Новый каменный век. Том II

Шаг. И ещё один. Из уютной, хоть и каменной изоляции я вышел на простор центральной площадки стоянки. И остановился, давая глазам привыкнуть.

«Вот я и тут…» — подумал я.

Ощущение было такое, будто стою на сцене Дома культуры в школьные годы. Даже вчера я не ощущал такого, когда всё внимание было заострено на мне.

Солнце, уже клонившееся к вечеру, заливало неярким золотом хаотичное нагромождение шкур, кольев, навесов и прочих конструкций. Воздух висел плотной, знакомой пеленой, но ощущался совсем иначе: тут ветер ещё не успевал уносить его вниз по долине. И он был богаче, разнообразнее — древесный дым костра, копчёный можжевельник, сладковато-гнилостный запах свежевыделанных шкур, терпкий аромат сушащихся трав и… что-то ещё, глубокое, животное, что невозможно было отделить от самих людей. Так пах и я, но давно перестал это замечать.

И всюду глаза поглядывали на меня. Тайком, исподлобья, за жилищами или между висящими кусками сушащегося мяса.

Прямо передо мной, у низкого навеса из шкур, сидела пожилая женщина. Кожа её лица была похожа на высохшую кору старого дуба, испещрённую глубокими трещинами-морщинами. В руках она держала костяную иглу, толстую, как спица — возможно, кость рыбы, — и с невероятной, отточенной годами скоростью сшивала два куска кожи. В качестве нити она использовала тонкие жилы.

Наблюдать за таким было одно удовольствие. Её движения были монотонны, точны, почти машинны. Она даже не подняла головы, но я почувствовал на себе её взгляд — тяжёлый, оценивающий, скользнувший от моих ног к лицу и обратно к работе. Без одобрения или приветствия. Просто констатация факта: вот он, странный, вышел.

«Ха-ха, — не сдержался я от внутреннего смешка. — Наверное, она сейчас подумала примерно то же, что я думал, глядя из окна на цветастых и странных подростков моего времени. Хоть это неизменно».

Слева, у самого большого очага, копошились дети. Человек пять-шесть, и, что примечательно, примерно одного возраста. Это могло свидетельствовать о том, что год выдался удачный, было много пищи и мало бед. Но детей других возрастов было немного.

Один мальчик, постарше, помешивал содержимое пузыря из желудка какого-то животного обугленной палкой. Двое других возились с раскалёнными камнями, закидывая те специальными палками, чтобы варево нагревалось. Их визг, смех и разговоры были единственными громкими звуками здесь. Они первыми заметили меня по-настоящему. Замолчали, уставились. Один, тот, что помешивал, даже прикрыл пузырь тощим телом, как бычок, защищающий свою воду. В его взгляде читалась недетская опаска.

«Точно, это же он пальнул в меня камнем тогда, — вспомнил я. — Хулиган такой. А теперь всё, в меня нельзя кидать камни».

Я улыбнулся им, но гадёныш только сильнее напыжился. Думаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.

— Точно, я же и сам пацан, — тихо прошептал я.

Я медленно двинулся вдоль края площадки, стараясь не делать резких движений. Подозрительность витала в воздухе почти осязаемо. Это был не страх, нет. Это была настороженность стаи к новому зверю, чьи повадки ещё не ясны, чьё место ещё не определено. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников». Слишком много меток. Слишком много странного.

«Понимаю. Ну я же не виноват, — думал я. — Ничего, вы ещё привыкнете», — надеялся я.

У дальней стены, в тени скального выступа, работал тот самый Хага, про которого говорил Белк. Я его почему-то узнал сразу. Мужчина лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми старыми шрамами и блестящими от жира. Перед ним на растянутом каркасе из прутьев висела свежая, ещё розоватая шкура какого-то копытного. Он методично, с глухим шуршащим звуком скоблил её каменным скребком с рукоятью, обмотанной кожей. Лишнее — жир, плёнки — падало в подставленную плоскую корзину из лозы. Его движения были полны как грубой силы, так и… необычной грации. Каждый взмах — выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.

Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым. Взгляд, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир вокруг для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.

И он сразу же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои странности. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.

«Вот поэтому я и люблю людей дела. Им вообще всё равно на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена хорошо. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это замечают только те, кто своими талантами их раздражает», — подмечал я, стараясь сразу фиксировать всех и каждого.

Чем больше информации я соберу, тем быстрее найду к ним подход. Неподалёку от Хаги, в выложенной камнями яме, тлели какие-то кости и рога. Дымок от них был густой и белый. Зола для выделки? Или что-то для дубления? Я мысленно поставил галочку — подумать на досуге. Всё в голове не удержишь. Оно где-то есть, но когда надо, назло не выбирается наружу.

Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где нужный шалаш, я знал. И хотел проведать ребёнка. Да и Уне надо дать отдохнуть, а никого, кроме неё, не подпустишь.

Но по пути я наткнулся на ещё одного «специалиста». Женщина, молодая, но с усталыми, потухшими глазами, сидела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе зёрна. Рядом лежала груда дикорастущих злаков — нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках монотонно стучал по камню ступы.

Тук. Тук. Тук.

Она подняла глаза. В них не было ни подозрения, ни интереса. Только глубокая, копившаяся годами усталость. Она смотрела сквозь меня на что-то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.

Тук. Тук. Тук.

«Вот он, почти неолитический переход, — съехидничал я. — Прямо у истоков. С ручным помолом и нулевой урожайностью».

И тут я увидел ещё одного важного местного деятеля. Руководителя склада, интенданта и все прочие подходящие термины.

«Старый Дака. Тот самый, что „за каждой косточкой следит“?» — сразу подумал я.

Он сидел у входа в некое подобие кладовой — углубление в скале, завешенное тяжёлой медвежьей шкурой. Перед ним были разложены куски сушёного мяса, связки кореньев, травы. Он не делал ничего. Он просто сидел и смотрел. И взгляд у него был острым, не стариковски-мутным, а почти ястребиным, цепким. Он смотрел на меня, на мои пустые руки, оценивая, нет ли на мне того, что должно быть на складе. И взгляд этот не то чтобы был персональным, только для меня, нет — его удостаивались вообще все. Только оторвался от меня, тут же перекинулся на другого.

«Представляю, как он мозг клюёт во время инвентаризации. Ну, без хорошего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не значит, что не должно быть контроля. А то так и капитализм можно открыть», — весело думал я.

Может, весёлость эта была следствием освобождения из изоляции, а может — истерикой. Пока не понял. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Только слегка выпятил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою сущность, и нахмурился. Ясно. С этим человеком придётся или договориться, или вести бесконечную партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… понадобятся, мягко говоря.

Проходя мимо, я уловил обрывки тихого разговора из-за соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, ворчливые.

«…волчонка… духи…»

«…Ита говорит… не так всё…»

«…Ранд… нога… испорчена…»

Слова тонули в шуме очага и стуке камня. Но смысл был ясен. Слухи ползли. Почва под ногами, которую я с таким трудом обрёл в нише у Зифа, здесь, на общем плацу, снова стала зыбкой. Я был подобен Ветру — маленькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко — это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.

«Ну уж не думал ты, что одних ночных выкрутасов на грани жизни и смерти хватит?» — кажется, я сегодня был даже слишком весёлым.

Я сделал глубокий вдох, вобрав в себя весь этот коктейль запахов, звуков и тяжёлых взглядов.

«Ну что ж, Ив, — сказал я сам себе. — Добро пожаловать домой. Теперь нужно его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как-то».

И тогда я увидел её. Иту. Она стояла у входа в довольно широкий шалаш. Именно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сжимала пучок засохших трав. Но я быстро забыл о том, что она держит в руках, когда встретился с ней глазами. Она сверлила меня взглядом, полным немого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных границ, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение провала, который можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.

Я замедлил шаг. Кивнуть, как Хаге, было нельзя. Проигнорировать — значит показать слабость или агрессию. Я лишь слегка наклонил голову. Затем, не опуская глаз, я прошёл мимо, спиной ощущая, как её взгляд прожигает мне кожу.

Ранд лежал там, за её спиной. И мне придётся как-то её обойти, подвинуть. Ранду нужно другое лечение. Я был почти уверен, что если не вмешаюсь, всё кончится плохо.

«Надо как-то через Уну, — пронеслось в голове. — Только через Уну. А может… напрямую к Горму? Но нет, вождь, скорее всего, будет соблюдать баланс. Он принял меня, но не станет открыто идти против своей травницы с таким-то характером. Ещё и крайним окажусь я».

Я свернул к меньшему, но более аккуратному навесу. Это было то самое жилище, где лежал ребёнок, проклятый Змеем или дизентерией. Из-за приспущенной шкуры-двери доносилось тихое, безутешное хныканье.

— Уна? — позвал я тихо, отодвигая полог.

Внутри было сумрачно и душно. Уна сидела на корточках у лежанки из мха и шкур, на которой лежал ребёнок. Она обернулась на мой голос, и я едва сдержал вздох. Она выглядела ещё хуже, чем вчера. Взгляд был мутным, отрешённым.

Надо это исправлять! Она мне ещё живая нужна!

— Ив… уходи, — её голос был хриплым и тихим от недосыпа. — Проклятье Змея, оно может перекинуться на тебя. Ты же и так ранен.

— Оно не перекинется, — перебил я её мягко, но твёрдо, входя внутрь.

Она хотела возразить, но промолчала и отодвинулась, давая мне место.

Ребёнок лежал, слабо постанывая. Личико было бледным, но уже далеко не пугающим. Я осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Жар спал, осталась лишь лёгкая испарина. Самое главное — не было той ужасающей слабости, полного угасания. Мальчик хныкал, двигался. Жив.

— Видишь? — сказал я, поворачиваясь к Уне. — Змей отступает. Дитя борется. И скоро, очень скоро мы сможем дать ему крепкий бульон из костей. Чтобы силы вернулись. Змей почти проиграл, Уна.

Она смотрела на меня, а потом на ребёнка. И тогда по её измождённому лицу медленно, как первый луч после долгой ночи, поползла улыбка. Слабая, дрожащая, но самая искренняя улыбка, которую я видел в этом мире.

— Правда? — прошептала она.

— Правда, — кивнул я. — А теперь слушай меня внимательно. Тебе нужно отдохнуть.

Её улыбка тут же погасла, сменившись тревогой.

— Нет, я… я должна быть здесь. Я должна…

— Ты должна быть жива и сильна, чтобы помочь и другим детям, когда их настигнет Змей. — Мои слова прозвучали не как просьба. В голосе, к собственному удивлению, зазвучали нотки, знакомые мне по редким воспоминаниям об отце, когда он был непреклонен. — Ты плохо выглядишь, Уна. Ты вся измотана. Если ты упадёшь, кто поможет ему? Ита?

— Но…

— Никаких «но», — я встал, занимая более уверенную позу. — Ты сейчас же идёшь спать. Хотя бы до луны. Я здесь посижу. Позабочусь.

— А если…

— Так! Уна! Всё! Никаких «если». Ты пойдёшь спать.

— Хорошо, — сдалась она, поднимаясь.

Ноги её подкосились, и я едва успел поддержать её под локоть. Она была лёгкой, как пушинка.

— Вот… вода жизни, там, в той чаше, — она указала на мех у стены. — Чистая вода — там. Зола… как ты говорил… тут.

— Уна, — перебил я её, направляя к выходу. — Я разберусь. Иди. Спи.

Она на секунду задержалась в проёме, бросив последний, полный беспокойства взгляд на ребёнка, затем на меня. Потом кивнула и, пошатываясь, направилась прочь, будто её ноги сами несли её к долгожданному забытью.

Я остался один в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Подошёл, поправил шкуру.

«Если бы я не решился тогда ночью… если бы испугался Иты, последствий… это маленькое, беззащитное существо уже было бы холодным и неподвижным».

Не было бы этого слабого дыхания, этой бьющейся жизни. Значит, как ни крути, путь, который я выбрал, — правильный. Даже если он ведёт не самой простой дорогой.

***

Сегодня очень постараюсь выложить ещё главы. Спасибо вам за терпение и интерес к истории.

От автора

Лоск дворян — фасад. Маг читает людей как книгу и действует первым. История горит ярко, подача дерзит. Нырнул в строки — изменился.

https://author.today/reader/285158