Новый год

Холод не приходил – он поселился в городе с начала ноября и теперь, в первых числах декабря, чувствовал себя полноправным хозяином. Он выбелил небо до цвета старого льда, вморозил в тротуары осколки прошлогодней листвы и выдох изо рта прохожих превращал в короткие, мимолетные призраки. Город готовился к Новому году с механической, бездушной добросовестностью: на центральных улицах уже висели гирлянды, свёрнутые в безжизненные бухты, в витринах мерцали одинокие снежинки из пенопласта, а в супермаркетах у входа вырастали горы мандаринов, чей цитрусовый запах намертво сливался с запахом пластика и бытовой химии.

Хедди шёл домой из техникума своей обычной, шаркающей походкой, будто боялся спугнуть собственные тени. Рюкзак, тяжелый от учебников по фармакологии и латинскому языку, оттягивал ему одно плечо. Он не думал об учёбе. Мысли текли вяло и тихо, как вода в заросшем пруду: вот тут промозгло, сапоги промочил, проходя утром мимо неисправной поливальной машины; вот там, в кондитерской, уже выставили «советское» шампанское и коробки с шоколадными зайцами – смешение календарей, вечное ожидание праздника, который всегда откладывается. Он смотрел на это стеклянными, почти не отражающими глазами. Новый год был для него не точкой отсчета, а просто ещё одним днём в череде, разве что более шумным и неудобным.

Его мир был выстроен внутри, и границы его были стенами квартиры на окраине, в панельной девятиэтажке, которую зимой продувало насквозь. Он поднялся на пятый этаж, не встретив ни души, только услышал за одной из дверей ссору и лай маленькой собаки. Достал ключ – холодный, как игла – и вставил в замок. Звук щелчка был чётким, привычным, звуком возвращения в свою экосистему.

В прихожей пахло старой пылью, варёной картошкой и тем специфическим запахом немытого мужского одиночества, которое даже присутствие подростка не могло скрасить. Из гостиной доносился ровный, метрономичный стук клавиатуры. Отец работал. Он всегда работал. Работа Михаила, системного администратора в какой-то не то страховой, не то транспортной конторе, была его настоящей жизнью, крепостью и оправданием. Дом – лишь пристройка к ней.

Хедди молча снял промокшие сапоги, поставил их на разостланную газету, повесил куртку. Движения были отработаны до автоматизма: ни лишнего звука, ни неверного жеста. Он прошел на кухню, заглянул в кастрюлю на плите. Там, в остывшей мутной воде, плавали несколько ломтей вареной колбасы и макароны-звездочки, слипшиеся в один бледно-желтый ком. Его ужин. Он разогрел себе порцию, сел за стол у окна, за которым уже сгущались ранние декабрьские сумерки, и начал медленно, без аппетита, жевать. Вкуса не было. Была лишь текстура: резиновая, склизкая, знакомая.

Из гостиной послышались шаги. Хедди не обернулся, лишь слегка сгорбился, втянув голову в плечи, – рефлекс краба, готовящегося к удаву. Михаил заполнил дверной проем. Высокий, сухопарый, с лицом, которое даже в покое казалось натянутым от немой раздражительности. Он носил домашние треники и потертую футболку, но это не делало его менее внушительным.

— Ну? — голос у отца был плоским, лишенным интонаций, как у голосового помощника.

— Дома, — тихо отозвался Хедди, не поднимая глаз от тарелки.

— Это видно. Уроки есть?

— Есть.

— Сделаешь. Завтра на работе у меня созвон, так что не шуми. И свет после десяти не жги в своей комнате. Счётчики ты не крутишь, вот я и кручу.

Хедди кивнул. Вопросов не было. Диалог был исчерпан стандартным набором фраз, отточенным годами. Но сегодня Михаил задержался на пороге. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по сыну, по его сгорбленной спине, по лицу, которое Хедди старался держать пустым.

— Фармацевт, — произнес отец слово, будто пробуя его на вкус и находя отвратительным. — Раздавать таблетки бабкам. Велика цель. У Маргареты, конечно, мозгов не хватило на что-то путное. Она и тебя таким вырастила.

Хедди почувствовал, как привычная, тупая волна тепла подкатывает к горлу. Не обида. Обида – это остро, это требует реакции. Это было что-то другое. Глубокое, ноющее чувство вины, смешанное со странным облегчением. Он был виноват. Он был не тот. Он был проблемой, задачей, которую Михаил с мрачным упорством пытался решить. В этой роли была ужасная, извращённая стабильность. Мать, Маргарета, ушедшая год назад к другому, звонила раз в две недели, и её голос звучал виновато и отстранённо. Она спрашивала про учёбу, посылала немного денег «на мелкие расходы» и быстро заканчивала разговор. Она сбежала из этого хаоса, оставив его здесь, на попечение ненавидящего, но «ответственного» мужчины. И в каком-то извилине души Хедди почти понимал отца. Кто мог любить такое? Тихое, несмелое, вечно виноватое существо?

— Я стараюсь, — выдавил он наконец, и это прозвучало так жалко и нерешительно, что ему тут же захотелось замолчать навсегда.

Михаил фыркнул. Это был его смех.

— Стараешься. Средне стараешься. Как всегда. Ладно. Мой посуду. И чтобы не было ни крошки.

Он ушёл, затворив за собой дверь в гостиную не резко, но очень плотно. Физический барьер. Хедди выдохнул. Острая фаза миновала. Теперь можно было дожевать холодные макароны, помыть тарелку и кастрюлю до блеска, вытереть стол насухо, проверить, не упала ли крошка за холодильник. Ритуал. Успокаивающий ритуал.

В своей комнате, бывшей когда-то «гостевой», а теперь его клетке, он включил настольную лампу, отгородившую угол стола со старым ноутбуком и стопками учебников островком жёлтого света. Комната была аскетичной: кровать, стол, шкаф, полка с десятком книг, доставшихся в наследство от деда. Ни плакатов, ни безделушек. Личное пространство было опасным – оно могло стать мишенью.

Он открыл учебник. «Основы биохимии. Метаболизм лекарственных средств». Буквы плясали перед глазами. Он читал абзац за абзацем, но смысл ускользал, как рыба в мутной воде. Голова была заполнена гулом – негромким, монотонным гулом привычного несчастья. Он думал не об учёбе, а о том, как завтра нужно будет снова идти в техникум, сидеть на лекциях, где его вряд ли заметят, если он сам не проявит инициативы, которой у него не было. Думал о том, что через три недели – Новый год. Михаил, скорее всего, купит бутылку дешёвого коньяка, включит телевизор на какую-нибудь программу и будет сидеть в гостиной молча. Мать позвонит в полночь, скажет «с праздником», спросит, что он ел на ужин. И всё.

Хедди откинулся на стуле и уставился в потолок. Внутри, в самой глубине, где-то под слоями апатии и принятой боли, шевелилось крошечное, едва уловимое чувство. Не надежда – он разучился надеяться. Скорее, ожидание. Тугое, нервное ожидание чего-то, что должно произойти просто потому, что календарь показывает декабрь. Все вокруг ждали праздника, чуда, нового начала. Он же ждал просто изменения. Любого. Даже если оно будет к худшему. Потому что эта серая, буферная зона, этот вечный день сурка в атмосфере тихой неприязни – она высасывала душу по капле, и эта капля уже почти иссякла.

Он потянулся и открыл ящик стола. Там, под папками с конспектами, лежала старая тетрадь в коленкоровом переплёте. Его дневник, который он вёл с пятнадцати лет. Он открыл её на последней заполненной странице. Запись была месячной давности. Короткая, неровным почерком: «Сегодня отец сказал, что я похож на неё. И походкой, и тем, что отвожу глаза. Он сказал это, когда я пролил чай. Я оттер. Пол оттер. Но он смотрел на меня, и в его глазах была такая… усталость. От меня. Интересно, что он почувствует, если я исчезну? Облегчение или злость, что его планы нарушены? Скорее второе. Его планы важнее».

Хедди взял ручку. Он хотел написать что-то сегодняшнее, но слова не шли. Вместо этого он просто вывел на чистой странице цифры: «01.12». Потом обвёл их несколько раз, пока чернила не стали продавливать бумагу. Начало последнего месяца года. Предвкушение.

Из-за стены, из гостиной, донёсся приглушённый, но яростный голос отца: он говорил по телефону с кем-то из коллег, и в его интонациях сквозили та же раздражённая беспомощность, с которой он обращался к сыну. Хедди прислушался к этому звуку. К хаосу, который был структурирован, предсказуем. К своему хаосу. Ему было больно. Но в этой боли была своя, извращённая, комфортная ноша. Он знал её правила. А завтра, за окном, будут мерцать гирлянды, которые вот-вот включат. Будет пахнуть мандаринами и холодом. И он снова будет идти по улице, шаркая ногами, невидимый в толпе таких же, как он, с их маленькими, невыносимыми вселенными внутри.

Он закрыл тетрадь, спрятал её и снова уткнулся в учебник. Нужно было учиться. Стараться. Средне. Как всегда. За окном окончательно стемнело, и стекло отразило его бледное лицо и островок света от лампы – одинокий, крошечный костёр в огромной, холодной декабрьской тьме. Глава подходила к концу, но повесть только начиналась. А Новый год, со всеми его неясными обещаниями и угрозами, медленно, неумолимо приближался.