Новый год в Убежище #17

Запись первая. Дата… черт его знает. День Тишины скоро. Если я это нашел, значит, я или мертв, или мне уже все равно. Пишу для истории или для суда. Меня зовут Егор. И это не история о спасении мира. Мир уже не спасти. Это история о долге и о паутине. Всегда – о паутине.

Они до сих пор называют это Новым годом в Убежище - Семнадцать. Ёлку из ржавых труб мастерят, самогонку из ферментированной плесени гонят. Глупость. Последняя ночь уходящего года – не для праздника. Это затишье. Зверь зализывает раны перед новой охотой. Они это знают, но притворяются. Человек без надежды – уже не человек. А я… я давно перестал притворяться.

Бенефактор нашел меня в кабаке, где я пропивал последние патроны. Он знал мое имя. И он сказал два слова: «Анна. Жива».

Всё. Весь мой цинизм, вся броня изо льда и сарказма – рассыпалась в прах от двух слов. Он дал мне координаты и цилиндр. Титановый, холодный, с едва уловимой вибрацией внутри. Тикал, как кардиограф всего этого сдохшего мира.

«Доставь в Последний Город. К полуночи Дня Тишины. Получишь координаты дочери».

Напарника мне навязали – Льва. Мальчишка с горящими глазами, верящий в сказки. Он думал, что в цилиндре – семена жизни, чистое будущее. Я не стал разубеждать. Вера – лишний вес, но иногда помогает тащить поклажу.

Мы выехали на «Жуке». Гусеницы скрипели по щебню, смешанному с окаменевшим шелком. Шепчущий Лес встретил нас не шепотом, а стоном. Каждое дерево – каркас для многослойной паутины. Она улавливает звук, вибрацию, дыхание. Мы шли на низких оборотах, почти по инерции. Я видел, как Лев сжимает автомат, его костяшки белеют. Я же слушал кожей. Тот самый зуд в крови, подарок миазмы. Предупреждение.

Первая атака пришла не от тварей, а от людей. Вернее, от того, во что они превратились. Шелкопряды. Их нижние половины были сросшимися, многоногими, брюшко раздуто. Они ползли по своим сетям, щелкая мандибулами и что-то напевая на забытом языке. Не их вина. Вина таких, как я… и как Кирилл. Мой старый друг. Мой кошмар.

Мы отбились. Я использовал ультразвуковую шашку – паутину она не трогает, но членистоногих сводит с ума. Лев стрелял, кричал. Потом его рвало у колеса «Жука».

– Они были людьми? – спросил он, вытирая губы.
– Перестань задавать глупые вопросы, – ответил я. – Они сейчас – угроза. Вот и все.

Но он не умолкал. Говорил о будущем, о зелёной траве, о небе. Я молчал. Я помнил небо. Оно было серым и низким, и в нём пульсировали «Небесные куколки», как гнилые плоды. Мы пробирались под ними, затаив дыхание. Одна шевельнулась. Лев замер. Я схватил его за шиворот и втолкнул в разлом асфальта. Сверху пронеслось что-то с шелестом пергамента и тонким, пронзительным писком.

Ночью, у жалкого костра, он сказал.
– Ты совсем не веришь, да? Ни во что?
Я посмотрел на цилиндр, тикающий в такт моему учащенному пульсу.
– Верю, – прохрипел я. – Верю в то, что всё имеет цену. И за правду платят самую высокую.

Запись вторая. Мы в руинах метро. Темнота здесь живая, плотная, пахнет плесенью и чем-то кислым. Моё шестое чувство бешено колотится. Слепые тенепауки. Они не видят. Они чувствуют вибрацию и тепло. Мы должны были идти тихо, как тени. Но Лев оступился. Упал на рельсы с лязгом.

Тишина после падения была страшнее любого звука. Потом – шелест. Множественный, со всех сторон. Я зажег светошумовую гранату и швырнул в тоннель. Ослепительная вспышка, вой сирены. Шелест ринулся туда. Я волоком потащил Льва в боковое ответвление. Он хромал, лицо искажено болью и страхом.

Мы нашли убежище в старой лаборатории. Знакомые знаки на стенах. Логотип «Арк-Био». Моя прошлая жизнь. Здесь мы с Кириллом работали. Он – над усилением нейронных сетей пауков для медицинских целей. Я – над сдерживающим агентом. Он пошел дальше. Я не успел его остановить.

На одном из терминалов, питаемом кем-то из культистов, я нашел записи. Голос Кирилла, но изменившийся, одержимый.
«…Миазма не болезнь. Это скачок. Единение. Но разум… разум болен агрессией, инстинктом. Нужен сброс. Точечный удар в момент линьки, в эпицентр узла…»

И тут я всё понял. Всё. Цилиндр – не бомба. И не семя. Это хирургический инструмент. Вирус, который перезапишет «прошивку» разумной Паутины. Сотрёт личность. Оставит только каркас, чистую, безмозглую биомассу. Экосистему, которую можно будет использовать.

И побочный эффект. Все, кто уже в симбиозе с ней… чей разум стал частью целого… умрут. Мозг сгорит. Как Анна. Кирилл знал. Знал, что я поведусь. Знал, что доставлю ему инструмент для его великого «милосердия».

Лев смотрел на меня, читая правду на моем лице.
– Что в цилиндре, Егор?
– Лекарство, – солгал я в последний раз, хрипло. – От всего.

Запись третья. Последний Город. Он… живой. Это не крепость. Это гигантский, пульсирующий биолюминесцентный кокон. Стены дышат. Светятся сине-зелёным. Внутри – люди. Они ходят, работают, но глаза у них пустые, на висках – тончайшие шелковистые нити, ведущие вглубь стен. Они часть системы. Они счастливы? Не знаю. Они не свободны.

Мы прорвались через баррикады культистов Кирилла и солдат гарнизона, которые хотели всё спалить. Наш «Жук» погиб. Лев, узнав правду от перехваченной радиопередачи, посмотрел на меня с таким отвращением, что стало физически больно.
– Ты ведешь её смерть! – закричал он. – Ради призрака!
– Ради долга! – рявкнул я в ответ, хватая цилиндр. – Она мой долг! А этот мир… он уже давно не мой!

Я бежал по живым, дрожащим коридорам Кокона. Стены мягко пружинили под ногами. Вокруг висели коконы поменьше – в них спали люди. Я искал её сигнал. То самое тянущее чувство в груди, в крови. Отец и дочь. Связанные чем-то большим, чем паутина.

Я нашёл её. Центральный Узел. Огромное пространство, похожее на собор из плоти и света. И в центре, в прозрачном саркофаге из чистейшего шелка – Анна. Не изменившаяся за все эти годы. Лицо спокойное. На висках – те же нити. Она была сердцем этого места. Его совестью? Его заложницей?

И там был Кирилл. Сидел в кресле из жил, его тело также было опутано проводниками. Он улыбнулся.
– Егор. Точно в срок. Как всегда педантичен. Ты принес очищение.
– Ты превратил мою дочь в батарейку!
– Я дал ей вечность внутри целого! – его голос прозвучал на множество тонов. – Но целое болеет. Ему нужна… перезагрузка. Она станет чистым листом. А они – удобрением для нового начала.
Он смотрел на спящих людей без сожаления. Как на бракованные детали.

Я стоял с цилиндром в руках. На часах – без пяти двенадцать. День Тишины. Начиналась Великая Линька. Свечение Кокона померкло, стены затрепетали, стало тихо. Момент уязвимости.

Я мог активировать цилиндр. Стереть разум Паутины, убить Анну, но оставить шанс другим. Выполнить долг учёного перед человечеством.
Я мог его уничтожить. Оставить дочь жить в этом сне, а мир – в его кошмарном, но устойчивом равновесии. Выполнить долг отца.

Я поднес цилиндр к её кокону. Тиканье слилось с тиканьем моих часов. Лев вбежал в зал, за ним – солдаты. Все замерли, глядя на меня.

Я посмотрел на лицо Анны. На её тонкие, измученные черты. И я вспомнил, как учил её различать пауков в нашем саду. Крестовик, серебрянка, домовой… Она не боялась. Говорила: «Папа, они ткут свой мир. Он хрупкий, но прекрасный».

И я понял. Кирилл, как всегда, ошибался. Выбор был не между долгом отца и долгом человечества. Выбор был между убийством и милосердием. Между огнём и тихим, терпеливым исправлением.

Я повернулся к Кириллу.
– Ты хотел сыграть в бога, – сказал я тихо. – Но боги не торопятся.

И я со всей силой швырнул титановый цилиндр не в Узел, а в кресло Кирилла, в паутину проводников, что связывали его с целым.

– Нет! – закричал он, и это был крик тысячи голосов.

Вспышка была не огненной, а информационной. Волна немого света пронеслась по всем каналам. Я видел, как тени бегут по стенам Кокона. Слышал не крик, а… сброс. Как миллион шепотов смолк разом.

Кирилл замер. Его глаза остекленели. Улыбка застыла. Он стал пустой оболочкой, «чистым листом», как и хотел. Но вирус, ограниченный только его нейросетью, не пошел дальше. Он стёр только одного бога. Больного и одинокого.

Кокон вздрогнул. Свечение вернулось, но стало теплее, мягче. Нити на висках у Анны… истончились и отпали. Она сделала глубокий, прерывистый вдох и открыла глаза. Спустя десять лет. Они были полны ужаса и… чистого, не замутненного чужой волей, сознания.

А вокруг, по всему Городу, люди просыпались. Обессиленные, растерянные, свободные от голоса в голове. Паутина была жива. Она дышала, светилась, держала стены. Но разум её, агрессивный, всепоглощающий, умер вместе со своим творцом. Остался инстинкт. База. Чистая биология. Каркас.

Я подошел к саркофагу. Стекло-шёлк растаяло под моим прикосновением. Анна смотрела на меня, не узнавая.
– Папа? – её голос был скрипом сухого листа.
– Всё хорошо, – солгал я, обнимая её. – Всё кончилось. Просто… Новый год.

На часах пробило полночь.

Запись финальная. Я не герой. Я принес не спасение, а отсрочку. Более милосердный приговор. Паутина теперь – просто часть мира. Как лес, как река. Опасная, но естественная. Люди в Коконе учатся жить с ней, а не в ней. Лев остался с ними. Он теперь верит в другое будущее.

Анна спит. Настоящим сном. Её не преследуют кошмары. Мои – остались со мной.

Я ухожу. Не могу быть среди этих проснувшихся людей. Я – призрак из прошлого, напоминание о вине. И мой долг перед дочерью выполнен. Она жива. Она свободна. А у меня… у меня в крови всё ещё зудят споры. Они напоминают мне обо всём.

Может, найду где-нибудь на окраине домик. Буду смотреть, как новая, тихая паутина ткет свои сети в лучах редкого солнца. Она больше не шепчет. Она просто… есть. Как и я.

Конец записи.