Новый Салехард. Правда Големов.

Дождь в «Лисьей Норе» не шумел. Он резал. Множество острых стальных игл, закаленных в промзоне Новой Тобольской дуги, вонзались в протекающие крыши бараков, в ржавые листы жести, в замасленные лужи, превращая мир в одно сплошное, бьющее по нервам шипение. Воздух был не воздухом, а парным бульоном, густым от испарений Великой Оби, запаха гниющих водорослей, дешевого синтетического жира из фабрик-кухонь и вездесущей, въедливой плесени, пожирающей древесину и надежду с одинаковым аппетитом.

Петр Калинин спал без снов. Это был не отдых, а временное отключение системы, вынужденный простой биологического механизма. Его узкая койка в общей казарме крепостных техников третьего разряда скрипела при каждом вдохе. На стене напротив, закрепленный проволокой, мерцал треснувший голокуб - контрабандная игрушка, давно потерявшая способность показывать что-либо, кроме абстрактных геометрических фигур в гамме грязного сепии. Его мигающий свет был единственным ночным стражем в этом помещении на сорок человек.

Левое веко Петра дрогнуло. Кибернетический имплант «Вороний глаз», вживленный в глазницу семь лет назад, самопроизвольно активировался в режиме низкого потребления. Он был не просто протезом, заменой утраченного в «несчастном случае» на лесозаготовках для князя Заболоцкого органа. Он был тюремщиком, диагностом, циничным наблюдателем. Беззвучные цифры поплыли в поле периферийного зрения: Температура воздуха: +14°C. Влажность: 94%. Атмосферное давление падает. Уровень фонового арканического излучения в норме. Уровень шума: 67 дБ. Обнаружены биометрические помехи. Источник: приближающийся человеческий объект. Пульс объекта: 125 уд/мин и растет.

Петр не открывал глаз. Его собственное сердце, все еще плоть и кровь, отозвалось тяжелым, глухим ударом. Страх в «Лисьей Норе» имел свой запах - окисленной крови, пота и страха. Этот запах теперь витал в бараке, затмевая плесень.

Дверь, собранная из обломков панелей грузовых дирижаблей, с треском сорвалась с единственной уцелевшей петли. В проеме, заливаемый косым ливнем и алым светом неоновой вывески с противоположной улицы, стоял Игнат.

Игнат не был дворянином. Он был крепостным, таким же, как они все. Но он был «повышен». Донос на двух товарищей, планировавших побег, подарил ему кожаный плащ надсмотрщика, право на базовый нейро-имплант, усиливавший реакцию, и вечную, гнилую ненависть всего блока. Неон с вывески «ГОЛЕМ-АПТЕКА: ДЕШЕВО! НАДЕЖНО! БЕЗ ЛИШНИХ ВОПРОСОВ!» бил ему в лицо, рассекая морщинистую кожу синими и алыми полосами. Он был похож на демона из дешевой лубочной голозаписи того, что показывали в кабаках для развлечения черни.

Его шаги гулко отдавались по грязному полу. Он шел прямо к койке Петра. Пульс объекта: 130 уд/мин. Признаки повышенного адреналина, холодно констатировал «Вороний глаз». Страх. Но не перед Петром. Перед теми, кто послал его сюда, в эту вонючую яму, посреди урагана.

Игнат наклонился. Его дыхание пахло дешевым зерновым самогоном и гнилыми зубами. Жесткая, костлявая рука впилась Петру в плечо, сквозь тонкую ткань робы.

- Вставай, отброс, - прошипел он, и голос его был скользким, как угорь. - Сон отряхай. Княжеским големам беда. Клешни им порвало в перестрелке на Собачьем острове. Требуются до рассвета. Приказ из самой мызы.

Петр открыл глаза. Правый, человеческий, замутился от мгновенной дезориентации. Левый, кибернетический, немедленно сфокусировался, выхватив из темноты каждую деталь лица Игната: расширенный зрачок, каплю пота на виске, нервный тик в уголке рта. Он медленно поднялся, не произнося ни слова. Слова здесь были валютой бедняков, ничего не стоившей. Дела - вот что имело вес.

На его груди, над сердцем, грубо вышитый герб Заболоцких: дракон из черного бархата, сжимающий в когтистых лапах не меч или скипетр, а сложную шестерню. Символ рода, чье богатство зиждилось на контроле над магико-техническими артефактами. Символ вечного долга. Долга, который его отец, Матвей Калинин, мастер рунической пайки, пытался погасить тридцать лет. И не погасил. Теперь этот герб жал Петру ребра, как тюремная колодка.

Он скользнул взглядом в окно, затянутое мутной полимерной пленкой. В нем, искаженная каплями дождя и грязью, плясала кровавая неоновая вывеска. Иллюзия выбора. Иллюзия свободы. Даже этот ядовитый свет, рекламирующий контрабандные импланты, питался от городской арканической сети, контролируемой Синодом. Вся «Лисья Нора» была голограммой, проецируемой сверху, чтобы низы не забывали, кто держит проектор.

- Живо! - рявкнул Игнат, отшатываясь, как будто боялся заразы. - Причал номер семь. Стража уже там. Не вздумай косячить. За твою шкуру ответ держу я.

Петр молча натянул поверх робы промасленный брезентовый плащ, потрескавшийся от времени. Его левая рука, вернее, то, что осталось от нее ниже локтя, - изящный, но устаревший киберпротез «Сокол» с матовым черным покрытием - автоматически проверила заряд. Двадцать три процента. Хватит. Надо будет хватить.

Он вышел в ночь, и ливень немедленно обрушился на него, пытаясь сбить с ног. Ветер, гулявший с простора Оби, выл в лабиринте переулков, как раненый механический волк. Петр опустил голову и пошел против стихии, к реке. К своему долгу. К големам, которые завтра, возможно, будут давить таких же, как он.

Закрытый причал №7 был не причалом в привычном смысле. Это был бетонный клык, вонзенный в черную плоть реки, укрепленный стальными сваями и рунами отмычки. Место, куда не ступала нога свободного горожанина. Сюда привозили то, что не должно было светиться на таможенных голоссканерах Дворянской таможни.

Три баржи-големавозы, похожие на допотопных железных китов, покачивались у пирса. На их бортах, сквозь ржавчину, проступали синие светящиеся линии - руны «Непоколебимости» и «Тихих Вод», не дававшие судну разбить о берег или утащить в омут подводное течение. Магия здесь была утилитарной, грубой, рабочей лошадкой, запряженной в телегу капитала.

И в центре площадки, освещенные редкими прожекторами, закрепленными на балках, стояли Они.

Три боевых голема «Страж». Двухметровые дредноуты из черного обсидианового сплава и кованого сибирского железа. Их создавали не для красоты, а для разрывания плоти и подавления воли. Правые руки, заканчивающиеся не кистями, а гидравлическими клешнями, способными перекусить стальную балку, были безнадежно изуродованы. Трещины расходились по предплечьям, как молнии на грозовом небе. Из разрывов сочилась, не спеша, густая, серебристая жидкость - ртутная кровь. Это был не просто теплоноситель. Это был носитель магических формул, артериальная система, по которой бежали приказы, вложенные в голема руническими матрицами. Грудные панели двух из них мерцали тревожным оранжевым светом, выдавая ошибки в прошивке ядра. На лбу каждого, прямо над оптическим сенсорным блоком, был выжжен магическим огнем герб Заболоцких: тот же дракон со шестерней. Клеймо собственности.

Петр сбросил плащ. Ледяной дождь моментально промочил его робу насквозь, но он этого почти не чувствовал. Его сознание уже делилось на потоки. Один отслеживал окружающее. Другой - считывал данные с «Вороньего глаза», проецировавшего на сетчатку голограммы внутренних повреждений, тепловые карты, схемы разрывов энергоканалов. Третий - готовил в памяти старославянские команды, заклинания низкого уровня, которые были не магией в дворянском понимании, а… ремеслом. Языком настройки.

Он подошел к первому голему. Металл был теплым на ощупь, несмотря на дождь - внутри работал компактный аркано-реактор. Его кибер-рука «Сокол» мягко щелкнула, и из запястья выдвинулся тонкий, как игла, инжектор. Вторая секция руки открыла порт, и Петр ввинтил в него небольшой баллончик с нано-сплавом «Живица» - дорогостоящей субстанцией, способной при застывании образовывать молекулярные связи с любым металлом и проводить магические импульсы. Отец называл ее «кровью земли, обработанной алхимией».

- Трещина по линии основного силового канала. Разрыв ртутной магистрали А-7, - продиктовал про себя Петр. Его голос был шепотом, который тут же уносило ветром.

Он вонзил иглу в трещину и нажал на спуск. «Живица», холодная и тягучая, как мед, заполнила разлом. Одновременно его кибер-глаз высветил на поврежденном участке призрачную голограмму нужной руны - «Стяжение». Петр, не отрывая взгляда, начал шептать. Звуки были гортанными, древними, непохожими на плавную дворянскую латынь или официальный русский. Это был язык фундамента, язык камня и корней, на котором когда-то говорили с духами стихий, а теперь - с послушными машинами.

«Скуйся, железо, сростись, жила. Как мост над пропастью, как шов на ране. По велению крови и воле огня. Да будет так.»

Руна на голограмме вспыхнула ярко-синим и впечаталась в металл. «Живица» моментально полимеризовалась, став прочнее окружающего сплава. Ртутный поток восстановился. Оранжевое свечение на грудной панели голема сменилось на ровное зеленое.

Работа шла под аккомпанемент шторма: грохот грома, вой ветра в фермах причала, настойчивый шум дождя по железу. И под другим, не менее весомым аккомпанементом - молчаливым презрением.

В тени под навесом, укрытые от непогоды, стояли трое. Стража Заболоцких. Не простые наемники, а дворовые, личная охрана младших князей рода. Их черные плащи с золотым шитьем не промокали - ткань была обработана отталкивающими рунами. Лица скрывали маски-экзоскелеты «Личина», плавно переходящие в воротники. Оптические сенсоры, встроенные в маски, холодно отслеживали каждое движение Петра. Они не просто наблюдали. Они оценивали инструмент.

Один из них, самый высокий, небрежно опирался на эфес меча. Не простого меча. Лезвие, видимое в щели ножен, было матово-белым, и от него шел легкий морозный пар. Клинок из «ледяного аркана» - замороженной магической энергии, способной разрывать не только плоть, но и души. Игрушка стоимостью в несколько жизней таких, как Петр.

Петр чувствовал их взгляды на своей спине. Они были тяжелыми, как свинцовые плиты. Для них он был не человеком. Он был «одушевленным инструментом», «крепостным техником третьего разряда». Термины из уложений Дворянского Синода. Его ценность определялась скоростью и качеством починки. Его горе, его усталость, его мокрая от дождя и пота спина - все это было статистической погрешностью, не стоящей упоминания в отчете.

Когда он перешел ко второму голему, один из стражей, тот, что поменьше ростом, что-то негромко сказал. Другой коротко усмехнулся - звук, искаженный вокодером маски, напоминал скрежет шестерен. Первый страж вытащил из складок плаща обглоданную баранью кость, политую соусом, и, не глядя, швырнул ее в лужу у ног Петра. Кость шлепнулась в грязную воду, забрызгав ему сапоги.

Послание было яснее любого указа. «Вот твой ужин, собака. И на том спасибо.»

Петр не дрогнул. Не поднял головы. Его кибер-рука продолжила стабилизировать треснувший сустав клешни. Но внутри, в той части, куда не дотягивались импланты, что-то холодное и острое, как обсидиановый осколок, вонзилось в самое нутро. Он знал, для чего предназначались эти големы. Не для защиты границ Империи. Не для отражения внешних угроз. Их использовали на Собачьем острове - в одном из самых нищих районов, где на днях вспыхнули волнения из-за сокращения пайка синт-белка. Эти железные дредноуты давили, ломали, разрывали его мир. Мир таких же, как он. И он, своими руками, заставлял их снова встать в строй.

Работа стала местью самому себе. Каждая произнесенная руна, каждый впрыск «Живицы» отдавались горьким привкусом на языке. Он вспоминал отца. Матвей Калинин, сгорбленный над схемами при свете коптилки, украденной с угольного склада. Его грубые, иссеченные шрамами и ожогами пальцы водили по пергаменту с тайными, выцарапанными иглой рунами.

- Запомни, Петро, - шептал он, оглядываясь на запертую дверь каморки. - Магия - она не в этих гербах и не в их хрустальных дворцах. Она в земле. В воде. В железе, которое ты плавишь. Они ее приватизировали, как приватизировали землю и небо. Но она помнит старых хозяев. Помнит тех, кто с ней говорил, а не приказывал. Она в наших жилах, сынок. Пока мы помним корни.

Теперь отца не было. Он где-то там, в этом же городе, старый, больной, работающий до износа на подземном руднике по добыче арканических кристаллов. И Петр здесь, под ледяным дождем, чинит машины для поработителей, чтобы хоть как-то уменьшить тот невидимый, но сжимающийся вокруг шеи долг.

Последний голем был самым поврежденным. Матрица в его грудном отсеке выдавала критическую ошибку. Сбоила система распознавания «свой-чужой». Петр углубился в работу, отключив все, кроме технической задачи. Его мир сузился до ртутных каналов, перегоревших контуров и плавающих перед глазом голограмм. Он перепрошивал ядро, вводя сложные последовательности старославянских команд, вплетая их в заводские коды на латыни. Это была ювелирная работа на стыке магии и кибернетики, работа, которую в Синоде сочли бы невозможной для крепостного. Но отец учил не только ремеслу. Он учил пониманию. И Петр понимал.

С последним, решающим словом команды, грудная панель голема взорвалась ровным зеленым светом. Оптические сенсоры на его «лице» вспыхнули алым, как раскаленные угли. Внутри корпуса что-то мощно, удовлетворенно взвыло - аркано-реактор вышел на штатную мощность. «Страж» сделал шаг вперед, тестово щелкнув исправленной клешней. Воздух свистнул, рассеченный сталью.

Готово.

Петр отшатнулся, давая голему место. Его собственные силы были на исходе. Заряд кибер-руки упал до пяти процентов. В висках стучало от напряжения и непрерывной работы импланта. Он вытер лицо мокрым рукавом, оставив на коже полосу грязи и машинного масла.

Шум дождя вдруг показался оглушительно громким. Петр потянулся за брошенным плащом, мысленно проклиная долгий обратный путь в «Лисью Нору» через залитые потопом улицы. Ему хотелось только одного - рухнуть на койку и провалиться в то самое безсонное забытье, из которого его вырвали.

И тут из тени, отделившись от двух других стражей, к нему подошел Игнат. Надсмотрщик держал в руках цифровую табличку, водонепроницаемую, с мягким голубым свечением экрана. Его лицо под синим светом таблички было безжизненным, как у голема.

- Работа принята, - сказал Игнат ровным, казенным тоном, в котором не было ни злобы, ни удовлетворения. Просто констатация. Он что-то пролистал на экране. - К рабочему долгу прибавляется новый пункт. По распоряжению канцелярии мызы Заболоцких.

Петр смотрел на него, не понимая. Какие еще пункты? Он только что все сделал.

Игнат поднял на него глаза. В них не было ничего. Абсолютной пустоты.

- Отец твой, - произнес он четко, отчеканивая каждое слово, как будто зачитывая приговор. - Матвей Игнатьевич Калинин. Крепостной техник шестого разряда. Дата события: третье число, месяц Радуги. Характер события: несчастный случай на подземном горизонте шахты «Глубинная-12». Тело не обнаружено. Предположительно, смыто в подземный поток и вынесено в Обь.

Время для Петра остановилось. Звуки - рев ветра, стук дождя, гудение оживших големов - ушли в белый шум. «Вороний глаз» выдал предупреждение: «Резкий скачок адреналина. Выброс кортизола. Сердечный ритм: 180 уд/мин и растет. Рекомендуется стабилизировать дыхание.» Рекомендация была смешной. Абсурдной. Как рекомендация уворачиваться от падающей горы.

Его тело не дрогнуло. Оно окаменело. Он чувствовал, как ногти его правой, человеческой руки впиваются в ладонь, оставляя на коже полумесяцы боли. Это была единственная боль, которую он мог себе позволить. Единственное, что было реальным.

- Похороны, - продолжал Игнат тем же деревянным голосом, - организация и оплата ложатся на тебя. Если, конечно, тело выловят и ты захочешь его предать земле. Что маловероятно. Обь весной - ненасытная утроба.

Петр пытался что-то сообразить. Собрать мысли в кучу. Дата. Третье число. А сегодня… сегодня уже восемнадцатое. Две недели. Две недели его отец был мертв. Или пропал. Или плыл по холодной темной воде. И они… они скрыли это. Сознательно. Чтобы он, Петр, не вздумал отпрашиваться, не вздумал горевать, не вздумал задавать вопросы. Чтобы он, как хороший, исправный инструмент, починил их големов.

- Но сначала, - голос Игната снова врезался в его сознание, - требуется погасить текущую задолженность. Обучение ремеслу руничной техники. Десять лет обязательной отработки по договору кабалы, подписанному Матвеем Калининым. Его долг теперь - твой. В двойном размере, так как ты теперь единственный носитель фамилии и ответчик. Общий срок продлен до достижения тобой сорока пяти лет. Информация внесена в реестр Дворянского Синода.

Это был не удар ниже пояса. Это было погребение заживо под тоннами холодного, рассчитанного цинизма. Они не просто убили его отца на своей проклятой шахте. Они украли у него даже право на мгновение горя. Они превратили его горе в бухгалтерскую строку, в дополнительный срок рабства.

Внутри Петра что-то сломалось. Не имплант. Что-то глубже. Тонкая, последняя перемычка, отделявшая его от зверя, от бунтаря, от ничего не теряющего человека. Раздался тихий, сухой щелчок - звук ломающейся души.

Игнат, закончив, повернулся и пошел прочь, к стражам, как будто только что сообщил о изменении графика смен.

Петр остался стоять один посреди причала, под проливным дождем. Он смотрел в темноту, на черную, несущуюся воду Оби. Где-то там, в этих мутных глубинах… Нет. Он не верил в случайность. Не верил в «смыло». Заболоцкие ничего не выбрасывали просто так. Даже трупы.

Его рука машинально полезла в карман промокшей робы. Пальцы нащупали не металлические инструменты, а нечто твердое, завернутое в промасленную кожу. Он вытащил это. Небольшой сверток. Отец сунул ему его в последнюю их встречу, месяц назад, странно бледный и торопливый.

- Спрячь, Петро. Никому не показывай. Никогда. Это… страховка. На самый черный день. Только… не читай, пока я жив. Поймешь, когда время придет.

Петр так и не развернул его. Он боялся. Боялся, что там что-то такое, что принесет отцу новые беды. Теперь черный день настал. Медленно, окоченевшими от холода пальцами, он развернул кожу.

Внутри лежал пожелтевший, хрупкий обрывок пергамента. И на нем, выведенное не чернилами, а чем-то темным, бурым, почти черным, был символ. Руна. Но не из официальных учебников, не из патентованных матриц Заболоцких. Эта была угловатой, первобытной, опасной. Она будто впитывала в себя свет прожекторов, оставаясь зияющей чернотой. Он знал ее. Из самых запретных, полузабытых отцовских уроков. Руна «Навь». Мир теней. Мир мертвых. Мир силы, которая не подчиняется живым, но которую можно… призвать. Заплатив страшную цену.

И тогда, стоя под дождем, с обрывком запретной магии в руке, глядя на огни дворцов Заболоцких, что, как созвездия из хрусталя и стали, сияли на другом берегу, Петр впервые за много лет подумал не о выживании.

Он подумал о мести.

Его взгляд упал на землю. Возле его ног валялась гайка, открученная им от голема. Обычная, стальная, с сорванной резьбой. Хлам. Он наклонился, поднял ее. Она была холодной и тяжелой. Символом всей его жизни - винтиком в чужой, огромной, бездушной машине.

Он посмотрел на Обь. На отражение в черной воде тех самых огней. И затем, резким, яростным движением, швырнул гайку в реку. Она исчезла без звука, поглощенная темнотой и течением.

Это был не конец. Это было отречение. От долга. От покорности. От страха.

Где-то вдали, за стеной дождя и тумана, гудел мощный гудок парового ледокола, расчищавшего фарватер для барж Заболоцких. Но для Петра Калинина этот звук больше не был символом чужой власти.

Он был похоронным звоном по старой жизни. И боевым кличем для новой.

Бунт начался. Тихий, личный, пока еще спрятанный в кулаке, сжимающем обрывок пергамента с руной мертвых. Но он начался. Здесь, на промозглом причале, под взглядом бездушных големов и равнодушных убийц в масках. Правда Големов только начинала всплывать из темных вод. И Петр теперь знал - он должен докопаться до нее. До конца.