Новый Mир: «Этернис»

Иммор пах пылью, дешевым эльфейским маслом для ламп и безнадегой. Воздух был густым, словно его тоже кто-то недоплел, бросил на полпути. Я вдыхал эту смесь уже который год, склонившись над столом, уставленным обломками того, что когда-то было Великой Магией.

Меня зовут Кай. Кайран Вейл, если быть педантичным, но педантичность в Имморе — роскошь, сравнимая с полетом на драконе. Я — подмастерье Артефактора Геллара, человека, чья скупость была единственной совершенной вещью в его жизни.

Моя задача — чинить то, что уже давно следовало выбросить: часы с хронорунами, вечно отстающие на полжизни; аурические лампы, мерцающие как последний вздох; портативные обогреватели, которые то леденили пальцы, то грозились поджечь бороду.

У меня не было дара. Вернее, он был, но такой ущербный, что над ним смеялись даже уличные дети, практикующие мелкие фокусы с искорками. Я был «слепым ауриком». Моя внутренняя энергия, моя прана, была вялой, ленивой рекой, едва способной крутить мельничное колесо простейшего зажигательного жеста. Я не видел тонких энергетических полей, не чувствовал потоков силы в артефактах.

Зато… зато я чувствовал, когда что-то шло не так. Не изящным внутренним зрением мага, а чем-то вроде зубной боли в самой душе. Вот здесь, в этом механизме, что-то скрипит не так. Вот эта руна нанесена криво, не «льется». Вот в этом кристалле есть трещина, невидимая глазу, но от которой исходит тупая, ноющая пустота.

Геллар называл это «нюхом на халтуру» и платил гроши. Остальные — просто «везением Кая-неудачника». Я же знал, что это клеймо. Метка бракованного.

Так я и жил, день за днем, в мастерской, заваленной хламом былого величия, дыша пылью забытых заклинаний.

И вот, в мои руки попала Она.

Клиент — нервный тип в дорогом, но поношенном плаще — принес запечатанный свинцовый ящик.

— Геллар, только ты. Никому больше. Это… семейная реликвия. Коммуникатор дальнего Плетения. Не работает.

Он говорил шепотом, глаза бегали. Пахло от него страхом и деньгами. Грязными деньгами. Геллар, прищурившись, взял аванс — сумму, за которую я мог бы год питаться не вчерашним хлебом, — и пообещал чудеса.

Как только клиент скрылся, он пнул ящик ко мне в угол.

— Разбери. Посмотри, что там. Если что-то ценное — кристаллы, серебро рун — отложи. Остальное — собери так, чтобы с виду было целое. Через три дня он вернется.

Я открыл ящик. Внутри, на черном бархате, лежал диск размером с ладонь. Не золотой и не серебряный, а тускло-серый, цвета старого свинца. Материал я не узнал. По краю шли руны, но не просто нанесенные, а будто выросшие из самой структуры металла, живые, пульсирующие едва уловимым, чужим светом. Это не было похоже на современные грубые насечки. Это было Письмо. С большой буквы.

И моя «зубная боль» взревела.

Это был не просто сбой. Это была пропасть. Черная дыра, затягивающая в себя само пространство вокруг. От диска исходила тишина. Не отсутствие звука, а активное, всепоглощающее подавление любого шума, любой вибрации. У меня закружилась голова, в ушах зазвенело.

«Выбрось его, — прошептал внутренний голос, голос инстинкта выживания. — Закрой ящик, скажи Геллару, что он рассыпался в пыль».

Но я не мог. Во-первых, Геллар проверит. Во-вторых… Любопытство. Проклятое, глупое, всепожирающие любопытство. Что ЭТО такое? Что за сила, которая ощущается не как яркий свет, а как абсолютная тьма, как изнанка магии?

Три дня я жил с этим диском. Спал урывками, просыпаясь от ощущения, что кто-то стоит у изголовья и молча смотрит. Я изучал руны. Ни одна из известных мне систем не подходила. Это был язык, забытый миром.

Я попробовал пропустить через него щепотку праны — стандартный диагностический прием. Диск проглотил ее. Беззвучно. Без вспышки. Как капля воды, упавшая в песок пустыни.

И тогда я совершил глупость. Не первую, не последнюю.

Я нашел в запасниках Геллара кристалл энергонакопителя, старый, потрескавшийся, с остатком силы. Подключил его к диску через кустарную цепь проводников из серебряной жилы. Идея была проста: дать ему «пинок», толчок энергии, чтобы увидеть хоть какую-то реакцию, понять структуру.

В момент контакта мир сжался до размеров диска. Бархат под ним почернел и рассыпался. Воздух загустел, стал тягучим, как смола. Звуки мастерской — скрип Геллара наверху, уличный гам — исчезли. Остался только гул. Низкий, вибрационный, исходящий из костей.

А потом диск… раскрылся.

Он не разломился. Он развернулся, как чудовищный металлический цветок, серые лепестки расходясь в стороны, и в центре засияло Ядро. Не кристалл. Не пламя. Сгусток абсолютно черного света. Он не излучал, он поглощал. Поглощал свет комнаты, тени, само пространство, затягивая все в свою совершенную глубину.

И из этой глубины на меня хлынул Поток.

Это не были образы или слова. Это был опыт. Чужой, древний, бесконечный. Воспоминания о городах, парящих в небесах. О битвах, где магия рвала ткань реальности. О созерцании звезд в течении тысячелетий. О скуке. О божественной, всепоглощающей, тоскливой СКУКЕ вечной жизни.

И голос. Тихий, спокойный, усталый до самого дна.

«Наконец-то… Пробуждение. Как тебя зовут, мимолетный?»

Я хотел закричать, но у меня не было рта. Хотел убежать, но у меня не было тела. Я был лишь точкой сознания, затягиваемой в черное солнце древней души.

«Какая примитивная эпоха… Какие грубые плетения… И какая интересная аномалия в тебе. Слепой, но чувствующий разломы. Идеальный сосуд для… наблюдения.»

Боль. Не физическая. Боль переполнения. Мой разум трещал по швам, не в силах вместить и миллионной доли того, что пыталось в него влиться. Это была смерть. Смерть через знание.

И в этот миг абсолютного конца сработало мое единственное, жалкое умение. То самое «чувство изъяна». В ослепительно-совершенной, чудовищно сложной структуре вторгающегося сознания я нащупал его. Не слабость. Разлом. Глубокую, старую трещину, шрам на самой душе пришельца. Причину его «спячки». Что-то связанное с потерей, с катастрофой, с Расколом.

У меня не было сил атаковать. Но я мог… указать. Собрать все, что осталось от «меня», в один шип отчаяния и ткнуть им в этот шрам.

«А-а-а… — голос впервые изменился, в нем мелькнуло что-то вроде удивления, а затем… холодного, леденящего интереса. — Так… Ты не просто сосуд. Ты… шип. Больно. Запомнилось.»

Давление ослабло. Черный свет погас, лепестки диска сомкнулись с тихим щелчком.

Я рухнул на пол, давясь воздухом, который снова был просто воздухом. По телу бегали судороги. С носа капала кровь. В голове гудело, как в разбитом колоколе. Но я был жив.

И я был не один.

На краю сознания, как далекий огонек в бесконечном туннеле, теплилось присутствие. Чужое. Спящее. Но теперь связанное со мной. И до меня доносились обрывки мыслей, не моих: «…интересно… как долго он продержится…»

Я поднял голову. Диск лежал на столе, безобидный, тускло-серый. Свинцовый ящик был полон пепла. Коммуникатор? Нет. Это была могила. Или тюрьма. И я только что разбудил ее обитателя.

Сверху послышались шаги Геллара.

— Кай! Чертов лентяй! Что за грохот? Клиент завтра будет! Готово?

Я встал, вытер кровь с лица, судорожно глотая воздух. Голос был хриплым, но своим.

— Почти… Мастер. Почти. Тут… сложный дефект.

Я смотрел на диск. Моя «зубная боль» утихла. Теперь вместо нее внутри сидела тихая, леденящая пустота. И знание. Обрывки, осколки. Я вдруг понял, как починить аурную лампу в углу — не так, как учили, а иным, изящным способом, просто изменив угол двух рун. Я понял, почему кристалл накопителя треснул — не из-за перегрузки, а из-за резонансного диссонанса в его внутренней матрице.

Цена за это знание была ужасна. Я прикоснулся к чему-то, что должно было спать вечно. И это что-то теперь жило во мне. Пассажир. Нахлебник. Учитель? Палач?

Геллар спустился, щурясь. Увидел пепел, мое лицо.

— Что ты натворил, болван?!

— Стабилизационный контур… дал обратный выхлоп, — соврал я, и слова пришли сами, облеченные в термины, которых я раньше не знал. — Реликтовый артефакт. Нужны особые материалы для ремонта. Серебро лунной закачки, пыльца фазового мха. Без этого — только вид восстановим.

Я говорил уверенно, глядя ему в глаза. И Геллар, жадный и невежественный, проглотил это. Он увидел не испуганного подмастерья, а специалиста, столкнувшегося с редкой проблемой. Пусть и выдуманной.

— Лунной закачки… — проворчал он. — Дорого. Ладно. Приведет клиента — скажем, что нужны доп материалы, сорвем с него еще. А вид восстановишь?

— Да, — сказал я, глядя на диск. Я не знал, как. Но чувствовал, что смогу. Осколок знания уже крутился в голове, как холодный осколок льда.

Клиент пришел на следующий день. Я подал ему диск, собранный в грубый, но цельный корпус из подручных материалов. Внутри не было ничего, кроме бутафории. Но я, следуя внутреннему импульсу, нацарапал на внутренней стенке одну-единственную руну. Не из современных таблиц. Из тех, что пришли во сне. Руну «Молчания», «Покоя».

Клиент взял диск, его пальцы дрожали. Он что-то пробормотал, сунул Геллару еще пару монет и почти выбежал. Геллар был доволен. Бросил мне медяк.

— На, выпей за удачу.

Я стоял у окна, смотря, как фигура в плаще растворяется в сумерках Иммора. Я чувствовал легкое, почти неосязаемое движение внутри. Как будто кто-то повернулся во сне.

«Он отнесет его своим хозяевам, — прошептал мой собственный, но уже не совсем собственный голос в голове. — Те, кто ищут Ядра Памяти. Они почувствуют пробуждение. Они придут сюда.»

Это была не мысль Элариона. Это было мое знание, вытянутое из того океана чужих воспоминаний. Знание, которое я не хотел иметь.

— Кто они? — прошептал я в пустоту комнаты.

Ответа не было. Только тихое, леденящее предчувствие. И странное, новое чувство в груди. Не страх. Нет. Что-то острее. Что-то вроде… азарта. Проклятого азарта загнанного зверя, который вдруг увидел не только капкан, но и лес вокруг.

В кармане лежал медяк от Геллара. В голове — осколки божества. В городе сгущались сумерки. А где-то там, в лабиринтах власти, уже поворачивался огромный, медленный механизм, шестеренки которого только что зацепились за жизнь Кайрана Вейла, подмастерья, «слепого аурика», случайно разбудившего древний кошмар.