склонный к дипломатии, после нескольких попыток расписать мне в ярких красках радости пребывания в Асгарде принялся давить на другое: от меня, дескать, зависит выживание — и моей семьи в том числе.

Как переговорщик он был куда профессиональнее Олафа и в итоге всё‑таки смог продавить во мне идею отнестись к его словам со всей серьёзностью.

Олаф же оказался викингом из дружины Эрика Рыжего. Он даже в Америку с ним плавал — правда, тогда этот континент назывался Винландом. А фламберг ему достался от одного тевтонского рыцаря, в обмен на секиру.

Но всё это я узнал позже. А поначалу имел удовольствие любоваться его вечно недовольной рожей — особенно в те моменты, когда я недостаточно быстро вникал в его объяснения.

Ещё, как мне объяснили мои наставники, время здесь — понятие весьма вольное. То есть дорога, по которой я приехал, была видна только мне. Избушка и все её обитатели — тоже. А само время здесь статично. Вернее, его здесь вообще нет.

Смена суток происходит исключительно для нормального функционирования моего организма. Всё‑таки моё существование подвержено определённым циклам и ритмам.

Я потом даже проверил это. Просто взял и пробежался до выхода на главную дорогу. Посмотрел на экран смартфона, запомнил дату и время — и побежал обратно. Через три шага смартфон просто отключился.

А когда на следующий день я снова вышел к дороге, телефон как ни в чём не бывало заработал и показал те же дату и время, что и вчера. С разницей лишь в те несколько секунд, которые требовались на первые три шага вглубь леса.

В таком режиме я просуществовал почти месяц, и вот сегодня, мне наконец удалось «сдать зачёт». То есть пройти незамеченным, через разнообразные ловушки, а потом сбить своих наставников хотя бы ненамного со следа.

В тот момент, когда я, гордый от своего достижения подбегал к дому, с одного из деревьев, на меня спикировала огромная сова. Я даже в зоопарке такого монстра не видел. Размах крыльев, метра три. Когти, как кривые кинжалы.

Ушёл от атаки красиво, в прыжок с боковым перекатом. Вскочил, развернулся лицом к опасности. Странно, раньше мои наставники анималистикой не увлекались. А потому встал в боевую стойку.

Птица пролетела ещё немного и снова развернулась ко мне, но вдруг остановилась метрах в двух и как-то излишне громко крикнула. Я почувствовал что-то неладное, а потом, буквально увидел, как звуки, вылетающие из её глотки, превращаются в подобие древнеяпонских сюрикенов.

Среагировал как учили. Первым делом ушёл с линии атаки, а затем, с силой оттолкнувшись ногами, поочерёдно от нескольких деревьев, попытался достать эту птицу в прыжке. Но, неожиданно нарвался на классический удар ногой с разворота в грудь и, отлетев к стоящей за спиной сосне, медленно «стёк» по стволу на землю. В глазах звёздочки, в ушах белый шум…

— Ну что ж, парни неплохо постарались. — Это было первое, что я услышал, когда сознание хотя бы немного прояснилось.

Надо мною стояла Мист собственной персоной. Только теперь её белое платье было целым и по виду напоминало перья той самой полярной совы.

— Ты хорошо от заклинания уклонился. — она склонила голову так же как в тот раз, у меня на кухне. — Когда заметил?

— Не заметил, скорее почувствовал. — Я поднялся с земли, стряхивая грязь и налипшие листья. — Поэтому и начал уходить с линии огня, так сказать.

— О, так у тебя помимо необходимой наблюдательности, ещё и интуиция развита. Весьма похвально. Как ты понимаешь, дальнейшим твоим обучением, буду заниматься я. А потому, приводи себя в порядок и дуй в дом. Будем чай пить и прикидывать план обучения.

— А можно вопрос?

— Ну спрашивай.

— А нафига вот это всё? — я сделал неопределённый жест.

— Тебе же сказали, что надо Рагнарёк отодвинуть. Совсем снять его с повестки, не получится, а вот отодвинуть, вполне.

— А кандидатуры получше меня у вас не нашлось?

— Поверь, не нашлось. Мы уже не впервые отодвигаем это событие. И, при всём своём могуществе, ничего не можем этому противопоставить. Мы, образно говоря, находимся вне этого мира. А вот отсрочить конец всего, может только плоть от плоти, так сказать. И никто не знает, как выбирать того кандидата, который лучше всего подходит в данный отрезок времени. На него указывает сам мир. В этот раз, он указал на тебя. Нравится это тебе или нет. Можешь гордиться, если хочешь. Но поработать всё равно придётся.

— Понятно. Родина просит подвига. И награду обещает великую… правда посмертно.

— А вот тут ты не прав. В случае положительного исхода, никто даже не узнает, какая опасность угрожала. А потому великая слава тебе не грозит. А в случае отрицательного, всем будет уже не до разбора твоих полётов.

— Умеешь поддержать в минуту трудную.

— Ну хочешь, я тебе хелавису спою?

— Упаси господи. Если я правильно слышал, вы, валькирии, песни только павшим героям поёте. А я ещё пожить хочу.

— Молодец. Правильный настрой. Пошли в дом, не будем время терять. Оно даже здесь, заканчивается.

— Вставай. Хватит валяться.

Голос Мист вырывает меня из недолгого сна — я даже не знаю, с чем это сравнить.

Вот представьте: наяву её голос тихий и приятный. Иногда даже убаюкивает.

Но стоит провалиться в область бессознательного — и он превращается в невообразимую пытку.

Каждый её звук отзывается ощущением, сродни мучительнейшей зубной боли. Каждый мой нерв входит в резонанс. Это непередаваемо — и желание спать отбивает напрочь.

И я, с плывущим от усталости сознанием и стойким, неугасимым желанием долбануть эту тварь чем‑нибудь тяжёлым, подскакиваю и снова сажусь за эту проклятую медитацию. Потому что магическое средоточие внутри тебя само не раскроется. И добрая фея тоже не поможет. Либо сам это сделаешь, либо никак иначе.

Валькирия только советы раздаёт — хоть и толковые, но редкие. Ну и пинки заодно. Зато без лимита.

И откосить нельзя. Тебя, мол, мир выбрал. Теперь паши, как Папа Карло за растрату.

А я просил меня выбирать? Знал бы, во что вляпаюсь, — хрен бы даже посмотрел в её сторону.

После месяца обучения у этих фанатов холодного оружия я вторую неделю не сплю, толком не ем, и даже в туалете время лимитировано. Попробуй задержаться лишнюю минуту — познаешь всю прелесть валькирийского неудовольствия.

Впору писать трактат о том, как одна миловидная девушка может превратить жизнь взрослого мужика в ад. И даже эротических сцен не потребуется.

А эта, су… не слишком милосердная тварь, продолжает свои издевательства.

— Давай, не ленись, сосредоточься. Закрой глаза, но не позволяй себе спать. Почувствуй грань. Встань на её остриё.

Ага. Чувствую эту грань. Прямо под ногами. Только ничего магического там нет. Ни эльфов, ни феечек — не наблюдается. А вот ощущение съезжающей от усталости крыши — сколько угодно.

Почему‑то вспоминается история доморощенных псевдоэкстрасенсов, прочитанная в газете ещё в юности. Тогда вся эта херня была в моде: инопланетяне, биоэнергетики и прочая лабуда…

И вдруг я отчётливо представляю лесную опушку с небольшим озерцом. Вернее, мне хочется, чтобы это было озерцо. Где‑то в подсознании даже слышен шум штормового океана. Но по сути — обычная грязная лужа.

Я подхожу, наклоняюсь и всматриваюсь в своё отражение.

И что дальше?

Я прекрасно понимаю свою бесполезность. Во мне нет магии. Нету. Оставьте меня в покое. Я хочу спать. Хочу тишины.

Но вместо этого я продолжаю смотреть на отражение и слышу пробирающий до костей голос Мист. И дико завидую отражению в луже. Ему плевать на все мои проблемы. Я отойду — и оно исчезнет.

Только отражение вдруг начинает корчить рожи и показывает всем известный, крайне неприличный жест.

В сердцах бью по поверхности рукой. Потом протягиваю руку и касаюсь пальцами воды. Расходящиеся круги почему‑то наводят на мысли о свойствах звука и о том, что вода должна оградить меня от лишних воздействий.

Будь я менее усталым, я, возможно, попытался бы понять, что мной движет. Но сейчас мне плевать. Пусть мир хоть сейчас рухнет в тартарары. Апатия.

Я медленно погружаю руку в воду, наблюдая, как круги становятся всё сильнее и выше. И вдруг они поднимаются надо мной — словно девятый вал. Огромные, подпирающие небо. Они разбегаются от меня, унося все волнения, все звуки, вообще всё.

И я проваливаюсь в спасительное забытьё.

— Э‑э‑а‑а! Славься, Хрофт!

Дружный вопль двух тренированных глоток — и удар кубками по столу.

— Да чтоб вы сдохли, алкашня проклятая!

Спросонья хватаю подвернувшийся под руку тлеющий уголёк и швыряю в сторону звука.

Бабах.

Грохот подбрасывает меня и с маху прикладывает о сложенные под головой руки.

Я открываю глаза, трачу несколько мгновений на синхронизацию зрения, сознания и осознания — просто жду, пока в глазах прояснится, — и пытаюсь понять, где нахожусь.

С последним проще: я за столом, в избе, с двумя воинами прошлого. Где‑то здесь должна быть и валькирия.

Стоп. Я выспался. Точно. Выспался. Ура.

И эта садистка меня не будила. Вот это уже странно. Неужто ещё какую каверзу умыслила?

Поднимаю голову и натыкаюсь на внимательные взгляды наставников. Мне кажется, или у Юсуф‑бея на макушке подпалены волосы?

Нет, не кажется. В воздухе пахнет палёным. И что это за дыра в стене? Почти метр в диаметре, идеально круглая и ещё дымится. Они что, по пьянке эксперименты ставили?

Странно. И чего они так смотрят, будто ждут от меня чего‑то?

— Доброе утро, — хриплю я. В горле сухо, как в пустыне. — Я что‑то пропустил?

— Доброе утро.

Мист появляется из‑за спины. Её лицо прямо‑таки лучится удовольствием.

— Всё отлично. Ты ничего не пропустил.

— А чего они на меня так пялятся? Будто я третьей головой обзавёлся, минуя стадию двух?

— Не бери в голову. Они не ожидали, что ты так быстро возьмёшь первую ступень.

— Первую ступень чего?

— Магической инициации. И первую ступень ученика.

— Не понял. Можно по‑русски?

— Ты прорвал свой барьер. Причём совсем не так, как ожидалось. Первым делом ты создал полог тишины, через который даже я не смогла пробиться. Потом проспал трое суток. А при пробуждении — файербол размером с баскетбольный мяч. Юсуф‑бей едва успел уклониться.

— Так это я?

Я указываю на дыру в стене. Теперь понятно, откуда на пустом столе взялся тлеющий уголёк.

— А кто же ещё?

— Офигеть.

Если вы думаете, что с этого момента моя жизнь превратилась в сплошной сахар или мёд — смею вас заверить, это не так.

Скорее уж она приобрела шоколадный цвет. А вот с запахом мне повезло куда меньше. Впрочем, как и со вкусом.

Эта садистка, Мист, взялась за меня с пятикратным усердием, заставляя выделывать такие фортели, какие мне не снились даже в самых страшных снах.

Как оказалось, полог тишины той плотности, что я сотворил в первый раз, сознательно создать невозможно. А через более слабые варианты эта змеюка спокойно прорывалась и с удовольствием портила мне жизнь.

Она доставала меня где угодно и когда угодно, постоянно провоцируя на защитную магию и блокируя любые попытки применить атакующие заклятия.

Я забыл, что значит нормально поесть, поспать и даже помыться — не говоря уже о более низменных радостях бытия.

Одно слово — дрянь.

На третью неделю она меня так достала, что я, сам того не ожидая и безо всякой магии, умудрился поймать её врасплох и слегка зафиксировать в довольно пикантной позе.

Рука сама сорвала с пояса ремень…

Надо было видеть лица Олафа и Юсуф‑бея.

Оно и понятно: не каждый день увидишь, как валькирию ремнём по заднице охаживают.

Вру, конечно. Всего два раза шлёпнул и то — вполсилы.

Зато ответка прилетела такая, что мало не показалось.

Долбанула она меня знатно.

Я вместе с дверью отлетел метров на двадцать. А потом только и успевал уворачиваться.

В какой‑то момент понял — всё, хана. Сейчас она меня в тонкий блин раскатает. И не посмотрит, что я, вообще‑то, избранный.

Со страху я представил перед собой скользкую, прозрачную полусферу, укрывающую со всех сторон. И ещё минут пять любовался, как Мист с неё соскальзывает. Особенно красиво смотрелись стройные, крепкие ножки, вид снизу…

Вот скажите, вы бы отказались такое шоу посмотреть?

Наконец фурия успокоилась и села на землю, отвернувшись от меня.

Я тоже не гордый: сунул в зубы соломинку и уселся напротив, спиной к ней.

В этот момент барьер пропал. То ли я расслабился, то ли он оказался ограничен по времени.

— Так, — немного погодя сказала Мист, уперевшись спиной в мою. — Теперь мне понятны условия, при которых ты выдаёшь максимум. Тебя нужно разозлить, напугать или почти убить. Только на пике эмоций ты на что‑то способен.

— Да достали вы меня, — буркнул я. — Я уже сам готов этот Рагнарёк устроить. Лишь бы всё закончилось. И что это за жжение в груди?

Я стянул майку и ощупал грудь.

Пальцы нащупали странную рану в области сердца.

— Стоп. А крестик мой где?

Валькирия поднялась и оказалась передо мной.

— Как интересно…

Она провела пальцами по моей груди — боль утихла. Потом принюхалась, ещё раз коснулась шрама.

— Твой крестик не просто расплавился. Он разложился на атомы и смешался с твоим телом, став основой щита.

— Блин… Жалко. Этот крестик мне первая жена, покойная, подарила. Я его почти тридцать лет не снимал. И как память, и как символ веры. Обидно.

— А чего жалеть? Теперь он навсегда с тобой. И даже видимая проекция осталась — прямо напротив сердца. К тому же, он превратился в мощный артефакт. Видно, твоя первая жена тебя очень любила, раз спустя годы он смог в такой щит трансформироваться.

— Но теперь ты можешь пользоваться им по полной. Он часть тебя. Связан с твоей силой. Понимаешь?

— Умом — да. Сознанием — нет.

— Ничего. С завтрашнего дня начнём учиться его применять. Пока в рефлекс не вобьём.

На сегодня — свободен. И не психуй. Сам сказал: постараюсь помочь. Вот и старайся.

Нет, ну вы посмотрите на неё…

Сплюнул в сердцах и поплёлся в дом.

Как там пел Трофим? — И началась у Ани жизнь, как будто наважденье, она в лесок повеситься, а тут как тут Гринпис. Мол, прекратите вырубку зелёных насаждений, не то мы все повесимся, аж головою вниз…

Вот именно это со мной и произошло.

К этой садистке пришла подмога. Вернее, не совсем‑то и пришла — они тут с самого начала были. Гады. Оба. Просто теперь как с цепи сорвались. Мало того что эта су… милая девушка меня долбает всем, чем может, так ещё и эти два красавца со своими колюще‑режущими никакой жизни не дают.

Юсуф‑бей со своей кривой саблей и Олаф, сменивший фламберг на какой‑то полуторник. Не шибко я в мечах‑то разбираюсь. Да и не в этом суть. А в том, что эти красавцы используют любую возможность, чтобы чиркнуть по мне своими ножичками. Несильно так, чтобы не отрубить чего, но болезненно — это факт.

Вся суть в том, что я должен привыкнуть использовать щит. Даже когда сплю.

Первые дни казалось, что я истеку кровью. Эта троица буквально из‑под земли выскакивала, чтобы меня стукнуть, резануть, уколоть.

Если успевал — ставил щит. Если нет — валькирия, дождавшись, что я вот‑вот сдохну от кровопотери, ставила меня на ноги, и всё возвращалось на круги своя.

И опять всё шло без перерыва на сон. Оно и понятно. Им‑то сон — по барабану. Они же не совсем люди. Или даже совсем не люди.

А вот интересно, если моя психика не выдержит, сможет ли Мист мою крышу обратно вернуть?

Но как бы то ни было, постепенно я начинал злиться. На них — не дающих мне роздыха. На себя — не способного постоянно удерживать защиту, особенно во сне. И на всю ситуацию в целом.

В какой‑то момент, валясь с ног от усталости, я вдруг представил, будто я — меч. Вернее, даже не совсем я, а только мои руки. Сам же я — скорее блок управления и прогнозирования.

В этот момент откуда‑то из‑за спины выскочил Юсуф‑бей и в очередной раз махнул своей саблей, стараясь меня оцарапать.

Я так замечтался, что инстинктивно выставил руку для защиты, даже не подумав об установке щита, инстинктивно представив меч на её месте.

Сноп искр — и сабля Юсуфа отскакивает от моей руки.

Озадаченно мы оба смотрим на руку. Ни единого следа.

Юсуф просто взрывается шквалом колющих и режущих ударов. Я уклоняюсь, парирую, но в этот момент вдруг замечаю некоторую систему в его движениях. Вычленяю ритм и, дождавшись очередной короткой паузы, сам наношу укол в область груди.

Пальцы, вытянутые вперёд и сложенные щепотью, пробивают и кожаный доспех, в который одет Юсуф, и грудь древнего воина.

Бой останавливается.

Юсуф удивлённо смотрит на мою руку, торчащую из его груди, поднимает на меня глаза и произносит только одно слово:

— Годно.

После чего оседает на землю.

Мист возникает из ниоткуда, возвращает его к жизни, а затем смотрит на меня, стоящего со скрещёнными перед грудью руками.

— Интересное решение по использованию щита. Но главное не это. Тебе удалось застать Юсуфа врасплох. Вот это, пожалуй, главное достижение.

Потом, немного помолчав:

— Наверное, нам пора собираться. Большего от тебя уже не добиться. Как там вы, русские, говорите? — Наш народ страшен не своей силой, а своей импровизацией? Вот из этого исходить и будем. Больше от тебя мы вряд ли получим.

— И куда пойдём?

— Туда, где должны быть, конечно.

— А конкретнее можно?

— Конечно можно, но завтра. А сейчас можешь отдыхать. Хотя нет, постой.

Мист взяла палочку и начертила на земле фигуру, напоминающую шестнадцатиконечную звезду.

— Сядь здесь, — она отметила крестиком самый центр конструкта, — и не шевелись.

Я послушно уселся по‑турецки.

Она обошла вокруг, а затем стала вписывать руны в вершинах лучей звезды.

Когда последняя руна была вписана, на некоторых участках внутреннего многоугольника выступило нечто похожее на нефть.

Закончив работу, она ещё раз осмотрела конструкт, подправила видимые только ей погрешности и протянула мне небольшой обоюдоострый нож.

— Нужно несколько капель твоей крови, — сказала она и ткнула палочкой в несколько участков на внутреннем многоугольнике, — вот здесь, здесь, здесь и здесь.

Приятного мало, но приходится подчиняться. То, что в её действиях скрыт какой‑то смысл и отсутствует злой умысел, понятно и так.

Я полоснул ножом по ладони и пролил по несколько капель в каждое из мест.

В ответ весь рисунок всколыхнулся и пошёл рябью, как будто марево в жаркий день над раскалённым асфальтом.

Мист утвердительно кивнула, а затем, вытерев нож, полоснула по своей руке и тоже капнула на узор.

В ответ по всем линиям узора пробежали странные огни — серебристо‑синие, с вспыхивающими ярко‑красными всполохами внутри.

Почему‑то вспомнилась строфа из «Евгения Онегина»: «Они сошлись: волна и камень, стихи и проза, лед и пламень…».

Между тем сполохи достигли последнего луча, слились воедино и, взлетев над землёй, запечатали меня в своеобразный кокон.

В этот момент Мист взлетела, а в руке у неё появилось какое‑то подобие дротика, которым она указывала на меня, и запела.

Я не разбираюсь в древнескандинавских языках и напевах, поэтому о содержании ничего не могу сказать. Но в момент, когда её песня достигла некоей кульминации, я почувствовал, как моё сознание начинает плыть.

А в следующий момент я вдруг перестал чувствовать своё тело. Но на смену этому чувству пришло ощущение странного могущества. Я попытался оглядеться, но вдруг понял, что мне нечем. Мне нечем дотронуться или наступить. Я понял, что больше не могу ничего из привычного — даже осязание отказало. Я — сила, первозданная мощь, если хотите. Но я не могу действовать. Я могу только ощущать.

Я потянулся своими ощущениями вовне, но там была только пустота. Тогда я обратился внутрь себя и обрёл…

Внутри находился тот, кто должен стать моим вместилищем. Я осторожно потянулся к нему и вдруг понял, что мы идеально совпадаем, взаимно дополняя друг друга. Как Инь и Янь. Сила и вместилище.

Я ощутил открытость его энергетических каналов. Правда, очень тонких и не развитых в должной мере, но это ничего. Главное — при слиянии их не повредить, а потом разработаем.

Я потянулся к вместилищу и начал слияние одновременно через все доступные каналы. Очень медленно и аккуратно.

Сознание снова помутилось, а когда я очнулся, то снова был в своём теле и даже успел увидеть, как исчезают остатки конструкта, буквально впитываясь в мою кожу.

Я прислушался к своим ощущениям, но единственное, что было отлично от обыденного, — это чувство некоего удовлетворения, словно я нашёл очень нужную, но давно потерянную вещь.

Рядом со мной опустилась усталая валькирия.

— Как ты? — она пристально рассматривала меня, как будто пытаясь найти вторую пару рук.

— Да вроде нормально. А что это было?

Ответа на свой вопрос я не услышал, провалившись в забытьё.

Когда я открыл глаза, надо мной во всю светили звёзды.

Это было странно: холода я не ощущал. А на улице — отнюдь не июнь, а, скорее, преддверие нового года. И я лежу — хоть бы хны. Мне хорошо и комфортно, хотя раньше к хладолюбивцам я не относился.

Моя покойная тётушка всё время тепличным растением меня обзывала.

Ну да… Царство ей Небесное.

А я вот лежу на земле, смотрю на звёзды и вдруг начинаю понимать, что вообще такое Рагнарёк. И зачем меня позвал Мир. Человека, который ни разу не спортсмен и не герой. Какими‑то силами наделил — может, временно, а может, навсегда…

— Нам пора, — рядом появилась валькирия. — Нас ждут.

Она начертила на земле очередной конструкт, открывая портал на поле Вигрид — поле последней битвы.

— Да, действительно. Пора.

Я поднялся на ноги, стряхнул с себя налипшие песчинки и, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд.

По ту сторону всё было готово к последней схватке — и при этом странно застыло. Словно немая сцена в театре или спортсмены за мгновение до старта.

И я должен был стать той самой песчинкой, что стронет лавину. Тем самым выстрелом беспристрастного судьи, который уже несколько раз объявлял фальстарт.

Что ж. Да будет так.

Только, ребятки, у меня для вас сюрприз.

Я представил огромную стеклянную стену, разделяющую противников на две половины. Затем поднял руки и резко, будто швыряя что‑то тяжёлое, опустил их вниз.

Стена рванулась из самой плоти мира, отбрасывая в стороны всех, кто мешался на её пути.

Когда разделение завершилось, я почувствовал себя совершенно опустошённым, сел на корточки и привалился к стене.

В голове сама собой всплыла картинка: мелкий гопник из восьмидесятых — в спортивном костюме «Adidas». Только окурка в руках да пригоршни семечек не хватает.

И боги, и великаны уставились на меня с одинаковым недоумением.

Последняя битва начиналась как‑то не так.

А я сидел, смотрел на них и думал, как сказать то, что должно быть сказано. Так, чтобы услышали. Но в мою многострадальную голову никакие высокие фразы не лезли.

— Знаете… — наконец нарушил я молчание и вдруг понял, что мой голос слышен всем на этом поле. И будет слышен, даже если я стану шептать.

— В моём мире жил такой персонаж — матрос Железняк. Он однажды пришёл к правителям своей страны, которые занимались пустой болтовнёй, и сказал:

— Прошу прекратить заседание. Караул устал и хочет спать…

Вот и вам я хочу сказать то же самое.

В ответ — миллионы глаз, озарённых полным недоумением.

— Вы в своей мелочной борьбе забыли главное: вы тоже часть этого мира. Вы, как и любое существо, существуете под сенью Иггдрасиля — во всей полноте его миров.

Вы получили могущество и растратили его на выяснение, кто из вас круче, у кого харизма больше или меч острее.

Но Иггдрасиль был до вас. И продолжится после. Может, сам. Может — в своих отростках и семенах.

И он, в свою очередь, тоже лишь часть чего‑то большего. Часть Бытия.

А Бытию совершенно по барабану, согласны вы с этим или нет. У него свои планы и свои законы.

И вам всем пришло время сделать выбор. Хотите вы этого или нет — неважно.

Либо вы сгинете в этой бессмысленной схватке, уничтожив не только себя, но и Иггдрасиль.

Либо покинете этот мир, перейдя в иную форму бытия.

Уйдя отсюда, вы не исчезнете навеки. Нет.

Да, вам больше не будут приносить столь любимые вами жертвы. Но вы останетесь жить в наших историях, сказаниях, преданиях.

Наша память станет той жертвой, которая будет питать вас в новом существовании.

Именно мы, люди, станем силой, что не даст вам погибнуть окончательно.

Если вы согласны — просто примите решение внутри себя.

Если нет — я уберу преграду, и вы сможете перерезать друг другу глотки.

Решайте. Здесь и сейчас.

Я поднялся на ноги и побрёл прочь с поля, оставляя им возможность одуматься.

Большинство ушли.

Но не все.

Впрочем, меня это уже не волновало.

Рагнарёк закончился, так и не начавшись.

А те, кто остался, просто воспользовались своим правом на самоуничтожение.

— Ну и наделал ты дел…

Мист сидела за столом и с противным скрипом задумчиво чертила руны внутри пентаграммы, затем стирала их и начинала по новой.

— А ты чего ждала? Великих побоищ? Или агнца‑миротворца? — усмехнулся я. — Смею заметить, в нашей истории и то и другое уже было. И оба пути всегда приводили к ещё большей крови.

Я же сделал то, что показалось мне самым правильным.

Понимаешь, радость моя, мир не хочет, чтобы его порождения уничтожили своего создателя. Но он не хочет и смерти собственных порождений. Как любой родитель не хочет видеть гибель своих детей. Просто, в отличие от людей, у мира инструментарий получше.

В результате у Иггдрасиля появились новые ветви и корни.

— А мне что делать? — глухо спросила она. — Я уже несколько часов пытаюсь открыть портал к Одину. Руны не работают.

Она снова с каким‑то остервенением заскрипела по столу. У меня от этого звука все волосы дыбом встали — даже под мышками.

— Конечно, не работают, — я накрыл её руку своей, останавливая пытку. — Как старые руны могут открыть портал в новое место? Нет. Для этого нужны новые.

— Где я их тебе возьму? — она отшвырнула стилус и едва не сорвалась на крик.

— Где‑где… Создай сама.

— На это уйдут годы. А может, и века.

— И?

— Я валькирия. Я умею сопровождать павших воинов, могу собирать целое из частей… Но руны — это даже Один не сразу осилил.

— Ну, Один же смог. А чем ты хуже?

Кстати, а немёртвых исцелять умеешь?

— Конечно. Но зачем?

— Чтобы время скоротать, пока голова занята будет и мхом не порастёт. Войн у нас, даже на твой — ой какой долгий — век, хватит. И воинов, достойных твоего внимания, тоже. В том числе и павших. Для прославления.

Без работы ты у нас точно не останешься.

В избе словно свежий ветер прошёлся.

Мист подняла на меня повеселевший взгляд и тихо сказала:

— Спасибо.

— Да не за что. Будет трудно — обращайся. Чем смогу, помогу. По крайней мере, постараюсь.

Я вышел на морозный воздух и буквально задохнулся от накатившей тишины.

Темно. Только звёзды — словно льдинки в небе. Лёгкий морозец, и в сознании будто переливаются серебряные колокольчики.

Кажется, раскинь руки — и тут же улетишь в этот космос.

И я знаю: у меня хватит сил сделать это.

Но зачем? Зачем мне облетать всю Вселенную, если всё, что мне нужно и всё, что я люблю, находится здесь? Достаточно просто протянуть руку.

Когда первые солнечные лучи заглянули в мозаичные окошки, пришло время возвращаться домой.

Признаюсь, в тот момент я испытал облегчение от осознания, что всё уже позади. И пусть я знал: в реальном мире не прошло и десяти секунд, — моему субъективному мироощущению ещё предстояло к этой мысли привыкнуть.

Разговаривая почти половину ночи с Мист, я всё это время решал один вопрос:

хочу ли я славы, признания и поклонения?

Не‑ет. Ну правда.

Те способности, что я получил во время слияния с миром, превратили меня… я даже не знаю во что.

Я лучше любого гидрометцентра могу предсказывать погоду. Я точно знаю, где произойдёт следующий катаклизм — будь то наводнение, землетрясение или извержение вулкана. Я могу точнее НАСА сказать, какой астероид опасен для Земли, а какой — нет.

На этом можно получить всемирное признание и славу.

И ещё. Я никому не скажу, что могу всё это отменить. Все эти катаклизмы. Ведь во мне бурлит сила мира — его магия.

Но я смотрю на историю, которую мне показал мир. На пути, которыми шли и боги, и великаны. И вижу, к чему приводили их самовольные и не всегда разумные решения. Многие из богов прошлого действовали безрассудно, в вечной попытке возвыситься над другими.

Я уверен — это не мой путь.

Я, как тот Будда, не хочу стать причиной нового витка спирали, ведущей в никуда. Не хочу личного бессмертия, которое мне может подарить сила мира.

Я выхожу на крыльцо и неспешно иду к дороге, начинающейся у кромки леса. Почти дойдя, опускаюсь на колени и, прижав ладони к земле, прошу мир забрать обратно дарованные мне силы.

Но мир молчит.

Быть может, он просто не хочет забирать однажды подаренное.

Мне на плечо опускается рука.

Мист стоит рядом. Лицо её уже сосредоточено на будущих задачах — и я понимаю: она пришла попрощаться.

Я встаю, отряхиваю руки и кладу свою ладонь ей на плечо — как побратим. Мы молчим. Все слова были сказаны ещё ночью, и добавить к ним больше нечего.

Я улыбаюсь, стараясь передать ей уверенность, что у неё всё получится.

Она улыбается в ответ — только глазами. Я отчётливо вижу весёлые лучики, бегущие в глазах девы‑воительницы.

Мы стоим так ещё несколько секунд.

Потом я поворачиваюсь и, не оглядываясь, иду к своей машине.

Мне ведь ещё в аэропорт ехать.

Вечером жена с сыном прилетают.

Наверное, стоит обеспечить им хорошую погоду…