Новый член команды La Squadra Esecuzioni

Воздух в переулке за рынком «Порта-Нолана» был густым и тяжёлым, пахнущим гниющими овощами, мочой и страхом. Здесь, в нескольких шагах от ярких прилавков с фруктами, торговали другим товаром. Оружием, информацией, здоровьем. Или его частями.
Бестия стояла, прислонившись к мокрой от сырости стене. Ей было пятнадцать, но взгляд у неё был не детский — холодный, пустой, будто выжженный. На ней было слишком большое, грязное бордовое худи, сползавшее с одного плеча, и рваные джоггеры. В руках она сжимала маленький холщовый мешочек.

Её цель сидела на перевёрнутом ящике — крупный мужчина с лицом мясника и потёртым фартуком. «Доктор» Карло. Он не был врачом, но имел репутацию человека, который может достать что угодно, из кого угодно. Или, наоборот, сбыть ненужные части.
Он только что закончил «сделку» с дрожащим стариком, выменяв у того флакон с какими-то мутными пилюлями на конверт с деньгами. Увидев Бестию, он фыркнул.

«Уходи, пацан. Не до тебя. Или ты принёс мне свои почки?» — он осклабился, показывая золотой зуб.

Бестия не шелохнулась. Она сделала шаг вперёд, и свет из-за угла упал на её лицо. Короткие, грязные волосы, острый подбородок, и эти голубые, ледяные глаза. Карло присмотрелся.

«О, так это девчонка. Чего надо?»

Она молча протянула мешочек. Он взял, развязал шнурок и высыпал содержимое на свою ладонь. Десяток мелких, белых, идеально чистых зубов. Клыки, резцы. На них не было ни кариеса, ни крови. Они выглядели так, будто их только что вынули из стерильной упаковки.

Карло нахмурился, тыкая пальцем в один из зубов.

«Что за хрень? Молочные? С каких это пор я скупаю детские зубы у крыс?»

«Это мои, — голос у неё был тихим и хрипловатым, но твёрдым. — Они выпадают. Вырастают новые. Вот.»

Она открыла рот и, не моргнув глазом, провела пальцем по верхней десне. Карло, приглядевшись, увидел у корней несколько едва проклюнувшихся, острых, как иглы, белых точек. Новые зубы. В глазах «доктора» мелькнуло сначала недоумение, затем жадный интерес. Аномалия. Мутация. В их мире это могло стоить дорого. Кому-то для коллекции, кому-то для «исследований», кому-то просто как диковинка.

«И как часто это… происходит?» — спросил он, уже оценивающе.

«Когда нужно, — пожала она плечами. — От стресса. Или когда хочу.»

Она врала. Она не могла это контролировать. Но показывать слабость здесь было смерти подобно.

Карло поёрзал на ящике, затем сунул руку в потайной карман фартука. Он вытащил не конверт, а толстую пачку потрёпанных лир.

«Вот. На первый раз. Принесёшь ещё — будет больше. И ни гугу, поняла? А то найду и вырву всё, что осталось, вместе с корнями.»

Бестия взяла деньги. Она даже не пересчитала. Просто сунула пачку в глубину худи и кивнула. Ни страха, ни благодарности. Просто констатация факта: сделка состоялась.

Она уже разворачивалась, чтобы уйти, когда Карло окликнул её.

«Эй, девочка. А как зовут-то того, кто их поставляет?»

Она остановилась, не оборачиваясь. Её настоящего имени она не дала бы ни за что. Оно было её клеймом, её проклятием. «Бестия» — зверь. Оно пугало людей. Но здесь нужна была маска. Что-то безобидное. Сладкое.

«Сабайон, — бросила она в пространство имя десерта, которое она раз увидела на обёртке. — Зовите меня Сабайон.»

И она растворилась в темноте переулка, оставив «доктора» Карло разглядывать её странный товар. Она не знала, что эти зубы, эта аномалия и это выбранное на ходу имя — первые шаги в тень. Тень, которая в итоге приведёт её к ним. К команде таких же, как она, уродов и монстров, которые станут её единственной семьёй. Но это будет потом. А сейчас у неё в кармане была пачка денег, во рту — зудящая боль растущих новых зубов, и перед ней — весь враждебный, грязный Неаполь, в котором ей предстояло выжить.

***

Дом не был домом. Это была камера с обоями в мелкий увядший цветочек, которые Бестия ненавидела до тошноты. Воздух в нём был густым, как кисель, и состоял из трёх равных частей: запаха дешёвого виски, немытой посуды и страха. Страха, который исходил от неё и впитывался в стены.

Её отец, Альдо Вортекс, когда-то был кем-то — мелким бандитом, может, даже уважаемым. Теперь он был тенью с трясущимися руками и взглядом, который искал виноватого. Виновной всегда была она. Бестия. Его «зверёныш». Его ошибка.

В ту ночь чаша переполнилась из-за пустяка. Из-за зуба. Он выпал за ужином, прямо в тарелку с остывшей пастой. Лёгкий щелчок о фарфор. Бестия замерла, ощущая языком гладкую, кровавую лунку на нижней челюсти. Она попыталась незаметно прикрыть рот. Но он уже увидел. Его мутный взгляд сфокусировался на тарелке, на маленьком белом осколке его дочери.

«Что это?» — голос был тихим, скользким.

«Ничего. Кость попалась», — прошептала она, глядя в стол.

Он медленно поднялся, пошатываясь, обошёл стол и вцепился ей в волосы, задирая голову. Его дыхание, пропитанное алкоголем, обожгло её лицо.

«Ты… ты гниёшь изнутри. Я всегда знал. Тварь. Уродливая, больная тварь!»

Он швырнул её об стену. Она ударилась спиной, но не вскрикнула. Она уже давно не кричала. Крики только разжигали его. Она скатилась на пол, а он уже тянулся к ремню, висящему на гвозде — его любимому «инструменту воспитания». И в этот момент, глядя на его перекошенное лицо, на пятно вина на его грязной рубашке, на всю эту грязь, которая была её жизнью, что-то внутри Бестии щёлкнуло. Не зуб. Что-то более важное. Тишина. Абсолютная, ледяная тишина отключила все чувства, кроме одного — ясного, холодного решения.

Он занёс руку с ремнём.

Она двинулась. Не так, как двигалась раньше — испуганно, пытаясь защититься. Она рванулась с пола с тихим, звериным рыком, всей силой своего подкаченного, жилистого тела. Её голова, твёрдая как камень, пришлась точно ему в солнечное сплетение. Он ахнул, потеряв воздух, и отступил, споткнувшись о стул. Бестия не стала добивать. Она не хотела его смерти. Она хотела, чтобы он исчез. Чтобы вся эта жизнь исчезла Она выпрямилась. Кровь из порезанной губы капнула ей на худи. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, посмотрела на отца, который сидел на полу, хватая ртом воздух, и её голубые глаза были пусты, как озёра в безлунную ночь.

«Всё, — просто сказала она. Это было не криком, а приговором.

Она повернулась и пошла к двери. Он, придя в себя, заорал что-то, попытался встать, но его ноги не слушались.

Бестия вошла в свою комнату — каморку без окон. Она не стала собирать вещи. Вещей не было. Была только маленькая коробочка, где она копила деньги от продажи зубов. И ещё одна вещь. Она потянулась под тонкий матрас и вытащила острые металлические маникюрные ножницы. Не для красоты. Для защиты. Она нашла их на улице год назад и точила об канализационную решётку.
Она сунула коробочку и ножницы в глубокий карман худи. На пороге своей комнаты она остановилась. Вернулась, подошла к стене, где обои были протёрты до гипса от её спины. Она сжала кулак и выдавила из дёсны тот самый, только что выпавший зу. Он ещё был влажным. Она вдавила его в штукатурку, в самое сердце пятна. Как свою печать. Как доказательство того, что она здесь была, и больше не будет.

Потом она вышла в коридор. Отец, уже поднявшийся, загородил ей путь к выходу, в руках у него была пустая бутылка.

«Я тебя убью! Я…»

Она не дала ему договорить. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только пустота. Та пустота, которая страшнее любой ярости.

«Попробуй, — прошептала она своим хриплым голосом. — И я оставлю тебя истекать на этом полу. И уйду. И даже не обернусь.»

Он замер. Он увидел в ней не свою запуганную дочь, а что-то чужое. Хищное. То, что скрывалось под кожей все эти годы. Его рука с бутылкой дрогнула и опустилась.

Бестия прошла мимо него, не прибавляя шага. Она открыла входную дверь. Ночной воздух Неаполя, даже пропитанный выхлопами и запахом моря, показался ей чистым, как кислород. Она не обернулась. Дверь захлопнулась с тихим щелчком замка. Позади остались грязь, боль и человек, которого она больше никогда не назовёт отцом.

Она стояла на пустынной улице, сжав в кармане холодные металлические ножницы. В кармане звякнули монеты. Во рту зияла свежая рана, и на её языке уже прощупывался острый кончик нового зуба. Ей было шестнадцать. У неё не было плана. Только ножницы, деньги, странное тело, производящее кости как товар, и бездонная, тихая ярость, которая теперь принадлежала только ей.

Она сделала первый шаг в темноту, навстречу тому, что приготовила для неё судьба. Её звали Бестия. Но для этого города она теперь будет Сабайон. Сладкое имя для той, в чьей душе осталась лишь горечь и сталь.