Новый баскетбольный мир 1

Я никогда не любил баскетбольные мячи. Они вечно пахли какой-то липкой резиной, дешёвой, как презерватив из автомата возле «Магнита». Но в тот момент, когда мяч оставил мои пальцы, я был готов облизать его, как котяра миску со сметаной. Всё внутри меня сжалось, как пружина в старом диване на даче у тёщи. Я даже слышал этот скрип — хотя, скорее всего, это был паркет под ногами, а не мои внутренности.

Гул трибун разорвал уши. Кто-то орал так, будто увидел в зале Киркорова в трусах. Мой бросок — и табло мигнуло цифрами, будто моргнуло мне: «Ну чё, Колька, пора взрослеть?» Я стоял, пялился на эти цифры, и в голове хлопала пустота. Не эхо победы, а такой простой, до тошноты знакомый вопрос: «А что дальше?»

Кто-то крепко хлопнул меня по спине. Это был Серёга, наш форвард, вечный дебил и оптимист.

— Савин, ты вообще видел, как ты бросил? Я думал, у тебя рука отвалится!

Я дернулся, чуть не выронил мяч.

— Да это у тебя башка отвалилась, — буркнул я. — Ты лучше вспомни, как ты в прошлом матче с трёх метров в аут зарядил.

— Зато красиво, — ухмыльнулся Серёга. — А ты как пенсионер! Мог бы хоть финт какой выдать, не позорь училище.

Я усмехнулся. В зале всё ещё гремели аплодисменты, но я уже не слышал их. Всё плыло мимо — как в плохом кино, где актёры переигрывают, а зрители жуют семечки. Пахло потом, магнезией и той самой резиной — смесь, которой не хватает никакой «Шанели». Вдоль стены тянулся светлый прямоугольник — солнечный луч, затесавшийся в этот полумрак, будто случайный гость на похоронах.

— Коля! — крикнул кто-то с трибуны. Я поднял голову, замер. Мать. Опять пришла с этими своими пакетами. Ну вот честно, я бы на её месте уже давно перестал ходить на такие мероприятия.

Я помахал ей рукой. Она кивнула, как училка на контрольной: мол, молодец, сынок, не облажался.

Вся команда сжалась в кучу возле скамейки, кто-то уже разливал воду по пластиковым стаканчикам, кто-то матерился, кто-то ржал.

— Давай, Савин, речь толкни! — подзадорил меня Макс, наш центровой, любитель пива и анекдотов про тёщу.

— Ща, ребзя, — я поднял руки, как Ленин на броневике. — Давайте просто выпьем за то, что мы наконец-то не обосрались.

— Не-не, — Серёга встрял. — Ты это скажи тренеру, а то он опять нас на три круга по стадиону погонит.

Тренер соперников, мужик с лицом, как у начальника ЖЭКа, подошёл ко мне.

— Ты был хорош, — сжал мне руку так, что кости хрустнули. — Хотя и под конец, как обычно.

— Ну, знаете, — ухмыльнулся я, — у некоторых только под конец и получается.

Он фыркнул.

— Не расслабляйся, Савин. Жизнь — она, как судья на вашей игре: раз — и свисток.

— Спасибо, — пробубнил я, — буду иметь в виду. Хотя, честно, свистки мне уже снятся.

Я сел на лавку. Мои кроссовки — «Адидас», настоящие, хоть и с рынка, — были мокрые и пахли так, что даже тараканы из-под батареи сбежали бы. Я снял один, понюхал.

Вот, думаю, вся моя молодость — в этом запахе: пот, гель для душа «Океанский Бриз» за шестьдесят рублей, грязные носки, в которых я когда-то ходил на свидание (да, было и такое, не судите строго).

Рядом плюхнулся Артём, который всегда носил с собой банан и говорил, что это его талисман.

— Коль, а ты помнишь, как мы в девятом классе на физре чуть окна не выбили этим мячом?

— Помню, — кивнул я. — Тогда ещё физрук чуть не помер от злости.

— Ага, а ты ему тогда: «Ничего, Геннадич, стекло не жалко — лишь бы команда жила!»

Мы оба заржали. Артём сунул мне банан.

— Держи, на счастье.

— Не, спасибо. После твоего счастья у меня потом всегда понос.

— Сам ты понос, — обиделся Артём. — Это витамин D, между прочим.

В раздевалке мигает лампа, как глаз уставшей бабки в автобусе. За стеной кто-то орёт, что забыл полотенце. Из душа капает, ритмично, как китайская пытка — кап-кап-кап. Я сижу, кроссовки на коленях, и смотрю в потолок, где паутина, старая, как наша система образования.

В телефоне — две смски. Одна от мамы: «Поздравляю, сынок!» Сердечко, три восклицательных. Вторая — от Ларисы: «Ты где? Я уже в «Пятёрочке», сосиски брать?»

Я пишу: «Бери две пачки».

И думаю: вот он, пик моей взрослой жизни.

Вокруг уже почти никого. Ребята о чём-то спорят — про лето, про девчонок, про то, кто первый на шашлыки поедет.

— Я вам говорю, — бухтит Макс, — на дачу ко мне не поедем, там опять сосед этот рыжий свой баян достанет.

— Ага, — подхватывает Серёга, — и будет играть «Владимирский централ» до утра.

— Лучше, чем твой рэп, — вставляю я.

— Слышь, рэп — это для жизни, а не для алкашей!

— Скажи это своей бывшей, — рявкнул Макс. — Она-то знает, что ты для жизни не пригоден.

Они опять ржут, как стая пьяных гусей. Я улыбаюсь, но внутри всё тихо.

Это, наверное, и есть то самое чувство, когда понимаешь: всё, вот он — финал. Не только игры, но и всей этой дурацкой эпохи, где ты главный на площадке, а не в очереди в «МФЦ».

Я снова нюхаю кроссовки. Вдохнул — и вспомнил, как в первый раз вышел на эту площадку. Как дрожали ноги, как тренер орал: «Савин, не тормози! Ты же не пенсионер!»

А я тогда думал, что у меня ещё вся жизнь впереди.

Ну-ну.

Пахло дешёвым кофе из автомата. Кофе этот всегда был как раствор для мытья полов, но все его пили, как святую воду.

Я подошёл, бросил две монеты, нажал на кнопку.

— Эй, — хмыкнул Серёга, — опять этот яд будешь пить?

— Ага. Для иммунитета.

— Я бы этим только обувь чистил.

— Вот и чисти, — сказал я. — Может, мозги отмоются.

Он показал мне средний палец и ушёл переодеваться.

Я сел обратно. Кофе обжёг губы, на языке остался привкус машинного масла и безнадёжности. Я закрыл глаза, прислушался к залу. Скрип пола, эхо шагов, чьи-то голоса в коридоре.

Почти всё, почти тишина.

В углу валялась старая бутылка из-под минералки, на ней наклейка с надписью «Наша марка». Вот уж действительно — наша марка: дожить до этого вечера и понять, что у тебя, кроме пары дырявых кроссовок и смятых смс от мамы, ничего толком и нет.

— Савин! — крикнул тренер. — Чего сидишь, как гриба съел?

Я поднял голову.

— Думаю, когда вы нас снова на пробежку погоните.

— Завтра в восемь. Восемь, Карл! — Тренер всегда говорил «Карл», хотя звать его было Виктор Петрович.

— Ну хоть дайте голову помыть, — буркнул я.

— Мой быстрее, а то опять опоздаешь.

Я пошёл в душ. Вода была, как всегда, еле тёплая, и пахла железом. Из соседней кабинки доносился мат с хохотом:

— Да ты уронил мыло, Серёга, поздравляю, теперь ты мужик!

— Отвали, — огрызнулся Серёга.

— У меня тут руки заняты, что мне теперь, орать?

— Лучше пой песню, — предложил Макс. — Может, хоть мыло не сбежит.

Я стоял под струёй, вода стекала по спине, и мне вдруг стало грустно. Не от того, что мыло уронили, а потому что всё это — вся эта возня, крик, смех, даже этот сраный душ — завтра будет уже не моим.

Я вышел, вытерся чужим полотенцем (своё опять куда-то дел), надел майку, джинсы. Кроссовки держал в руке.

В коридоре встретил Артёма, он уже ел свой банан.

— Ты куда, Коля?

— Домой, Артём, домой.

— А у тебя есть дом?

— Есть, если мама не передумала меня впускать после такой игры.

Он рассмеялся.

— Ты ей скажи, что ты теперь звезда, пусть гордится.

— Она и так гордится, — пожал я плечами. — Только толку с этого?

Выхожу в зал — почти пусто. Свет мигает, табло всё ещё показывает счёт, будто специально, чтобы я не забыл.

Сажусь на лавку ещё раз. Просто так.

Смотрю на этот светлый прямоугольник возле двери. Кажется, что если выйти в него — всё изменится.

Но я пока не выхожу.

В телефоне три пропущенных. Мама. Ну кто ещё.

Я перезваниваю.

— Коля, ты долго ещё? Я тебя жду у входа.

— Ща, мам, иду.

— Ты молодец, сынок. Я всем сказала, что ты — чемпион.

— Мам, только не надо никому говорить. А то сглазишь.

— Ну хоть раз порадуйся, — говорит она. — Всё, жду.

Я встаю.

Кроссовки закидываю на плечо.

Смотрю на табло — цифры мигают так, будто подмигивают мне:

«Ну что, Савин, готов?»

А я не знаю.

Пахнет потом, магнезией, дешёвым кофе и немного — прощанием.

Я всегда удивлялся — почему ночью трасса кажется длиннее? Вроде и километры те же, и ямы на месте, и даже запах — тот самый, смесь озона после дождя и дешёвого бензина с заправки за городом. Но едешь, и будто в другой жизни. Или между жизнью и чем-то ещё.

В машине пахло то ли квашеной капустой, то ли прошлым — не разобрать. Может, это моё собственное прошлое и было. Сиденье подо мной скрипело, как старый матрас в общаге — интересно, сколько ещё выдержит мой вес и нервы? Я ехал без особой цели, просто жёг бензин и заодно какие-то остатки юности.

Пальцы нервно стучали по рулю — барабанная дробь, которую слышал только я. Иногда ловил себя на мысли, что пальцы — единственное, что у меня ещё не болит.

Радио ловило всё подряд: от шипящих новостей до истеричной попсы двухтысячных, которая будто специально крутилась для таких, как я. Между песнями какой-то бодрый голос пытался впарить кредит на «выгодных условиях». Я выругался, выключил звук, но через пару минут снова включил. Пусть будет хоть что-то, кроме тишины.

— ...в районе Счастливого перекрыта трасса, — сипел радиоведущий, — причиной стала авария с участием грузового транспорта...

Счастливое, ага. Ирония судьбы, мать её.

Я сбавил скорость, огляделся по сторонам. Фары выхватили из темноты дорожный знак: «Счастливое — 2 км». Буквы побитые, будто саму счастье тут кто-то давно разбил и бросил в кювет.

Под ногами щёлкнула педаль газа, машина дёрнулась, как кот, которого разбудили тапком. Скрипнули дворники, размазывая по стеклу мокрые разводы — то ли дождь, то ли чья-то слеза, уж разберись потом.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. За мной — только дорога и тьма. Ни огоньков, ни фар, только собственное отражение, перекошенное и усталое. Что дальше? Ты вообще успел что-то сделать, Коля, или только просрал свою молодость на баскетбольных площадках и дешёвом пиве?

Когда-то я думал, что всё у меня впереди. Вот закончу ПТУ, вот устроюсь на нормальную работу, вот женюсь — и понеслась душа в рай. А потом годы пролетели, как мелочь в автомате, и вот ты уже едешь ночью, сам себе судья и адвокат, слушаешь радио, которое впаривает тебе кредиты, и думаешь: куда ты вообще катишься?

Сквозь поток мыслей прорезался знакомый мотив — «Руки вверх», песня про первую любовь. Я аж фыркнул.

— Ну да, конечно, — пробормотал себе под нос, — сейчас ещё «Владимирский централ» поставят, и всё, я в депрессии.

Радио тут же щёлкнуло, и действительно — заиграла какая-то тюремная лирика. Вот уж точно: Вселенная меня троллит.

Я вспомнил родителей. Отец — вечный зануда, который говорил, что радио — для старых пердунов, а нормальные люди читают книжки. Мать наоборот — жила с этим приёмником, как с иконой. Она и сейчас, наверно, сидит на кухне, крутит настройки, слушает шипение, будто ждёт в эфире ответ на все вопросы жизни.

— Коля, ты опять поздно вернёшься? — голос мамы всплыл в голове, нежный, уставший, как чайник после третьего кипячения.

— Да не переживай, мам, всё нормально. Я взрослый, могу сам решать, когда домой.

— Взрослый, — эхом откликнулась она, — а носки всё равно не стираешь.

Я усмехнулся. А ведь правда — взрослость у нас в стране всегда измерялась не паспортом, а количеством чистых носков.

Вспомнилась и первая любовь — Лариса. Тоже, кстати, из ПТУ. Рыжая, вредная, но смеялась так, что у меня уши краснели. Мы тогда сидели на скамейке возле подъезда, жрали мороженое за восемь рублей, и мне казалось, что всё впереди. Потом она уехала, а я остался — как всегда, с пустыми руками и кучей глупых воспоминаний.

Дворники снова скрипнули, на этот раз громче, будто предупреждение.

Впереди мелькнул дорожный знак, я прищурился — «Счастливое». Вот и оно, моё счастье, в двух километрах от вечного ремонта и ям по колено.

На приборке мигнул синий огонёк — что-то там с аккумулятором. Я чертыхнулся, шлёпнул ладонью по панели.

— Не сегодня, дружок, — сказал машине, — давай хоть до дома дотянем, а потом можешь сдохнуть.

Сбоку мелькнул грузовик — огромный, как моя лень по утрам. Водила, наверное, слушает ту же самую попсу, только громче, чтобы не уснуть. Фары его полоснули по салону, я инстинктивно пригнулся, будто от удара.

Пальцы всё так же стучали по рулю — нервно, ритмично. Иногда мне кажется, что если перестану стучать, всё вокруг остановится.

— Давай, Колян, держись, — сказал я себе вслух, — не в первый раз через этот перекрёсток едешь.

Впереди перекрёсток. Место, где дорога делится: направо — в Счастливое, налево — чёрт знает куда. Я всегда ехал прямо, потому что так проще. Менять маршрут — это для героев, а я, как известно, герой только на диване.

Я сбавил скорость, посмотрел по сторонам. В зеркале — только пустота. Впереди — тёмно-синий асфальт, блестящий после дождя, как сапоги на первомайской демонстрации.

Скрипнули тормоза — машина послушно остановилась, хотя я ждал от неё подвоха.

В этот момент захотелось позвонить кому-нибудь. Маме? Ларисе? Да кому я нужен среди ночи? Все свои дела я уже обсудил с этим радио, а оно, зараза, даже не перебивает.

Вдруг сзади замигал свет — синий, резкий. Я глянул в зеркало: что за чёрт? Менты, что ли, решили проверить, не пьян ли Савин в такую ночь?

Я даже вдохнуть забыл — сижу, держу руль, как последний идиот, и чувствую, как сердце бухает где-то в горле.

Синий свет исчез — просто кто-то проехал мимо, на скорости, будто спешит к своей «Счастливой» жизни.

Я выдохнул.

— Ну ты и дурак, — сказал себе, — сам себе ужастики рассказываешь.

В этот момент радио опять зашипело.

— ...в районе Счастливого движение затруднено...

— Да затруднено у вас, блин, движение в голове, — пробормотал я.

На обочине мелькнула фигура — парень в капюшоне, голосовал, показывал большой палец.

Я проехал мимо, но потом пожалел. Вдруг это был мой шанс поговорить с кем-то, кроме радио?

Хотя, с моей удачей, это точно маньяк или бывший одноклассник с кредитами.

Постепенно дорога стала совсем пустой. Фары выхватывали только дорожные трещины, похожие на морщины старого лица.

Я поймал себя на мысли, что не помню, как доехал до этого перекрёстка. Вот она, взрослость: не замечаешь, как пролетают километры, не замечаешь, как пролетают годы.

Я остановил машину. Просто так. Вышел, вдохнул воздух — пахло дождём, мокрым асфальтом, чем-то свежим и немного грустным.

Ветер трепал волосы, щекотал шею. Я посмотрел на небо — ни звезды, ни луны. Только темнота и редкие огоньки вдали.

Я сел обратно, закрыл дверь. Посмотрел в зеркало.

— Савин, ты вообще куда едешь?

В ответ — молчание. Даже радио заткнулось.

Палец снова застучал по рулю. Я вспомнил, как отец учил меня водить:

— Не бойся дороги, Коля. Она, как жизнь — всегда ведёт куда-то. Главное — не засни за рулём.

Я усмехнулся.

— Заснёшь тут, ага. С такой музыкой только в кому впасть.

В этот момент навстречу вылетел свет — яркий, как удар кулаком по глазам. Я даже не успел подумать, что происходит. Машина навстречу — слишком быстро, слишком близко.

Я вцепился в руль, сердце рванулось куда-то вверх.

Всё произошло за секунду: скрежет, грохот, вспышка, боль.

В голове мелькнула одна мысль: вот и всё, Колян, приехал.

Тьма.

Где-то шипит радио.

Скрипят дворники по разбитому стеклу.

Пахнет озоном и чем-то ещё.

И только дорожный знак «Счастливое» всё также светится в темноте, будто смеётся надо мной.

Я проснулся не от будильника и не от мамкиного вопля «Вставай, балбес, опоздаешь!». Проснулся так, будто меня изнутри вывернули и обратно не сложили. Открыл глаза — и всё не то. Потолок чужой, стены не мои. Где, мать их, мои чудесные обои с облезшим Чебурашкой? Вместо них — синий рассветный свет, косо скользящий по пожелтевшей стене. На потолке пятно, похожее на контур Китая. Очень смешно. Видимо, мой внутренний географ всё ещё работает.

Голова тяжелая, будто вчера не только напился, но и с грузовиком подрался. Хотя стоп. Я же действительно встретил грузовик. Вспышка, грохот, боль, и — всё. Потом только чёрная яма, как у меня в памяти после выпускного. Вот только сейчас я лежу на жёстком, скрипящем матрасе, под ватным одеялом, которое по ощущениям старше меня лет на тридцать.

Я попробовал пошевелить рукой. Пальцы чужие. Длинные, худые, как спагетти, и ногти коротко обрезаны (ну хоть не грызёт, уже плюс). Сжал кулак — не моё. Пальцы как деревянные, не слушаются, а по коже пробежал холодок. Другая рука… те же яйца, только сбоку. Я сел. Ну как сел — попытался. Тело вдруг резко напомнило о себе: живот скрутило, позвоночник хрустнул, будто меня не растягивали, а складывали в чемодан.

В комнате пахло варёным просом, дымом и сыростью. Смешно, я бы даже сказал, душевно, если бы не был в полном ахуе. За окном кто-то кричит — петух, наверное. Не «кукареку», а какой-то истеричный визг. Ну да, такой же стресс, как у меня.

Я попробовал встать. Ступни встретились с деревянным полом — холодно, доски скрипят, как у нас в школьном спортзале. Только тут не пахнет потом и магнезией, а деревом и чуть-чуть плесенью. Я сделал шаг. Потом второй. Колени дрожат, как у девственника на первом свидании. Посмотрел на руки — опять не мои. Кожа светлее, вены почти не видно, запястья тонкие. В зеркало бы посмотреться, но зеркала нет. Или есть? Я огляделся. У окна облупившаяся рама, стёкла мутные, в углу что-то похожее на старый платяной шкаф. На нём — трещина, как на моём лбу после новогодней драки. Смешно.

Я снова лёг. Может, это сон? Стоп. Я умер. Или нет? Сколько мне лет? Где я вообще? Почему голова не болит, а внутри пусто? Я провёл рукой по лицу. Кожа гладкая, щеки чуть впалые. Щетины нет. Я почти мальчик.

В этот момент дверь скрипнула. Я вздрогнул. На пороге — женщина. Невысокая, худощавая, волосы тёмные, собраны в пучок. Лицо строгое, но в глазах — усталость.

— Вэй, — сказала она тихо, — ты уже проснулся?

Голос мягкий, но с акцентом, который мне не знаком. Я вдруг понимаю: я её понимаю. Я всё понимаю.

Она подходит ближе, ставит на табуретку миску с кашей. Запах варёного проса ударяет в нос.

— Съешь хоть немного. Тебе нужно поправляться.

Я киваю. Автоматически. Беру ложку. Рука дрожит, ложка звякает о керамику. Я смотрю на неё, как на фокусника.

— Тебе опять снился дурной сон? — спрашивает она.

Я открываю рот.

— Нет… — и тут слышу себя. Голос. Тонкий, не мой. Мелодичный, чужой.

Я пытаюсь что-то сказать по-русски, но выходит только:

— Мама… я…

И дальше — странная, чужая речь.

Я хлопаю себя по щекам. Ощущение — как будто я пытаюсь говорить через чью-то маску.

Женщина смотрит на меня внимательно.

— Опять не спал всю ночь? Ты был беспокойным, я слышала.

Я молчу. В голове шумит, как в радио, когда не ловит волну.

— Пора вставать, — говорит она, — отец будет сердиться, если опоздаешь к завтраку.

Я киваю.

Она выходит, оставляя за собой запах дыма и варёного проса.

Я смотрю на миску. Ложка выскальзывает из руки, падает на пол. Скрипит половица. За окном лает собака — глухо, сердито, как будто предупреждает: не суйся, чужой.

Я сижу, тупо пялясь на свои худые колени.

Где я?

Кто я?

Меня зовут Николай Савин.

Меня зовут… стоп, кто?

Я вспоминаю: трасса, грузовик, боль, тьма.

Потом эта комната.

Просо и дым.

Я беру ложку, поднимаю с пола. Пальцы дрожат, но я всё равно зачерпываю кашу, тяну ко рту. Вкус — странный, чуть горчит, но терпимо. Я жую, как робот, не чувствуя удовольствия. Глотаю с трудом.

В голове — шум, как в аквариуме. Мысли скачут, не цепляются ни за что. Я пытаюсь вспомнить своё лицо. Не получается. Только обрывки: баскетбольный мяч, потная майка, голос тренера — «Савин, не тупи!»

Меня зовут…

Ли…

Что за чёрт?

Я встаю, хватаюсь за край шкафа. Доски под ногами холодные, как душ после тренировки. Я подхожу к окну. Туман за стеклом, на дворе — какой-то двор, курятник, старый велосипед, перекошенный сарай. Петух орёт, собака лает, кто-то ругается. Всё это не моё. Совсем не моё.

Я трогаю раму, занозы впиваются в ладонь. Болит. Значит, не сон.

Я сажусь обратно на матрас.

Где мои джинсы? Где телефон?

Я шарю по карманам — пусто. Только какие-то штаны, из тонкой ткани. На локтях — заплатки.

Я сжимаю кулаки.

Что делать?

Я умер?

Я сплю?

Я… кто я вообще?

Меня зовут Николай Савин.

Меня зовут Ли Вэй.

Голова начинает кружиться. Я ложусь, закрываю глаза, и мысленно считаю до десяти.

Раз — я в России, мне двадцать восемь.

Два — я в Китае, мне шестнадцать.

Три — мне вообще всё это снится, наверно.

Дверь опять скрипит.

— Ты почему не ешь? — голос женщины, она снова в комнате.

— Я… — и тут я понимаю, что не могу даже соврать. Слова вылетают, будто не мои:

— Не голоден, — говорю я.

— Ты опять странный, — говорит она. — Может, простудился?

Я качаю головой.

— Нет, просто…

Она смотрит в упор.

— Просто что?

Я сглатываю.

— Просто сон плохой приснился.

Она вздыхает.

— Всё у тебя сны да сны. Ты бы лучше делом занялся.

Я хмыкаю. Типа, делом. А каким, если я не понимаю, кто я и где?

Я сижу, смотрю на свои руки. Внутри — паника, но снаружи — только усталость.

— Пойду умоюсь, — говорю.

Она кивает.

— Дверь не забудь закрыть. Опять собака залезет.

Я выхожу из комнаты. Коридор узкий, половицы скрипят. На стене — какие-то календари, иероглифы. Я читаю их, и вдруг понимаю, что понимаю всё. Голова плывёт.

Я захожу в крохотную умывалку. Вода ледяная. Я плещу в лицо, смотрю в мутное зеркало над раковиной.

Смотрю — и не узнаю.

Парень лет шестнадцати. Чёрные волосы, острые скулы, печальные глаза.

Я двигаю губами.

— Привет, — шепчу по-русски.

В отражении губы двигаются, но звук другой. Китайский.

Я хватаюсь за умывальник.

— Ну ты и попал, Савин.

Возвращаюсь в комнату. Сажусь на матрас. Дрожат руки, дрожит всё.

Я пытаюсь вспомнить что-нибудь из прошлого — не выходит. Всё, что было, как будто за стеклом: мама, папа, баскетбол, ПТУ, ребята, пиво, бананы Артёма.

Здесь — только просо, дым, лай собаки и чужое тело.

Дверь хлопает — кто-то снаружи ругается.

— Вэй, ты опять заснул?

— Нет, я…

Голос срывается.

— Сейчас иду.

Я встаю, пытаюсь идти ровно, как на физре, когда тренер смотрит. Получается плохо — тело не слушается, шаги неуверенные.

Я выхожу во двор. Воздух сырой, пахнет землёй, дымом и чем-то ещё — чужим.

Мать возится у печки.

— На, дров подкинь, — кидает мне полено.

Я ловлю, чуть не роняю. Пальцы слабые, но ловкие.

— Ты сегодня вообще какой-то не свой, — бормочет она.

— Да, — соглашаюсь я, — не свой.

Я сажусь на порог, смотрю на рассвет.

Собака подходит, нюхает меня, фыркает и уходит.

Петух орёт, будто с ума сошёл.

Я сижу, держу голову в руках.

Где я?

Кто я?

Меня зовут…

Ну, вы поняли.

Внутри всё тихо. Только скрип пола, запах варёного проса и чужая жизнь, в которой я — как турист по ошибке.