Ну, что же ты, Петрович?

Но, как же так, Петрович?

Новый год примчится -

чудо вновь случится.

Но, мы снова, как прежде?

всё в парашу сольём.

Не Снайка из цикла «Мне вспомнится порою, как когда-то»

- Петрович, избушку на клюшку, ворота закрывай, я уже всех по домам отправил.

- Так всего семнадцать ноль ноль? Коллектив праздновать собирался, я думал в двадцать два ноль ноль всё перекрыть.

- Петрович, я Алексею говорил, никаких праздников на территории не будет, взяли моду бухать на объекте. Баня при спортзале для здоровья, а вы из неё не пойми чего, устроить пытаетесь.

- Семён Семёнович, какие в мои годы не пойми чего, так по чуть-чуть и на боковую.

- Петрович, хорош из себя деда строить,а почему сегодня снова ты дежуришь? Алексей, как я помню, должен был сам по графику на новогоднюю ночь попадать.

- Поменялись мы, просил он очень-семья, дети, праздник у тёщи, а мне, чего - не проблема.

- Тебе не проблема, а вторые сутки подряд нехорошо.

- Да я вздремну слегка, одним глазком, а Лёха уже к восьми завтра прибудет, всё норм.

- Ладно, сами разберётесь, с наступающим тебя двадцать пятым. Бывай здоров. Хлопнув дверью, Семёныч покинул вверенную мне территорию. Выйдя проводить начальство достал сигарету, не спеша закурил. Нажал кнопку закрытия ворот, которая с пред начальных времён располагалась снаружи сторожки. С нездоровым треском и гулом приводы потащили большие металлические ворота, многослойно окрашенные в зелёный цвет, с большой красной звездой по центру. Они закрыли неширокий проход, оставленный для пешеходов, дабы не марали пол в дежурке. Ворота внушали, здоровенные - прям как из бронелистов, настоящее наследие СССР. Свет загорелся автоматически, уже стемнело, и к тому же было пасмурно. Зашёл в дежурку, в окне как в зеркале отразился мой гордый профиль. Да уж, «гордость полными вагонами», морда, от выпитых за полторы суток пары чайников чая, слегка опухшая и не очень бритая, коротко стриженные на половину седые, когда-то чёрные волосы, под стать пожамканной чёрной форме с жёлтой гордой надписью «охрана». На ремне, какого-то флага, палка типа демократизатор. На кой её нас обязали таскать? Всё Семёнычу, мнится, так серьёзнее выглядеть будем. Ну, прямо бойцы ОМОНа, а не бригада престарелых бухарей. Пускай мнит, пойду на топчан, вздремну под телек, через пару часов обойду вверенную мне территорию.

Диван удобно принял меня в свою тёплую продавленную глубину. По небольшому телевизору шла вечная предновогодняя комедия - Ипполит без особого удовольствия, в одежде лез в ванную, под душ. На самом запоминающемся монологе - про «гадостную заливную рыбу», как всегда попёрла реклама «Схорони банка», и всех остальных подряд, почему-то сегодня особенно задевала реклама празднования Нового года в Ельцин центре - «Чаще Свету». Выключил к хренам звук, оставив прыгать изображение. К своим шестидесяти годам столько раз видел эту веселуху, что можно было уверенно озвучивать за всех героев. Глаза закрылись сами.

Звонок телефона пинком подбрасывает меня с дивана, вот же, проф искажение, на второй звонок уже отвечаю: «Да слушаю.»

- Петро, я слегка, на часик, опоздаю.

- Лёха, не епи голову, чтобы ты первого числа, утром в девять уже прискакал, сказочник ты однако.

- Петро, ты чего, уже на посту принял?

- Это я - Игорёха, какой - такой Лёха? Похоже, задерживаться не стоит, сейчас буду. Трубку на той стороне положили.

Положил и я, наконец открывая глаза. На улице совсем стемнело, свет в сторожке мешает увидеть, что там за окном на улице. «Электричество, что ли на фонарях выбило?» - подумалось мне. «Пойти посмотреть, что там да как. Открываю дверь в предбанник - передо мной за окном какой-то мудак в камуфляже. Автоматически выхватываю демократизатор, висящий на поясе, «мудак» также выхватывает палку. Разум окончательно просыпаясь идентифицирует, что «мудак» в камуфляже - моё отражение в окне. Но, почему в камуфляже? Приглядываюсь, да я ли это? Фигура молодая, бравая, морда не в складках от тяжело прожитых лет, волосы длинные чёрные. Что, за хуйня? Я спал,а не бухал. В непонятках опрокидываю жопу на диван, чешу репу, в попытках осмыслить перемены. Вот тебе бабушка и «Юрьев день», но сейчас не Юрьев же день, а Новый год. Вот оно как бывает - часто мечтал, откинуть бы назад лет тридцать или сорок. Сбылась мечта идиота. Спасибо, дедушка Мороз и все его Снегурочки! Вот подарок, так подарок. Это я стал моложе, или всё откатило со мной вместе? Если всё откатило, то как же кот, оставшийся там один дома? Не приду, он всю квартиру засыт, и сдохнет потом с голоду. Какой кот? Ещё дом, в котором будет квартира с будущим котом, не построен. Год какой сейчас? Внимательнее оглядываю обстановку — ну да, всё та же вечная база «ЧП Навигатор», она же бывшая база пожарной охраны. Первый раз я здесь работал с восемьдесят девятого, по январь девяносто первого. Похоже сейчас зима восемьдесят девятого, или девяностого. Да хуйня, разберёмся. Вся жизнь впереди, - обалдело, сидя на топчане, рассуждал я. «И, чего теперь делать? Для, чего я снова здесь?» Снова, здорово - полжизни - в охране, полжизни - в сторожах? Вот уж нет. Я тогда в девяносто первом, съёбывая, институт бросил, философский факультет, третий курс однако. «Ну, в жопу философию, нужно с понижением курса, на какое-нибудь программирование, перевестись. В двухтысячных, кто в компах разбирался, круто подняться могли, а я чем хуже. Да хули, компьютеры, просто денег срубить, целое море, тоже дело. Когда, там с долларом бардак случился? Денег занять, долларов перед скачком взять, и в дамки. А, может я здесь, чтобы СССР спасти? Меченого, пожалуй, уже поздно грохнуть, он уже своих делов наворотил. Да и пойди до него доберись, президент, однако. Вот Бориску алкаша грохнуть, пожалуй можно и даже стоит. Он пока фигура так себе, болтается туда-сюда, как говно в проруби, Грохни его, и может устоит тогда, родной СССР. Вот и инструмент для этого есть. Я выдвинул ящик стола, где лежал «инструмент» - обрез от вертикалки шестнадцатого калибра, ТОЗ тридцать четвёртый, сантиметров шестьдесят в длину, срезан приклад и часть стволов. «Символично, «Тридцать четверка» - оружие победы. Правда, он слегка больной, первый ствол стреляет когда с предохранителя спускаешь, и только второй с курка, но то не беда, в такую гниду как Боря нужно сразу дуплетом, а то, чего доброго, выживет сволочь». В задумчивости, я переломил обрез и загнал в патронник два картечных патрона, браво захлопнул обрез, дёрнув вверх стволами, ну прям, ковбой лихой. Вот и не будет никаких «Ельцин центров» с новогодними рекламами.

Из обалделых раздумий меня выдернул яростный стук в ворота со стороны улицы.

- Петро, открывай, спишь или уже набухался до беспамятства?

Ломлюсь к кнопке на улице, и приоткрываю воротину. Передо мной мой непосредственный начальник и сменщик Игорёха - " заходи, не слышал я".

- Какой, в жопу, не слышал, я минуты три ломлюсь.

- Ну заснул, значит, маленько.

- Бухой?, интересуется он, и тянет носом воздух.

- В жопу иди, с чего бы бухать.

- Повод есть, Новый год, однако.

- И чего я в одно рыло, думаешь, тут нахавался? Я тебе, чего дегенерат?

- Ясно дегенерат, но раньше распития в одиночестве за тобой не замечалось.

- Ну, и иди, куда послали.

- Сам иди, смена твоя кончилась. Как там, на территории, все срыли, или ещё празднуют?

- Нет никого, вчера на ответхранение груз компов пришёл, вот от беды Дир всех и разогнал. Без всяких пьянок - гулянок, сам лично разгонял.

- Ты, как обычно после смены, в качалку и в баню?

- Да, пойду отдохну, душою.

- Ключи от административки уходя не прихвати, а то Дир по прибытии с меня шкуру спустит, как в прошлый раз, и беги к тебе в общагу за ключами, прямо зайка отодранная.

- Уж, зайка из тебя не фонтан, на кабана больше смахиваешь.

- Топай, не гунди.

Ноги несут меня знакомой дорогой к административному корпусу, а в голове хаос космического размера. Ключи, дверь, раздевалка-качалки, всё на автомате. Ну, епь, сумку с формой на проходной забыл, флаг с ней, не первый раз, можно и так - по-армейски. Афганку на вешалку, по пояс разделся уже, а голова всё не добежит из хаоса космоса, мутно в ней от бегущих в разные стороны, обрывающих друг друга, мыслей. В качалке по ночному, и праздничному к тому же, времени - тишина и пустота. На автомате, для разминки беру гирю шестнадцать кило, начинаю привычно крутить круги, с перехватом за спиной. Тяжести не ощущается, как будто отпилили ручку от гири и только её мне оставили. Ладно, а если так - меняю шестнадцать, на двадцать четыре. Продолжая разминку, кручу «восьмёрку» промеж ног. Идёт легко, точняк - меня вернули в мою молодую тушку, когда-то, до своих прошлых тридцати пяти лет и разрыва коленок, рабочей гирей у меня была двухпудовка. Хватаю две штуки двухпудовки сразу, толчок от груди в две руки, пошёл как родной. Мышца вскипает, давно забытой, но возвращённой сейчас, силою. Запутался с этим тогда, сейчас, может и не было этого тогда вовсе, а был то, дурной уже забывающийся, сон? Радуюсь ощущению мощи и подвижности. Упражнение «Гиря вокруг головы», всё идёт легко, без затяжек, кровь бурлит. Ну, а так? Бросаю гирю в переворот, на себя, чтобы перехватить второй рукой. Ба-бах, гиря выскальзывает из руки, отскакиваю спасая ноги. От себя крутить надо было, так легче перехватить гирю в перевороте.

- Надо было на голову ронять, а не на ласты. Поднимаю глазах, в дверях зала стоит в синем пуховике и красных дутышах Гусь, за его спиной в раздевалке виднеются, заглядывая ему через плечо, ещё пара слабо знакомых рыл. Гусь племяш директора, и потому мнит себя крутым, в зале он не занимается - предпочитает баню и бильярд. Мы как бы приятели, хотя без особых симпатий, он уважает силу, но больше надеется на свой длинный язык.

- На твои красные ласты хочешь уроню? Красивее получится.

- Вот, уж, хуй, я в баню с пацанами, нас с дискотеки нагнали, мы там слегка зарубились. Будем здесь справлять теперь, - я вижу, что все они уже хорошо ужаленные.

- Дир потом, с Игорёхи шкуру спустит, он всех лично разогнал, а ты с чужими.

- Я ему из сторожки позвонил, это не чужие, он их знает, вот Миха и Кот, это их партия компов на передержке.

- Звонил, дальше твои проблемы.

- Мы потопали, ты как с железками надрочишься, приходи, бухнём - праздник Новый год он такой, его как встретишь, так и пойдёт.

- Хорошо, подойду. Гусь с сотоварищами срыли дальше по коридору. Я снова упёрся в гири, всё шло в кайф — суставы не скрипели, мышца не уставала, ещё минут пятьдесят, шестьдесят, радовался забытым ощущениям лёгкости бытия. Всё, ухлопался, нужно завязывать и в парилке мышцы отпустить, после нагрузки приятно будет, да и стопарик, другой за Новый, тысяча девятьсот девяносто первый год, зайдёт на ура. Из раздевалки топаю, в резиновых сланцах с полотенцем, в парилку. Там уже сидят три, ранее виденных рыла,- «не вопрос - парилка большая».

- Заползай Педро, вопит Гусь.

- Сам ты, Педро Гусанович, отбалтываюсь я. Под углом к моей полке, на том же уровне, сидит, как его там, по-моему, Кот, животное бля, и сверлит меня пьяным глазом. Я тоже глаза не убираю. Вот и пялимся, как две жабы, друг на дружку, глаза в глаза.

- А, чего не Педро? спрашивает Кот.

- А, Петро - проще и роднее.

- Спортсмен, что ли? Вопрошает с подъёбкой, с другой стороны Миха, в отличие от Кота, который мускулист, он глистаст и сидит, к тому же, на полку ниже.

- Ну, а ты как думал, отвечаю я. Я здесь как дома, а они плющить меня чего-то пытаются, я им не чайник, плющить меня.

- Спортсмен хорошо, а давай, кто кого пересидит на жаре - ты или Кот, продолжает кидать подьёбки Миха.

- А, давай, с тобой посидим, лезь сюда - на верха.

- Нет, у нас Кот за силовые действия в ответе.

- Причём здесь сила, тут чистая терпелка.

- Хочешь силы? - влазит в базар Кот, щурясь из-под банной шапки "Царь".

- От чего бы и нет,- покупаюсь я.

- Давай накатим по стакану водяры, и кто больше отожмётся, на верхней полке.

Плотнее рассматриваю Кота: прокаченный, на плече наколка: Баграм ДРА,похоже, крыша там и осталась в Баграме, но меня уже закусило.

- Не вопрос.

Гусь подрывается из парилки, возвращается с литровой бутылкой водки, с жёлтой этикеткой и стаканом. Наливает по края первый, подаёт мне. Беру, выпиваю мелкими глотками. Водка сладковатая, с лимоном привкусом.

- С лимончиком, можно не закусывать, - говорю я и на показуху переворачиваю стакан вверх дном.

- Молодца, - хихикает Миха, он здесь, похоже, местный «Весельчак У», хотя и не толстый, а наоборот - глистастый. Гусь наливает второй раз. Кот запрокинув башку вливает его в себя в три глотка. Отдаёт стакан Гусю. Мы с ним, на перпендикулярно расположенных верхних полках, принимаем упор лёжа, и под счёт Гуся начинаем отжиматься. Раз, два.. пятьдесят два - считает Гусь. Мы с Котом корячимся, парилка жжётся, водка хочет покинуть желудок, но Коту ,похоже, на «старые дрожжи» ещё труднее, он краснеет мордой до невозможности, но продолжает упираться. Пока мы игрались в цирк, под счёт Гуся, Миха тихонько выходит из парилки.

- Семьдесят три, семьдесят четыре. Дверь парилки открывается и глиста Мишаня выплёскивает полковшика воды на каменку, а остатки плещет на меня. Пар взрывается, взрываюсь и я ,от холодной воды.

- Убью ебаната, - ору я, слетаю с полки, ломлюсь за убегающим Михой. Залетаем в зал где накрыт стол, он бежит от меня вокруг стола, хватаю со стола вилку.

- Я тебе её в жопу воткну.

Миха выскакивает в соседнюю дверь, за которой расположены бассейн и купель. Поскальзывается на кафеле, и летит в купель, выныривает, и орёт погромче меня. Ломится вылезти , но я тыкая перед ним вилкой в воздух, не даю ему этого сделать.

- Пусти шакал, холодно, - вопит он.

- Не шакал, а извините пожалуйста, - отвечаю я, продолжая отталкивать тычками вилки его от лестницы купели.

- Вот видишь, нет в тебе терпежу, слил соревнование, - говорит Кот, заходя в дверь, за его спиной обидно ржёт Гусь.

- Есть такой факт, но Миха закозлил, - отвечаю, отходя от лесенки купели.

- Сам, ты, козёл, сучара, стуча зубами, сипит наоравшийся в купели Миха, Кот, отвесь ему, за вилку, пиздюлей.

- Каких пиздюлей Миха, пошутили оба и ладно, - влазит Гусь, давайте по мировой и греться в парилку. Мы идём к столу, Гусь разливает по стопарям, мы все, без тостов, накатываем.

Миха щерица: «неправильный ты поц Петро, вилкой западло тыкать в человека, я тебе это, припомню».

- Припомнишь Миха, пошли греться, - отвечаю , не принимая его пьяные угрозы всерьёз.

Звонит на столе телефон, Гусь берёт трубку: «да Лёха, пропускай, это мы заказывали», кладёт трубку, - пошли встречать, шлюх привезли.

- Мы с Мишаней идём в парилку, греться, а вы сами встречайте,- отвечаю я. Сидим с Михой в парилке, я лыблюсь, наблюдая как его колбасит.

- Смешно? - спрашивает жертва холодных купелей.

- А то, посмотрел бы ты на себя, прям танцы святого Вита.

- Потом посмеёмся, - скрипит он и уходит из парилки.

Погревшись минут - через двадцать, оборачиваю жопу полотенцем, и иду к столу. За столом компашка: хорошо пьяный Кот, Миха, Гусь и три миловидных шлюхи. Девки уже, или ещё в купальниках, в комнате лабает музон контузя уши.

- Петро, - скалясь в улыбке, вопит Миха, - вот и ты, садись за стол, водки нальём, а вот шлюхи тебе не хватило, она очень смеялась на смотринах, и я её обратно отправил, так, что будешь спать сам с собою, как настоящий спортсмен.

Что-то и вправду обиделся он за бассейн и за вилку не на шутку, злопамятная скотина. Ну, а мне его морда сразу не по душе была, ещё в качалке не зашла.

- То вопрос, Мишня, позарится ли любая шалава на твои кости или как, - отвечаю, садясь за стол.

Компашка ржёт, им кажется мы с Михой тоже веселимся. Дальше новогодний стол покатил накатанной колеёй - тосты, водка, закуска, визг девок, дополняющий орущий из колонок музон! Водка и компашка делают своё, я вливаюсь в эту круговерть, забывая о наших с Михой тёрках, и странных вывихах времени. Громогласно надрывается Алла Борисовна о том, что время принадлежит делу, но главный всё таки час потехи, и потеха уже полностью взяла всё в свои руки. Праздник расслоился, из-за стола первым исчез Миха с одной из шалав, Гусь с Котом налегают на водку, девки активно тому помогают, стараясь, возможно, опоить их в хлам и потом обнести. Я, сидя вместе с компанией за столом, оказываюсь, как бы накрыт невидимым стаканом, становится скучно, водка просится обратно в большой мир. Встаю из-за стола, топаю на выход, коллектив этого не замечает. В раздевалке бросаю полотенце, хватит банных костюмов, качаясь стоя и даже сидя, натягиваю трусы, путаясь в штанинах - побеждаю штаны, футболка становится вершиной айсберга. Наклоняюсь за носками и тут водяра решительно заявляет о том, что ей не по нраву закусь. Меня через мгновение вывернет, подрываюсь и сшибая углы, и двери ломлюсь почему-то не в ближайший сортир, а на выход на улицу. Шаг с крыльца, и прощайте разносолы: водка, чипсы, колбаса, селёдка и вся прелесть палаточно-лоточного блеска. Гуляйте на воле, переварить я вас не смог, видимо водка была несвежей. Обтираю, отёкшую от напряжения в упражнениях блевотиной, морду снегом, холодно и мокро. Не только салатику, но и мне не помешает подышать свежим воздухом. Отхожу от освещённого крыльца, зачем-то задираю глаза к, слегка видимым в городской засветке, звёздам. Ну вот, я всего пяток часов как снова молодой и могучий, а уже три из них - в жопу пьян. Где же здесь спасти СССР, самому бы не пропасть. Тут за забором раздаётся стрельба, свист, в воздух взлетают осветительные ракеты, одна, две, все разноцветные. Их поддерживает подобная активность с другой стороны - около въездных ворот на территорию. Втягиваю от неожиданности голову в ворот майки, что казалось бы невозможно, подсаживаясь, почти на четвереньки, от неожиданности. Что за беда, куда бежать? Но, ухо уже ловит вопли - «с новым тысяча девятьсот девяносто первым годом». Падшая женщина, это всего лишь салют граждане устроили. Разгибаю коленки, бежать, прятаться не надо, адреналин и свежий воздух слегка продули алкогольный туман в голове. Спасение Родины чутка отложим, а сейчас в тёплое помещение, промёрз уже в майке гулять. Шум и песенный гам - яблоками по снегу и всем остальным туда же, но за столом нет никого, все расползлись по другим помещениям. От взгляда и вони на выпить, и закусить снова начинает крутить желудок, всё нафиг. Иду к лестнице и этажом выше включаю свет в бильярдной. Самое время, со скуки, сыграть партию в одного. Сгоняю в треугольник шары, устанавливаю биток, выбираю из стойки кий подлиннее. Рука на стол, примеряюсь разбить, снова наваливается дурнота, игра не катит, лучше посидеть спокойно. Заваливаюсь в стоящее у окна кресло, прикрываю глаза и проваливаюсь в пьяный сон.

Резко просыпаюсь, от щелчка бильярдных шаров. Перед глазами - классика порно жанра. Одна из шалав стоит раком у бильярдного стола, в красном купальнике и чулках в крупную сетку, с кием в руках. Если бы не видел её раньше за столом, задёргался бы в поисках кинокамеры и режиссёра.

- Ты чего, здесь бродишь?

- Скучно Кот ужрался и вырубился, все остальные свалили по комнатам.

- А, тебе ,чего не спится?

- На Новый год потанцевать и выпить с удовольствием нужно, иначе весь год - кисло будет.

- Ну, и выпивай, там на столе бухла дофига осталось.

- И потанцевать одна?

- Законное желание, запретить не могу.

- Тоска, за нами только в 8:00 утра приедут, Мишаня с Котом уплатили.

- Ну, играйся тут.

- Ты будешь со мной?

- Заманчиво, разминайся я пока глаза в кучу соберу и скатаем партию, отвечаю, по прежнему сидя в кресле, звать тебя как?

- Ксюша.

- Юбочка из плюша, но на тебе как- то вовсе юбочки нет.

- Оригинал, наблюдательный, через одного юбочку припоминают.

Ксюша обходит стол, останавливается с моего края, приметив какую-то комбинацию, нагибается над столом в позицию, опираясь на руку, начинает выцеливать шар. Повернутая ко мне задница хороша - молода, упруга. Купальник в таком ракурсе почти совсем не наблюдается, весь спрятался в аппетитной попе. Ноги в чулках в крупную сетку, может слегка излишне мускулисты, но очень эротичны. Из картины выбиваются симпатичные ступни в надетых банных чёрных тапках, размеров на 10 больше, чем надо. Любуюсь картиной, собирая себя в кучу. Замах кием и тут Ксюша явно мажет мимо шара, попадая кием в стол.

- Ну, ты, Ксюша, спец, епать-копать.

- Ты, если спец, вот и научи, - отвечает она не разгибаясь.

- Стоять как надо - ты умеешь, - говорю, вставая из кресла и подходя к ней со спины, - а сейчас, остальному научим.

Нагибаюсь над Ксюшей, прижимаюсь к ней со спины, накрывая левой рукой её левую руку, правой ухватившись за кий позади её правой руки. Ощущения из приятных для глаза, начинают переходить в очень приятные для всего меня. Покачивая кием взад, вперёд начинаю, как бы, выцеливать шар. Ксюша не сопротивляется, а даже слегка подаётся от стола, на меня. Да, а новогодняя Снегурочка у меня всё же будет, хуй Мишане в жопу с его приколами, думаю я, отводя кий для удара.

В этот момент жгучая боль продёргивает мою спину по диагонали, от правого плеча до левой лопатки. Отталкиваясь от Ксюши, с воплем оборачиваюсь. Передо мной стоит глиста Мишаня, снова замахиваясь кием, которым он и угостил меня, уже разок по горбу. За спиной у меня истошно визжит Ксюша.

- На сучара, - вопит Мишаня, опуская кий на мою, и без того нездоровую голову.

Визг Ксюши пропадает, я вываливаюсь из действительности. Надсадный кашель возвращает меня в этот, на сей раз, в не особенно прекрасный из миров. Чего это мешает мне дышать? Кашля и отплёвываясь от этой гадости, открываю глаза. Куда, это меня засунули? Почему потолок надо мной не дальше, чем в метре? Какой, в жопу, потолок, это нижняя сторона бильярдного стола, а гадость которую я выплёвываю, чтобы дышать - моя собственная кровь. Хватаюсь руками за голову. Больно, ебать, как, но кажется, сквозных отверстий в башке не наблюдается и как всё же я сюда попал? Опыт отрисовывает произошедшее: Этот, ебанат, затарил меня бильярдным кием разок по спине и потом по голове, я завалился под ближайшее укрытие, затем, он попинал, по торчащим из под стола частям моей бессознательной тушки, в своё удовольствие. Убью гадину, как только найду. Шатаясь, ругаясь, опираясь на бильярдный стол поднимаюсь на ноги, дальше пошло легче. Лестница, у нижних ступеней валяется Гусь, башка его разбита и лежит в луже крови, полотенце с жопы слетело, и вся его тушка неестественно вывернута. Похоже, отлеталась и отпизделась птица. Перешагиваю через него, стараясь не наступить в лужу крови, ломлюсь дальше к входной двери. Выскочив за дверь, сразу увидел стоящую у ворот, в тридцати метрах от меня, белую машину и Игоря наклонившегося к водительскому окну. Вот они суки, не успели съебнуть. Я побежал, меня болтало по всей дорожке. С одной ноги слетел резиновый тапочек, но меня это уже не сколько не трогало. Игорь оглянулся на меня, когда я уже открывал дверь дежурки.

- Ты чего? - округлил он на меня глаза.

- Ворота не открывай, - заорал я, уже заскочив в дежурку. Два прыжка, и я уже вытаскиваю, из ящика стола, обрез. Ещё десяток дурных скачков, подскакиваю к водительской двери тойоты, которая уже открыта, и оттуда наполовину выбрался Мишаня. Хватаю его за воротник, выдёргиваю из машины, с богатырскими замахами долблю его, лежащего, стволами по голове куда попадёт, отпускаю воротник, и начинаю пинать не сопротивляющегося Мишаню. Голой ногой получается не особенно эффектно, неясно кому больнее от этих пинков, ему или мне.

- Петро, какого хуя? - орёт Игорёха, но не подходит, заморожено глядя на обрез в моих руках. Перестаю пинать, разогнавшаяся раньше пружина времени начинает замедляться и пространство вокруг расползается на отдельные детали: из открытой двери машины орёт музон: «на сердце рана у меня, твоя любовь полынь, трава твои слова твои слова...» Ещё громче визжат девки, но никто не вылазит из машины. Игорёха смотрит на меня квадратными глазами, почему-то подняв руки, как сдающийся в плен фашист.

- Рот открой, - говорю я лежащему ушлёпку, прижимая ствол обреза к его губам. Он сжимает губы, тихонько мотая головой влево, вправо. Налегаю весом на ствол, давя губы, пытаясь выдавить зубы. Рот открывается, ствол проваливается в пасть до упора, он стонет, но боится дёрнуться, неотрывно глядя мне в глаза.

- Умрёшь хуесосом, - говорю , сдвигая предохранитель вперёд, слегка отворачиваясь, ожидая первого выстрела. Тихий щелчок.

- Везёт тебе гандон, - сразу нажимаю на оба спусковых крючка, напрягая руку под отдачу от дуплета. Раньше я пробовал так стрелять, удар по кисти получается лихой. Снова тихий щелчок.

- Ну, блядство, - наступая голой ногой ему на тушку, в районе грудной клетки, выдёргиваю стволы из рта. Беру обрез второй рукой за ствол, большим пальцем сдвигаю флажок и переламываю обрез, чтобы взвести механизм курков, и повторить процедуру ещё раз. Может при повторном пробитии капсюлей осечки не будет. Но, в патронниках зияет пустота...

Поднимаю глаза на Игорёху: " Ты патроны вынул? "

- Я.

- Да, и хуй с ними со всеми. Спасибо за новогодний подарок.

Поворачиваюсь и как был с обрезом, и в одном тапке на левой ноге, прихрамывая не спеша иду к административному зданию. Из машины, песня про рану на сердце закончилось и следом валит Леонтев, о том, что он такой заводной, девки уже совсем замолчали, красота. Останавливаюсь на полдороги, беру с тропинки рукой второй тапок и с обрезом в одной руке, и тапком в другой поднимаюсь на крыльцо. Навстречу из дверей вываливается, как мне казалось у лестницы, «покойный» Гусев, уже почти одетый, на башке полотенце в кровище.

- Чего там? - жизнерадостно вопрошает он.

- Пошёл на хуй, - отвечаю, проходя мимо него, бросаю тапок в коридоре и закрываю за собой дверь. В зале из магнитофона меня встречает всё та же песня Леонтьева, завод у него всё ни как не кончится. Заводной, бля, апельсин... Подхожу к столу, наливаю полный стакан водки, не спеша его выпиваю. Роняю жопу в кресло во главе стола, откидываю на спинку голову. Внутри головы пустота и вертолёт от нового стакана водки на старые дрожжи и я улетаю в эту пустоту.

Просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Открываю глаза- Игорёха.

- Ну, ты красава расписная. Моя смена кирдык, домой пошёл, на воротах Юз, я ему сказал, что вы с Гусем здесь.

- А, где Гусь? - мычу я. Ощущение у меня, что меня всю ночь пинали ногами и бросали с третьего этажа. Помнится с третьего этажа меня не бросали, но ногами и бильярдным кием - точно хуячили, а ещё я водкой до упора нажрался. Игорёха молчит, рассматривая меня.

- Чего молчишь.Где Гусь? - спрашиваю ещё раз.

- Я ебу, где эта скотина.

- Он вчера не сдох? Я видел, башку ему, вроде, конкретно проломили.

- Нет, он ещё чего-то суетился вчера с этими поцами, когда ты отвалил.

- Ну, и хуй с ним. От меня, чего надо?

- Оживайте и валите на хуй, а то Юз на говно изойдёт, когда узнает чего вы здесь вчера устроили.

- Время сколько?

- Восемь утра, первого января. Я же тебе говорю - домой пошёл, смене моей кирдык и ты вали до дому, тебе до твоей смены двое суток. Если такой расписной работать не сможешь, звони - я тебя подменю.

- Игорёха, это ты патроны из обреза вчера вытянул?

- Да. Я, как вчера на смену заступил, смотрю ящик, где холера твоя валяется, приоткрыт, вытащил, переломил, а там два картечных запихано. Вытащил от греха, чтобы эта хрень сама не стрельнула ненароком. А, чего недоволен?

- Нет, до жопы доволен. Спасибо за такой новогодний подарок. Я бы иначе делов навалял.

- И так навалял уже, Кот с Михой известное говно, с директором местным всё чего-то перетирают и кучкуются. Ну, да хуйня выгребешь, звони, если чего, народ подтянем.

- Ладно, вали, пойду Гуся искать.

- Морду сначала отмой, а то он, со сна на тебя взглянув, обоссыться со страху.

- Так всё красиво?

- Сам увидишь. Пока, я пошёл, - и он ушёл.

Пытаюсь подняться, правая стопа стрельнула болью, я снова отвалился на диван. Посмотрел на ногу, лодыжка опухшая. Задираю штанину на голени два больших синяка. Как я вчера, на такой ноге, бегал? Или меня позже, пока я спал, ещё мудохали? Поднял ладони к лицу пощупал: всё болит, на ощупь как сырая котлета опухшая и заскорузлая, в корках засохшей крови. Нужно топать к зеркалу и воде в туалете, отмывать потихоньку. Постанывая, матерясь и хромая, дотащился до туалета, благо всего десяток шагов. Включил свет, ещё пара шагов, поднял глаза на зеркало. Епать, копать чудовище: кровь коркой схватилась по всей морде, но даже скрытый кровью ущерб впечатлял. Сначала отмыть всё это кровавое безобразие, ущерб потом оценим. Полоскал морду минут пять, нежно стараясь, почти не нажимать. Снова всмотрелся в зеркало: самый разрушительный удар пришёлся слегка вскользь, по левой половине лица, нет теперь не лица — личины, Лоб и бровь выдержали удар, глаз, хотя почти и потерялся в отёке, но всё видел. Левая ноздря была оторвана, улетела в прошлое половина левого переднего резца, губища расечена и распухла. Отёк со лба уже слез и на правый глаз лиловым фингалом, дополняя такой же вокруг левого глаза. Где-то, за зеркалом жила аптечка. Вытащил из неё вату, стараясь не пустить кровь набил оторванную ноздрю, чтобы поставить её на место. Нужно, конечно, идти пришивать в травмпункт, но пока подклеить чем-нибудь. Лейкопластыря в аптечке не оказалось, но какого-то беса лежала синяя изолента. Оторвав пару полосок сантиметров по пять, наклеил их поперёк носа для прочности. На умывальнике лежали чёрные очечки - «а-ля кот Базилио» с небольшими круглыми линзами в металлической тонкой оправе, кто-то вчера, видно, оставил. Нацепил их поверх полосок изоленты. Поднял глаза, всмотрелся в зеркало. Из него на меня взирала чудовищно исхуяренная панда. Очки только подчёркивали два огромных фонаря, совершенно не скрывая их, изолента по цвету вполне к ним подходила, но было не совсем ясно, для чего она в этом пейзаже. Из ноздри торчал пучок ваты и зуб радовал глаз остротой скола.

- Ну, вот мне и второй новогодний подарочек, - долгосрочный макияж "Панда", - сказал отражению и похромал искать Гуся. Он нашёлся недалеко, дрых жопой вверх на диване в маленькой комнате, рядом с той, где был накрыт стол. Его стриженная башка была как в плешивинах из засохшей крови и торчащих из этого безобразия пучков волос. Дохромав до дивана, ухватил его за воротник и затряс, при этом спрашивая: " Ты какого хуя, их вчера сюда приволок?"

- Ты, чего Петрович? - застонал он, вырывая воротник и перевернувшись ко мне почти не побитой мордой.

- Какой, сука, я тебе Петрович, рыкнул я и слегка завис. Петрович, где-то девяностые ко мне, в прошлой жизни, или во сне, странно трансформировав моё имя Пётр, как бы в отчество, прилипло на всю жизнь это погоняло.

- Петро, кто знал, что всё так выйдет. Ну, ты не бзди, я вчера им «стрелку» забил, мы с них за это денег срубим.

И тут в меня, как трамвай, въехали воспоминания из прошлой, или нет будущей жизни. Отпустив его ворот, уселся рядом с ним на диван. Гусев уже лепил, что вчера Мишаня отмудохал его бильярдным кием, ни за, что ни про что. Я же уже вспомнил эту «стрелку» - вечерние сумерки и мы два идиота первого января девяностого первого года. Я с костыльком и идиот Гусь подходим к толпе, человек в десять, стоящих рядом со старенькой поюзаной Таётой, и чёрной девяткой, у парка, в районе Академгородка, мрачноватого Свердловска образца девяносто первого года . Вдвоём - потому, что первого января мы из своих никого и не нашли хотя бы в отдалённо вменяемом состоянии. Ничем хорошим та тёрка не закончилась, но по её итогу, я потом лет десять не появлялся в Свердловске. Повторение, конечно, мать учения, подумал я, но в жопу, такие уроки. Валить в этот раз нужно до «Стрелки».

- Ну, да, денег они тебе конечно навалят,- отвечаю не поворачиваясь к нему.

- Навалят конечно, они же в гостях были и давай хозяев мудохать, неправильно это.

- Неправильно, это верно, а чего там ещё было?

- Ну, я же говорю, к столу вышел снова бухнуть. Тут слышу, на втором этаже эта дура орёт, как будто её на части рвут. Я к лестнице ломанулся. Навстречу Мишаня спускается и тащит её за волосы.

Я его спрашиваю — «какого, хуя?» А, он ни слова не говоря, давай сверху меня кием по башке ебашить. Неправильно, они же гости и должны относиться к хозяевам с уважухой.

- Уважуха, это заебись, но у меня нога правая плохо ходит. У тебя дома, помниться, костылёк есть, однорукий такой.

- Есть, а ты откуда знаешь? Он у меня после того, как я два года назад колено рвал, но ты дома у меня не был.

- Да, херня дело, был не был, ты мне сам про костыль рассказывал.

- Поехали ко мне, до разборок там зависнем, там и ребят соберём.

- Соберём конечно, ты сгоняй, костылёк сюда притащи, я так не доберусь, а я пока пацанам отсюда звонить начну, - сказал, прикидывая успею ли до его возвращения собрать сумку в общаге, до которой 5 минут пешим ходом и съебнуть до вокзала, и как туда быстрее будет - на автобусе или на такси. Хотя, какая тачка? Первого января отнюдь не просто поймать даже бомбилу.

- Будет тебе костыль, через час, - ответил он и пошёл одеваться. Я доковылял до дивана рядом с телефоном, уселся, типа звонить сейчас буду, а сам прикрыл глаза, откинув голову на спинку дивана и стал ждать когда хлопнет входная дверь, давая команду - «бегом марш».

Вырвал меня из полусна звонок телефона, чего-то чутка потерялся я. Взял трубку - « да слушаю».

- Петрович, не ждал, спишь собака бешеная. С две тысяча двадцать пятым годом тебя. Сам, там себе всего пожелаешь, чего захочется.

- И давно, двадцать пятый, начался?

- Да, уже с час. Пока я то, сё, салют пускали, вот и начал звонить, народ поздравлять. С тебя начал, гордись. Ну бывай, завтра я не в восемь буду,а часов в десять, норм?

- Норм, празднуй, но не очень. Положил трубку, потёр лицо руками, разгоняя сон. Уставился в телевизор, там на полных парах валила дискотека девяностых. Жуков блажил о том что: «Снова нас обманут, ничего не дадут..». В след за ним покатила рекламная пауза, Снегурочка радостно вещала про радости кредитов, следом поехал ролик «Приходите к нам встречать новый год, в дружной обстановке «Ельцин центра»». Наклонился к столу, из ящика выцепил пачку сигарет и зажигалку. Вышел на крыльцо дежурки. Ну вот и снова он, две тысячи двадцать пятый год, поднял глаза на ворота возле которых курил. Они были всё-такие же массивные, но на этот раз покрашены в синий цвет.

- Но, звезда же, по-прежнему, красная, - сказал в пустоту,- и смотрится это гораздо лучше, чем на зелёном фоне. Тоже могучее свершение.

Затушив сигарету, передёрнув плечами от морозца, пошёл досыпать до прихода Лёхи, в дежурку.