Ну как ты, малая?

ГЛАВА 1. НУ КАК ТЫ, МАЛАЯ?

Дождь шёл третий день.

Вероника Соколова стояла у заляпанного окна междугороднего автобуса и смотрела, как за стеклом проплывает её прошлое. Заброшенный хлебозавод с выбитыми окнами. Парк с качелями, на которых она впервые поцеловалась — с каким-то пацаном, чьё имя уже не вспомнишь. Ржавые гаражи, где они курили в пятнадцать лет и думали, что это навсегда.

Ничего не изменилось.

Всё стало только хуже.

Автобус дёрнулся на кочке, и её лоб стукнулся о стекло. Ронни выругалась сквозь зубы, поправила сползающий хвост — розовые пряди слиплись от влажности, тёмные корни уже отросли сантиметра на четыре, и это выглядело так, будто она сама себя забросила. Что, в общем, было правдой.

Она не хотела возвращаться.

Два года назад она уехала отсюда с чемоданом и твёрдым обещанием: «Никогда. Слышишь? Никогда». У неё были деньги (тысяч пятнадцать, не больше), билет в один конец и дурацкая надежда, что в Москве её кто-то ждёт. Никто не ждал. Деньги кончились через две недели. Надежда — через месяц.

Оставшиеся двадцать три месяца она работала баристой в кофейне, где начальник называл её «Рональда» (потому что «Вероника слишком сложно»), спала в съёмной комнате с соседкой-алкоголичкой и снимала тик-токи, которые никто не смотрел. Иногда она звонила матери. Мать не брала трубку. Иногда она писала старым друзьям. Они отвечали смайликами и исчезали.

И вот теперь автобус вползал в город N, как старая болезнь, которую ты думал, что вылечил, а она просто притаилась.

— Конечная, — гаркнул водитель, даже не оборачиваясь.

Ронни вышла под дождь. Капюшон её старого розового худи давно потерял форму и не держался — натянула его по привычке, но вода всё равно затекала за шиворот. Она достала телефон. Ноль сообщений. Ноль пропущенных. Заряд — четырнадцать процентов.

— Отлично, — сказала она пустоте.

Вокзал был маленьким, грязным, пахло мочой и дешёвыми пирожками. Ронни села на скамейку под козырьком, закурила (сигареты кончались, осталось три штуки) и уставилась в одну точку.

Она не знала, куда идти.

Домой — нельзя. Мать выгнала её два года назад со словами «катись к своим придуркам», и порог ей переступить не дадут. К друзьям — не к кому. Те, кто остался, либо женились, либо уехали, либо сели. Город N был кладбищем её прошлой жизни, и она приехала сюда только потому, что здесь хотя бы не нужно было платить за ночлег. Можно переночевать на вокзале, а завтра — решить.

Завтра она всегда решала. Но никогда не решала.

— Жди, — сказал голос.

Она не сразу поняла, что он сказал. Не «ну как ты», не «привет». «Жди».

Ронни подняла голову.

Он стоял в трёх метрах от неё, под фонарём, который не горел (перегорел ещё летом, она помнила). В тёмном длинном кардигане, мокром на плечах. В старых кедах, которые, кажется, помнили ещё их общее прошлое. Сигарета в пальцах — дым смешивался с паром от дыхания.

Матвей.

Тихий.

Тот, кто обещал никогда не уходить, а потом ушёл первым.

— Ты… — выдохнула Ронни.

— Живой, — договорил он за неё. — Почти.

Она хотела ударить его. Или обнять. Или закричать. Вместо этого она спросила:

— Почему «жди»?

— Потому что ты всегда ждала, — сказал он. — Даже когда не знала, кого. Или чего. Ты просто сидела на вокзалах и ждала. Я решил, что пора прийти.

Она хотела сказать что-то злое, но не смогла. Он был прав.

Он сел рядом с ней. Молча. Достал пачку сигарет — «Винстон», без кнопки, конечно. Протянул.

— Не надо, — сказала Ронни. — У меня есть.

— У тебя две осталось, — ответил он. — Я видел.

Она не спросила, откуда он знает. Он всегда знал. Это бесило.

Она взяла сигарету. Он прикурил ей — старый Zippo, тот же самый, с потёртым корпусом. Их пальцы почти коснулись. Она отдёрнула руку.

— Ты следил за мной? — спросила она.

— Нет. — Он выдохнул дым в потолок козырька. — Я тебя ждал.

— С чего ты взял, что я приеду?

— А куда тебе ещё ехать?

Ронни замолчала. Потому что он был прав. И это бесило ещё больше.

Они курили молча. Дождь стучал по жестяному козырьку. Где-то лаяла собака. Ронни чувствовала, как в ней закипает старая злость — та, которую она прятала два года за громкими тик-токами и дешёвым кофе.

— Где ты был? — спросила она наконец. — Три года. Три гребаных года. Я тебе писала. Ты не отвечал. Я звонила — абонент недоступен. Я думала, ты…

— Что? — перебил он тихо. — Умер?

— Да! — Она почти закричала. — Я думала, ты сдох где-нибудь в канаве, и никто не сказал мне, потому что я для тебя никто!

Он не ответил. Просто курил и смотрел на свои разбитые костяшки. Красная нитка на запястье — старая, выцветшая. Чёрная рядом — новая.

— А где твоя… — начала она и осеклась. Не надо. Не сейчас.

Но Матвей договорил за неё. Он всегда договаривал.

— Где моя девушка? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Её нет.

— Бросила?

— Жди, — сказал он. — Это всё, что я могу сказать. Жди.

— Чего?

— Не знаю. Ответа. Прощения. Её.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как мокрая простыня.

Ронни перестала дышать. Она смотрела на его профиль — острый нос, впалые щёки, тени под глазами. Он не врал. Он никогда не врал. Но иногда его правда была страшнее любой лжи.

— Ты ждал её три года? — спросила она шёпотом.

— Да.

— А меня? Ты ждал меня?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я ждал всех, кто когда-нибудь вернётся. Это единственное, что я умею.

Ронни схватила его за руку. Он не отдёрнул.

— Матвей, — сказала она. — Ты не должен ждать. Ты должен жить.

— Это одно и то же, — сказал он. — Для меня.

Он потушил сигарету о подошву кеда.

— Пойдём. Ты замёрзла.

Она хотела спорить. Но зубы уже стучали, и худи промокло насквозь, и телефон показывал семь процентов заряда.

— Куда? — спросила она.

— Ко мне. Ждать.

— Чего?

— Увидишь.

Она встала, подхватила рюкзак и пошла за ним.

Он не оглядывался. Шёл медленно, чуть сутулясь, руки в карманах кардигана. Дождь хлестал в лицо, но он даже не щурился.

— Матвей, — окликнула она.

— М?

— А если никто не вернётся? Если мы будем ждать вечно?

Он остановился. Повернулся. В свете редких фонарей его лицо казалось вырезанным из старой фотографии — тени глубокие, глаза почти чёрные.

— Тогда мы будем ждать, — сказал он. — Это единственное, что мы умеем.

И пошёл дальше.

Ронни стояла под дождём ещё секунду. Потом выругалась (громко, с чувством, на чём свет стоит) и догнала его.

Они шли молча. Город N спал, залитый осенней слякотью. Где-то за их спинами, у тёмного здания старого фотоателье, горел одинокий огонёк. Кто-то курил, прислонившись к стене, и смотрел им вслед.

Человек в розовом худи улыбнулся.

— Жди, — сказал он тихо, и сигарета потухла. — Я вернусь.

Дверь ателье захлопнулась.

ГЛАВА 2. МОЁ

Дом Матвея оказался гаражом.

Не тем гаражом, который в представлении нормального человека — с ямой, воротами и запахом бензина. Другим. Бывшим боксом на территории заброшенного автосервиса, который кто-то (не Матвей, он не стал бы заморачиваться) переделал в жилое помещение. Стены из шлакоблока, выкрашенные в грязно-белый. Пол бетонный, но застелен старыми коврами — теми, что пахнут кошками и чужими жизнями. Окно одно, маленькое, под самым потолком, выходит на пустырь и железную дорогу.

Ронни остановилась на пороге, стряхивая воду с капюшона, и огляделась.

— Ты здесь живёшь? — спросила она тоном, в котором смешались жалость, ужас и какое-то странное облегчение.

— Сплю, — поправил Матвей. — Не путай.

Он прошёл внутрь, не снимая мокрого кардигана, и щёлкнул выключателем. Единственная лампа под потолком — дешёвая, без абажура, на скрученных проводах — замигала, зашипела и загорелась тусклым жёлтым светом.

Стало видно.

У дальней стены — старая железная кровать. Без спинки, с продавленным матрасом, накрытым армейским одеялом. Рядом — табуретка, на ней пепельница (из жестяной банки), пачка сигарет, зажигалка. В углу — гитарный чехол, потёртый до дыр, с торчащим из него грифом. На стенах — никаких постеров, никаких фотографий, только выцветшие следы от скотча, будто здесь когда-то что-то висело, а потом сорвали.

И стеллаж. Самодельный, из грубых досок, заваленный книгами. Не модными — старыми, потрёпанными, с выцветшими корешками.

— А это что? — спросила она, кивнув на стену слева.

Там, на единственном свободном участке, ровно посередине, висели листы. Рисунки. Карандаш, тушь, акварель — всё разное, но в одном стиле. Тени, дождь, пустые комнаты, лица без глаз.

— Это твоё? — Ронни подошла ближе.

— Её, — сказал Матвей. — Алисы.

Она замерла. Потом медленно перевела взгляд на самый большой рисунок — портрет. Девушка с чёрными волосами, с чёлкой, падающей на глаза. Тонкие черты, полные губы, а в глазах — такая тоска, что Ронни стало физически больно.

— Красивая, — сказала она. — Очень.

Матвей ничего не ответил. Он стоял у стеллажа, спиной к ней, и делал вид, что ищет что-то на полке.

— Ты хранишь её рисунки? — спросила Ронни.

— Храню.

— Зачем?

Он обернулся. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из старой фотографии — тени глубокие, глаза почти чёрные.

— А что мне ещё хранить? — спросил он.

Ронни не нашлась, что ответить. Она отошла от стены и села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— Ты хотя бы чаем меня напоишь? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Кипятильник сломался, — сказал Матвей. — Но вода есть. В кране.

— Я про чай, Матвей. Горячий. С сахаром. Ты забыл, как выглядят нормальные люди?

Он усмехнулся — первый раз за вечер. Усмешка вышла кривая, но живая.

— Нормальные люди не живут в гаражах, — сказал он.

— А кто тебе сказал, что я нормальная? — Ронни откинулась на подушку, пахнущую стиральным порошком и дымом. — Ладно. Завтра купим чайник. И чай. И сахар.

— Откуда деньги?

— Найду.

Матвей сел на табуретку, достал сигарету, но не закурил. Покрутил в пальцах.

— Ты не изменилась, — сказал он.

— Это плохо?

— Не знаю. Я изменился.

— Я заметила. — Ронни приподнялась на локте. — Ты стал ещё более… того. Молчаливого. Раньше ты хотя бы слова говорил.

— Я говорю.

— Ты говоришь «м», «не знаю», «пойдём». Это не слова. Это звуки.

Матвей промолчал. Ронни вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Давай по порядку. Ты живёшь в гараже. Не работаешь?

— Работаю. Грузчиком. Ночью.

— А днём?

— Сплю.

— А вечером?

— Сижу здесь.

— И что делаешь?

Он пожал плечами.

— Смотрю на стены. Иногда читаю. Иногда играю. — Он кивнул на гитару в углу.

— Сыграй, — сказала Ронни.

— Не хочу.

— А я хочу.

— Ронни…

— Сыграй, Матвей. Пожалуйста.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В её глазах — упрямство, любопытство и что-то ещё, чего он не мог разобрать. Или боялся разбирать.

Он встал, взял гитару, сел обратно. Пальцы легли на струны — привычно, будто они там и жили. И заиграл.

Это была не песня. Не мелодия. Просто перебор. Грустный, тягучий, как осенний дождь за стеной. Ронни закрыла глаза. Она вспомнила, как он играл так же, три года назад, на той самой скамейке в парке. Она тогда сказала: «Ты мог бы стать музыкантом». Он сказал: «А кем я, по-твоему, уже стал?»

Она не поняла тогда. Кажется, не понимает и сейчас.

Матвей закончил. Обрезал звук резко, не плавно — как обрубил.

— Хватит, — сказал он.

— Ещё минуту.

— Нет.

Он поставил гитару в угол, взял наконец сигарету и закурил. Ронни смотрела на его пальцы — длинные, тонкие, с разбитыми костяшками. На левом запястье — красная нитка, выцветшая, узловатая. На правом — чётки, деревянные, стёртые до блеска.

— Что это? — спросила она, кивнув на чётки.

— Бусы, — сказал Матвей.

— Не ври.

— А что ты хочешь услышать? Что я молюсь? Не молюсь. Просто кручу. Когда страшно.

— А тебе страшно?

— Всегда.

Она не знала, что на это сказать. Ронни привыкла к громким разговорам, к спорам, к скандалам. Тишина Матвея пугала её сильнее, чем крик любого другого человека.

Она встала, подошла к стеллажу. Провела пальцем по корешкам книг.

— А это чьё? — спросила она, заметив на нижней полке небольшую картонную коробку.

Матвей напрягся. Она заметила.

— Не трогай, — сказал он.

— Что там?

— Ничего.

— Тогда почему нельзя трогать?

Он молчал. Ронни присела на корточки и открыла коробку.

Внутри лежали фотографии. Старые, выцветшие, некоторые порванные и склеенные скотчем. Ронни достала одну. На ней — трое. Два парня и девушка. Один — Матвей, молодой, смеющийся, без седины, с чистыми глазами. Второй — Лев. Высокий, худой, с асимметричной улыбкой и странным взглядом — левый глаз прищурен, правый чуть шире. Девушка — Алиса. Та самая, с рисунка.

— Кто это? — спросила Ронни, показывая на Льва.

Матвей долго молчал. Так долго, что Ронни уже решила — не ответит. Потом сказал:

— Лев.

— Лев? — Она перевела взгляд на фото. — Красивый. Страшный.

— Да.

— Он твой друг?

— Был.

— А теперь?

Матвей потушил сигарету. Встал, подошёл к Ронни, взял у неё фотографию. Посмотрел на неё так, будто видел впервые. Потом сунул обратно в коробку и закрыл крышку.

— Теперь он — тот, кого я боюсь больше всего на свете, — сказал он. — Иди спать. Поздно.

Ронни хотела спросить ещё. Про Льва, про Алису, про чёрную заколку. Но она увидела его лицо — закрытое, застывшее, как маска. И поняла: сейчас не время.

Она вернулась на кровать. Матвей бросил ей второе одеяло — шерстяное, колючее.

— А ты где будешь спать? — спросила она.

— На табуретке.

— Там же неудобно.

— Я привык.

Он сел на табуретку, обхватил колени руками и уставился в стену. Ронни лежала, смотрела на его профиль, освещённый тусклой лампой. Седые пряди на висках. Тени под глазами.

— Матвей? — позвала она тихо.

— М?

— Ты тоже мой?

Он не обернулся. Но спустя долгую паузу сказал:

— Всегда был.

И погасил свет.

Ночь.

Ронни не спала. Она лежала на продавленном матрасе, смотрела в потолок, где лампа уже погасла, но осталось жёлтое пятно, и слушала дыхание Матвея. Ровное. Слишком ровное. Он не спал. Она знала.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказала она в темноту.

Молчание.

— Матвей.

— Я слышу.

— Тот парень, Лев… он как-то связан с тем, что случилось? С Алисой?

Долгая пауза.

— Спи, Ронни.

— Не могу.

— Заставь себя.

— Не умею.

Она услышала, как он завозился на табуретке. Чиркнула зажигалка — на секунду вспыхнуло лицо: усталое, измученное, но живое. Он закурил. В темноте горел красный огонёк.

— Лев знал Алису раньше меня, — сказал он наконец. — В школе. Они… у них было что-то. Не любовь. Что-то другое. Он считал её своей. Вещью.

— И что случилось?

— Она ушла. От него. От них обоих. Сначала от Льва, потом… потом от меня.

— Но ты сказал, она умерла.

— Для меня — да.

Ронни села на кровати.

— Так она жива?

Матвей выпустил дым в потолок.

— Я не знаю, — сказал он. — Я хочу верить, что да. Но если она жива… почему она не вернулась? Почему не написала? Не позвонила?

— Может, не могла?

— Или не хотела.

Он замолчал. Ронни встала. Подошла к нему в темноте. Села на пол рядом с табуреткой. Положила голову ему на колено. Он не отстранился.

— Это неправда, — сказала она. — Ты имеешь право быть счастливым. Мы оба имеем. Просто никто нам этого не сказал.

Матвей молчал. Потом очень тихо, почти не разжимая губ, сказал:

— Спасибо, что приехала.

— Я не приехала. Меня привезли.

— Всё равно.

Он положил руку ей на голову. Не гладил, просто держал. Пальцы холодные, чуть дрожат.

Ронни закрыла глаза.

— Матвей?

— М?

— А ты меня помнишь? Как мы сидели на гаражах? Ты играл на гитаре, а я орала песни Avril Lavigne, и соседи вызывали полицию?

— Помню.

— Почему ты тогда ушёл?

Он долго молчал.

— Потому что я думал, что так будет лучше, — сказал он. — Для тебя.

— Это была не твоя работа — решать, что для меня лучше.

— Знаю. Я ошибся.

— Да. — Она подняла голову, посмотрела на него в темноте — только отблеск сигареты, тени под глазами, блеск зрачков. — Ты ошибся. Но я всё равно здесь.

— Почему?

— Потому что больше некуда. И потому что ты — мой. И я хочу, чтобы ты это наконец понял.

Он не ответил. Но рука его на её голове стала чуть тяжелее. Теплее.

Они сидели так долго. Сигарета догорела. Матвей затушил её о подошву кеда. Темнота стала полной.

— Ронни? — позвал он.

— М?

— Завтра я тебе кое-что покажу.

— Что?

— Увидишь.

Она не стала спрашивать. Она закрыла глаза и впервые за много месяцев уснула без снов.

А за стеной, на пустыре, под дождём, кто-то стоял и смотрел на единственное светящееся окно гаража. Человек в розовом худи. С асимметричной улыбкой.

— Моё, — сказал он тихо. — И ты моя, Ронни. Ты просто ещё не знаешь.

Он достал телефон. Нашёл её страницу. Старую, заброшенную, с фотографиями из прошлого. Сохранил одну — где она смеётся, розовые волосы развеваются на ветру.

И нажал «сохранить».

Дождь усилился.

Лев ушёл в ночь.

ГЛАВА 3. СИГАРЕТКА БЕЗ КНОПКИ

Утро пришло не через окно — его не было, того окна, чтобы впустить солнце. Утро пришло через щели в воротах гаража: тонкие полосы серого света, которые легли на бетонный пол, как линейки. Ронни проснулась от холода и от того, что кто-то тряс её за плечо.

— Вставай, — сказал Матвей. — Уходим.

Она села на кровати, спутав розовые волосы в колтун, и посмотрела на него заспанными глазами. Он уже был одет — в ту же футболку, тот же кардиган, те же старые кеды. Стоял у стеллажа, что-то складывал в рюкзак. Быстро. Молча.

— Ты чего? — Ронни потёрла лицо. — Пожар?

— Почти.

Он бросил ей её рюкзак — тот самый, с которым она приехала. Она поймала его на лету, чуть не свалившись с кровати.

— Матвей, твою мать, объясни нормально.

— Он знает, где я живу, — сказал Матвей, не оборачиваясь. — Лев. Я вчера не подумал. А сегодня подумал.

— И что? Он придёт сюда?

— Не знаю. Но оставаться нельзя.

Ронни хотела сказать что-то едкое — про паранойю, про «ты себя накручиваешь», про то, что она устала бегать. Но она посмотрела на его руки. Они дрожали. У него никогда не дрожали руки. Даже когда они в пятнадцать лет прыгали с крыши гаража в сугроб, и Матвей приземлился на арматуру — руки не дрожали. А теперь дрожали.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Дай пять минут.

— Ноль.

— Три.

— Одна.

Она вскочила, натянула джинсы (вчерашние, сыроватые), сунула ноги в кеды (Converse, грязные, с развязанными шнурками — она никогда их не завязывала, потому что это «не её стиль»), закрутила волосы в узел на макушке. Надела худи — то самое, розовое, дырявое на локтях.

— Идём, — сказал Матвей.

Он уже стоял у ворот. Рюкзак за спиной. В одной руке — гитарный чехол. В другой — маленький пакет с вещами. Рисунки Алисы были сняты со стены и сложены в картонную папку.

— Ты их забрал? — спросила Ронни.

— Не мог оставить.

— А если он их найдёт?

— Пусть. Ему они не нужны. Ему нужна она.

Алиса. Мёртвая или живая — неважно. Лев охотился за тенью.

Они вышли из гаража. Утро было серым, холодным, без дождя — но воздух висел такой влажный, что, казалось, можно было резать ножом.

— Куда теперь? — спросила Ронни.

— Ко мне, — сказал Матвей.

— Ты сказал, что это и так твоё.

— Это — ночлежка. А есть другое место.

Он пошёл вдоль железной дороги, не оглядываясь. Ронни — за ним.

Они пришли к зданию старого фотоателье.

Ронни узнала его сразу. Когда-то здесь печатали плёнки, проявляли чёрно-белые снимки, делали паспортные фото на голубом фоне. Теперь оно стояло заколоченным, с облупившейся вывеской «ФОТО — 24 ЧАСА» и забитыми фанерой окнами.

— Зачем мы здесь? — спросила Ронни.

— Он здесь работает, — сказал Матвей. — Лев.

Она отшатнулась.

— Ты с ума сошёл? Ты сказал — уходим от него. А привёл прямо к его порогу?

— Он не приходит сюда днём. Только ночью. А нам нужно кое-что забрать.

— Что?

Матвей не ответил. Он обошёл здание, нашёл чёрный ход — дверь, обитую жестью, с замком, который висел криво, как будто его уже взламывали. Он дёрнул. Замок открылся — без ключа, просто от рывка.

— Ты знал, что он сломан? — спросила Ронни.

— Я его сломал. Несколько дней назад.

— Зачем?

— Затем.

Он вошёл внутрь. Ронни — за ним.

Внутри пахло пылью, химией и чем-то сладким — розами. Дешёвыми, приторными. И ещё — старыми фотографиями. Тот особый запах проявленной плёнки, который не спутаешь ни с чем.

Матвей включил фонарик на телефоне. Луч выхватил из темноты комнату: длинный стол, заваленный инструментами (лупы, пинцеты, кисточки), сканер, компьютер с выключенным монитором, стеллажи с коробками. На стенах — фотографии. Сотни. Тысячи.

Ронни подошла ближе. На одной стене — портреты. Лица. Много лиц. Дети, старики, влюблённые пары, выпускники. Чужие жизни, чужие воспоминания. Реставрация. Работа Льва.

На другой стене — другой ряд. Ронни замерла.

Это были не чужие лица. Это были лица знакомые.

Вот она. Ронни. На старой фотографии — ей лет пятнадцать, она сидит на качелях в парке, волосы ещё не розовые, а русые, длинные. Смеётся. Рядом — Матвей. Молодой, без седины, без теней под глазами.

Вот Алиса. С чёрной заколкой, с чёлкой, падающей на глаза.

Вот ещё. Матвей один. Спит. Кто-то сфотографировал его спящего. Ронни узнала угол комнаты — гараж. Тот самый. Лев там был.

— Матвей, — позвала она. Голос дрогнул. — Ты это видишь?

Он подошёл. Посмотрел. Не изменился в лице.

— Вижу.

— Он следил за тобой. Всё это время.

— Знаю.

— И ты ничего не сделал?

— А что я должен был сделать? Убить его? Позвонить в полицию? — Матвей усмехнулся. — Полиция не ловит тех, кто коллекционирует чужие фотографии. Это не преступление.

— Это больное.

— Это Лев.

Он прошёл к столу, начал рыться в ящиках. Ронни осталась у стены. Она смотрела на своё лицо — смеющееся, глупое, живое. И не могла отвести взгляд.

— Нашёл, — сказал Матвей.

Он достал из нижнего ящика старую картонную папку. Такую же, как у него дома. Перетянутую резинкой.

— Что там? — спросила Ронни.

— Всё, — сказал Матвей. — Доказательства.

— Чего?

— Что он делал. С кем. Как. Шесть дней. — Он помолчал. — И Алиса здесь. Всё, что он на неё собрал. Фотографии, переписки, её старые рисунки. Даже её медицинская карта.

Ронни подошла к нему. Взяла папку. Резинка была старой, рассохшейся — лопнула, едва она коснулась.

Внутри — стопка бумаг. Ронни вытащила верхнюю. Фотография. Алиса. В полный рост. Стоит на мосту. Смотрит в камеру — но не улыбается. В глазах — страх.

Ронни перевернула. На обороте — почерк Льва. Мелкий, аккуратный, почти каллиграфический.

«Мост через реку. 15 октября, 19:42. Она знала, что я здесь. Она смотрела прямо на меня. Испугалась. Это хорошо. Страх — честнее любви».

— Твою мать, — выдохнула Ронни. — Он псих.

— Я знаю, — сказал Матвей. — Поэтому мы должны это забрать. Всё.

Они начали складывать бумаги в рюкзак Матвея. Фотографии, письма, распечатки переписок, какие-то чеки, билеты — всё, что Лев собирал годами. Ронни работала быстро, но руки дрожали.

— Матвей, — сказала Ронни. — Что с тобой случилось тогда, когда он избил тебя?

Он замер на секунду, потом продолжил складывать бумаги.

— Я попытался уйти, — сказал он. — После того как Алиса пропала. Я сел на поезд, хотел уехать на север, начать заново. Лев догнал меня на вокзале. Позвал поговорить. Я согласился. Думал, он правда хочет помочь. Он привёл меня в подвал. Тот самый, где мы тусовались в детстве. И избил. До полусмерти. А потом сфотографировал и отправил Алисе. С подписью: «Смотри, что бывает с теми, кто меня бросает».

Ронни молчала.

— Она не ответила, — продолжил Матвей. — Никогда. Может, не получила. Может, получила и не поверила. Или поверила и испугалась. Я не знаю. Я просто лежал там три дня. Потом меня нашёл сторож.

— Ты не пошёл в полицию?

— А что бы я сказал? Меня избил бывший друг? У него алиби. У меня — ничего. Только эти фотографии. Которые он же и сделал.

Матвей закрыл папку. Закинул рюкзак на плечо.

— Всё, — сказал он. — Уходим.

Они направились к выходу. Ронни обернулась на стены — на лица, на чужие фотографии, на свою собственную улыбку, застывшую на старом снимке.

И тут она услышала звук.

Шаги.

С улицы. Кто-то шёл к чёрному ходу.

Матвей услышал тоже. Он выключил фонарик, схватил Ронни за руку и утянул её за стеллаж. Темнота стала полной. Ронни зажала рот ладонью, чтобы не дышать.

Шаги приблизились. Скрипнула дверь.

Кто-то вошёл.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал голос.

Спокойный. Низкий. С лёгкой хрипотцой.

— Матвей, — продолжил голос. — Ты взял не всё. Одна папка осталась. Я специально для тебя оставил.

Свет зажёгся — не тот, что от лампы, а холодный, белый, от потолочных софитов. Лев включил свет.

Ронни выглянула из-за стеллажа.

Он стоял в центре комнаты. В розовом худи — том самом, огромном, с дырами на локтях. Волосы тёмные, с зелёными прядями, торчат в разные стороны. Глаза — один прищурен, второй чуть шире — смотрят прямо на стеллаж, за которым они прятались.

Он улыбался.

— Выходи, — сказал он. — Я не кусаюсь. Ну, почти.

Матвей вышел первым. Ронни — за ним, вцепившись в его руку.

Лев перевёл взгляд с Матвея на неё. Улыбка стала шире.

— А это кто у нас? — спросил он. — Ронни? Та самая? С розовыми волосами? Я ждал тебя. Очень ждал.

— Откуда ты меня знаешь? — спросила Ронни. Голос не дрожал — она заставила его не дрожать.

— Оттуда, — Лев кивнул на стену с фотографиями. — Ты висела там три года. Ты и Матвей. Вы такие красивые. Живые. — Он помолчал. — Жаль, что это ненадолго.

Матвей сделал шаг вперёд.

— Не трогай её, — сказал он. — Твои проблемы — со мной.

— О, мои проблемы — с вами обоими, — Лев достал сигарету, прикурил. Выдохнул дым в потолок. — Но не сегодня. Сегодня я просто хочу поговорить.

— О чём? — спросила Ронни.

— О тебе, — сказал Лев. — О том, почему ты здесь. О том, что ты влипла. И о том, как ты можешь выйти сухой из воды.

Он сделал шаг к ней. Матвей заслонил её.

— Сядь, Матвей, — сказал Лев. — Я не враг. Я — друг. Самый честный друг, который у тебя когда-либо был. Просто ты этого не понимаешь.

— Ты избил меня, — сказал Матвей.

— Ты сам напросился. — Лев пожал плечами. — Не хотел слушать. Пришлось объяснять на языке, который ты понимаешь.

Ронни смотрела на него. На его асимметричную улыбку. На его спокойствие. На то, как он стоит — расслабленно, будто пришёл к старым друзьям на чай.

Этот человек не боялся ничего. Это и было страшно.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

Лев посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на папку, которую Матвей держал в руке.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели, что взяли, — сказал он. — До конца. Не отрываясь. И тогда вы поймёте, что я — не злодей. Я — просто человек, который любит слишком сильно.

— Любовь не выглядит так, — сказала Ронни.

— А как она выглядит? — Лев усмехнулся. — С розовыми пони? С закатами на пляже? — Он покачал головой. — Любовь — это когда ты готов на всё. Даже на то, чтобы причинить боль. Потому что боль — это единственное, что по-настоящему запоминается.

Он потушил сигарету о стену, оставив чёрное пятно.

— Идите, — сказал он. — Изучайте. А завтра в это же время — встретимся здесь. Я покажу вам кое-что ещё. То, что изменит ваше мнение обо мне.

— Мы не придём, — сказал Матвей.

— Придёте. — Лев посмотрел на Ронни. — Потому что я знаю, где твоя мать живёт, Ронни. И где твоя соседка по комнате в Москве. И где твой бывший парень, который разбил тебе сердце. Я знаю всё. И если вы не придёте — они узнают кое-что о вас.

Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула.

Тишина.

Ронни стояла, не дыша. Матвей сжимал папку так, что побелели костяшки.

— Что это было? — прошептала она.

— Это было приглашение, — сказал Матвей. — На игру.

— Мы не пойдём.

— Пойдём.

— Матвей…

— Он знает про твою мать, Ронни. Ты хочешь, чтобы с ней что-то случилось?

Она замолчала.

Они стояли в пустом фотоателье, среди чужих лиц, чужих жизней, чужих тайн. И Ронни поняла: назад дороги нет.

Она достала телефон. Включила камеру. Сняла стену с фотографиями — все, где была она. И Матвей. И Алиса. И Лев, молодой, почти нормальный.

— Нам нужно собрать доказательства, — сказала она. — Все. И тогда мы пойдём не к нему, а в полицию.

— В полицию? — Матвей усмехнулся. — Они не поверят.

— Поверят. — Она сунула телефон в карман. — Потому что у нас будет то, что он не сможет отрицать. Правда.

Она не верила в то, что говорила. Но она не могла позволить Матвею увидеть её страх.

Они вышли на улицу. Дождь снова начался — мелкий, противный, как сама осень.

Ронни оглянулась на здание фотоателье. В верхнем окне, заколоченном фанерой, был крошечный просвет. И в этом просвете — чей-то глаз. Она не успела разглядеть. Просвет исчез.

Или ей показалось.

— Идём, — сказал Матвей. — Нужно спрятать папку.

— Куда?

— В гараж не вернёмся. Есть другое место.

— Какое?

Он не ответил. Он взял её за руку — в первый раз за три года не по своей воле, а потому что сам захотел. И повёл в темноту.

ГЛАВА 4. КРЫСА-РЕВНОСТЬ

Они шли молча.

Дождь превратился в изморось — ту самую, которая не мочит, а пробирает до костей. Ронни давно перестала чувствовать пальцы ног: кеды промокли ещё на вокзале, и теперь каждый шаг отдавался влажным чавканьем. Матвей шёл впереди, держа её за руку, но не оглядываясь.

— Матвей, — сказала она. — Матвей, остановись.

Он не остановился.

— Мне больно, — сказала она. — Нога.

Он остановился. Обернулся.

— Что?

— Натирает. Кеды старые. И мокрые. И вообще, я не железная.

Он отпустил её руку. Присел на корточки, потрогал её лодыжку через мокрую ткань джинсов.

— Не опухло, — сказал он. — Пройдёт.

— Ты врач?

— Нет.

— Тогда не ставь диагноз.

Матвей встал. Посмотрел на неё.

— Давай я понесу рюкзак, — сказал он.

— У тебя свой.

— Я справлюсь.

Он снял с неё рюкзак, повесил себе на грудь поверх своего. Теперь он напоминал вьючного мула: спереди рюкзак Ронни, сзади его собственный, в одной руке гитарный чехол, в другой — картонная папка.

— Ты похож на беженца, — сказала Ронни.

— Я и есть беженец, — ответил он. — Мы оба.

И пошёл дальше.

Они пришли к общаге.

Старое здание из красного кирпича, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами на первом этаже. Когда-то здесь жили студенты педагогического. Теперь — кто попало.

— Ты серьёзно? — спросила Ронни.

— У меня здесь комната, — сказал Матвей. — Снимаю у тёти Зины. Она старая, почти слепая. Не задаёт вопросов.

— А почему не в гараже?

— Потому что теперь Лев знает про гараж.

Он толкнул дверь подъезда — та открылась с протяжным скрипом. Внутри пахло мочой, капустой и дешёвым табаком.

— Уютно, — сказала Ронни.

— Заткнись.

Они поднялись на третий этаж. Матвей остановился у двери с номером «317». Достал ключ — старый, железный, на верёвочке. Вставил в замок. Повернул.

Дверь открылась.

Комната была маленькой. Метров двенадцать, не больше. Окно выходило во двор-колодец — с серым небом и мусорными баками. Мебель: кровать (одна, узкая, железная), стол (накрытый клеёнкой), стул (шатающийся), платяный шкаф (с отломанной ручкой). На стенах — пусто. Ни рисунков, ни фотографий, ни постеров.

— Ты здесь живёшь? — спросила Ронни.

— Иногда, — сказал Матвей. — Когда не в гараже.

— А сейчас?

— Сейчас здесь.

Он положил гитару на кровать, снял рюкзаки, поставил папку на стол. Прошёл к окну, задернул штору — старую, выцветшую, в крупную клетку.

— Зачем ты это сделал? — спросила Ронни. — Зачем ты повёл меня в фотоателье, если знал, что он может там быть?

— Я не знал.

— Врёшь.

Матвей обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я надеялся, что он будет, — сказал он. — Хотел посмотреть ему в глаза. Убедиться, что он реальный. А не просто голос в телефоне и фотографии на стене.

— И убедился?

— Да. — Он сел на стул. — Он реален. И он хуже, чем я думал.

Ронни села на кровать рядом с гитарой. Провела пальцем по струнам — те издали жалобный звук.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Изучать папку, — сказал Матвей. — Всё, что мы взяли. Каждый лист. Каждую фотографию. Нам нужно понять, как он мыслит. И найти слабое место.

— А если у него нет слабого места?

— У всех есть. Даже у монстров.

Они просидели над папкой три часа.

Сначала было тихо. Только шелест бумаги и дыхание. Ронни читала, Матвей смотрел на фотографии. Они не говорили. Потому что слов не было.

Алиса оказалась не просто девушкой с чёрной заколкой. Она была человеком. Со своей историей, своими страхами, своими тайнами.

Вот её дневник. Лев отсканировал каждую страницу.

«15 сентября. Матвей сегодня не пришёл. Не написал. Не позвонил. Я сидела на скамейке два часа. Думала, что он умер. Потом он появился. Сказал, что забыл. Как можно забыть? Я для него — забыть?»

«21 ноября. Я ухожу. Не знаю куда. Но я больше не могу. Лев сказал, что если я останусь — он сделает больно. Не мне. Матвею. Я верю. Он способен. Я видела его глаза. В них нет ничего. Пустота. И я боюсь, что Матвей такой же. Просто прячет лучше».

Ронни отложила лист. Руки дрожали.

— Он знал, — сказала она. — Лев знал, что она уйдёт. И он ей помог.

— Или заставил, — сказал Матвей. — Мы не знаем.

— А ты? — Ронни посмотрела на него. — Ты знаешь? Ты был с ней каждый день. Ты должен был чувствовать.

— Я ничего не чувствовал, — сказал Матвей. — Я был пустым. Таким же, как Лев. Только он это показывал, а я прятал.

Они перерыли всю папку. Фотографии, письма, скриншоты переписок, чеки, билеты, медицинские справки. Лев собирал Алису по кусочкам, как пазл. Её привычки, её страхи, её любовь к чёрному кофе и старым фильмам. Её аллергию на пыльцу. Её размер обуви. Всё.

— Зачем ему это? — спросила Ронни. — Зачем собирать досье на человека, который ушёл?

— Чтобы контролировать, — сказал Матвей. — Даже когда её нет рядом. Пока у него есть эти бумаги — она существует. В его голове. В его мире.

— Это любовь? — Ронни скривилась.

— Это болезнь, — сказал Матвей. — Которая называется «я — бог».

Они закончили ближе к вечеру.

Матвей включил настольную лампу (единственную в комнате, с зелёным абажуром). Ронни сидела на кровати, обхватив колени.

— Матвей, — сказала она.

— М?

— Ты поэтому ушёл? Три года назад? Из-за него?

Матвей долго молчал. Потом кивнул.

— Он сказал, что если я останусь — он убьёт тебя. Не сразу. Сначала будет играть. Как с Алисой. А потом убьёт. Я не мог рисковать.

— И ты просто… ушёл? Не объяснил? Не предупредил?

— Я думал, так будет лучше.

— Для кого?

— Для тебя.

Ронни встала. Подошла к нему. Посмотрела сверху вниз.

— Слушай меня, — сказала она. — Ты не имеешь права решать за меня. Что для меня лучше, что хуже. Ты не мой папа. Не мой брат. И даже не мой парень, если уж на то пошло.

Матвей поднял голову.

— Я знаю, — сказал он.

— Тогда почему ты так сделал?

— Потому что я испугался. — Он сказал это тихо, почти шёпотом. — Я испугался, что он тронет тебя. Что ты станешь следующей. Что ты будешь лежать на полу в подвале, а я не смогу ничего сделать. Как с Алисой. Я не переживу это второй раз.

Ронни села на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.

— Я здесь, — сказала она. — Я не Алиса. Я сильнее.

— Ты громче, — поправил он. — Это не одно и то же.

— Зато я не сломаюсь. — Она взяла его за руку. — Я не уйду. И не умру. И не позволю ему сделать с тобой то, что он хочет. Понял?

Матвей не ответил. Но его пальцы сжали её ладонь.

Ночью Ронни не спала.

Она лежала на узкой железной кровати. Матвей спал на полу — постелил несколько курток, свернулся калачиком. Она предлагала лечь рядом — кровать позволяла, если очень тесно. Он отказался.

— Я не умею спать с кем-то, — сказал он. — Боюсь закричать во сне.

— Я не боюсь, — сказала она.

— А я боюсь.

Телефон завибрировал.

Ронни взяла его с тумбочки. Экран засветился — три часа ночи, сообщение от неизвестного номера.

Она открыла.

Фото. Чёрно-белое. Она спит. Сегодня. Сейчас. Кто-то сфотографировал её через окно.

Ронни села на кровати. Сердце заколотилось. Она подбежала к окну, отдёрнула штору.

Двор-колодец. Мусорные баки. Пусто.

Никого.

Телефон снова завибрировал.

Новое сообщение.

«Сладких снов, малая. Завтра увидимся. Не опаздывай. Кусь».

Ронни сжала телефон так, что затрещала панель. Она хотела разбудить Матвея. Но не стала. Он не спал уже несколько ночей. Ему нужно было отдохнуть.

Она легла обратно. Закрыла глаза.

В голове крутилось одно слово:

«Кусь».

ГЛАВА 5. ЗАНОВО ЗАВОЕВАТЬ

Они пришли за час до назначенного времени.

Ронни настояла. «Если он хочет играть — будем играть по нашим правилам», — сказала она утром, когда Матвей пытался уговорить её не ходить вообще. Он спорил полчаса. Она переспорила.

Фотоателье выглядело днём иначе.

Без ночных теней, без драматичных отблехов фонарей — просто обшарпанное здание с заколоченными окнами. Ронни подумала, что проходила мимо сотни раз, будучи подростком, и ни разу не задержала взгляд.

Матвей провёл её через чёрный ход. Замок висел так же криво.

Внутри пахло так же: пылью, химией и розами.

— Ненавижу розы, — сказала она.

— Он знает, — ответил Матвей. — Поэтому и использует.

Они прошли в главную комнату. Ронни включила свет сама — нашла выключатель у двери. Тусклые лампы дневного света зажужжали, заморгали и разгорелись.

Ронни подошла к своей фотографии — той, где она смеётся на качелях. Провела пальцем по стеклу.

— Зачем он это делает? — спросила она. — Зачем собирает чужие лица?

— Чтобы не чувствовать себя одиноким, — сказал Матвей. — Если вокруг тебя сотни лиц — ты не один. Даже если эти лица тебя не видят.

Дверь на первом этаже хлопнула.

Шаги. Медленные, спокойные.

Лев вошёл без стука.

В розовом худи. В старых джинсах. Волосы влажные. В руке — сигарета. Без кнопки.

— Пришли, — сказал он. — А я думал, вы не придёте.

— Мы не пугаемся, — сказала Ронни.

— Врёшь. — Лев улыбнулся. — Ты боишься. Я вижу. Это нормально.

— Что ты хотел показать? — спросил Матвей.

— Терпение. — Лев затянулся. — Вы посмотрели папку?

— Посмотрели, — сказала Ронни.

— И?

— И ты болен.

— Болен? — Лев усмехнулся. — Смешное слово. Я вижу мир иначе. Глубже. Честнее.

— Ты собирал досье на человека, который тебя боялся, — сказала Ронни. — Это не глубина. Это одержимость.

— Любовь, — поправил Лев. — Я называю это любовью.

Он встал.

— Ладно. Хватит слов. Я обещал показать кое-что. Пойдёмте.

Он направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Второй этаж выглядел иначе.

Никаких столов, никаких стеллажей. Пустая комната. Только матрас в углу, на нём — смятое одеяло. Рядом — пепельница, полная окурков. И стены.

Стены были исписаны.

Ронни подошла ближе. Текст. Тысячи слов. Мелкий, аккуратный почерк — тот самый, каллиграфический. Строчки бежали одна за другой, заполняли каждый сантиметр.

Она начала читать ближайший фрагмент.

«3 января. Алиса не пришла. Я ждал четыре часа. Она обещала. Я знаю, что она забыла. Или не забыла, а специально. Чтобы проверить. Люди всегда проверяют. Они хотят знать, как далеко ты готов зайти. Я готов на всё».

— Что это? — спросила Ронни.

— Моя исповедь, — сказал Лев. — Каждый день. С того момента, как она ушла. Три года. Тысяча девяносто пять записей.

— Ты псих, — выдохнула Ронни.

— Да. — Лев кивнул. — Это я уже слышал.

Матвей стоял у противоположной стены. Читал. Лицо его было белым.

— Здесь написано про меня, — сказал он. — «Матвей пришёл сегодня. Я смотрел на него из окна. Он выглядит плохо. Не ест. Не спит. Это моя работа. Я хотел, чтобы он страдал. Он страдает. Но почему мне не легче?»

Лев подошёл к нему.

— Потому что не лечит, — сказал он. — Ничего не лечит. Ни её страдания. Ни твои. Ни мои. Мы просто — три человека, которые разбились об одну стену.

— Ты сам построил эту стену, — сказал Матвей.

— Помогал ты. И она.

Ронни отошла от стены. Ей стало трудно дышать.

— Зачем ты нам это показываешь? — спросила она. — Хочешь, чтобы мы пожалели тебя?

— Нет, — сказал Лев. — Я хочу, чтобы вы поняли: я не чудовище. Я просто человек, который любил слишком сильно. И потерял.

Матвей резко развернулся.

— Хватит, — сказал он. — Хватит игр. Что тебе нужно?

— Мне нужно, чтобы вы поняли, — сказал Лев. — Что я не враг. Что мы могли бы быть союзниками.

— Союзниками в чём?

— В поиске. — Лев достал новую сигарету, прикурил. — Алиса не умерла. Я это знаю. И вы знаете.

— Ты знаешь, где она? — спросил Матвей.

— Да.

Тишина.

— Я могу дать адрес. Могу дать фотографии. Могу даже билет купить. Но сначала — вы должны мне кое-что пообещать.

— Что? — спросила Ронни.

— Что не попытаетесь меня сдать. Не в полицию, не в психушку. Вы просто — возьмёте адрес, уедете, и я больше никогда вас не побеспокою.

Матвей молчал. Ронни смотрела на него.

— Сделай это, — сказала она тихо. — Ради себя.

— А если он врёт?

— Тогда мы вернёмся и уничтожим его. Вместе.

Лев услышал. Усмехнулся.

— Договорились, — сказал он. — Значит, завтра. В это же время. Я принесу адрес. И доказательства.

Он направился к выходу. На пороге обернулся.

— Ронни, — сказал он. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Береги Матвея. Таких, как он, больше нет.

И ушёл.

ГЛАВА 6. УЛИЦА РАСТАФАРАЯ

Ночь прошла без сна.

Ронни лежала на узкой кровати, смотрела в потолок. Матвей спал на полу — свернувшись калачиком.

Разбудил её шум.

Кто-то возился за дверью. Матвей уже стоял у двери — бесшумный, напряжённый.

— Кто там? — спросил он.

— Свои, — ответил женский голос. — Открывай, Матвей. Это тётя Зина.

Матвей открыл дверь.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти. Короткая, коренастая, в цветастом халате. Седая, коротко стриженная. Глаза — мутные, с бельмом на левом.

— Слышала, у тебя гостья, — сказала она, входя. Принюхалась. — Молодая. Пахнет розами.

— Это не у нас, — сказал Матвей.

— Я пришла сказать, — продолжила тётя Зина, — что вчера вечером тут кто-то ходил. По двору. Смотрел на окна. Я не видела, но слышала. И пахло от него розами.

— Откуда вы знаете? — спросил Матвей.

— Я слепая, — сказала тётя Зина. — Но вижу больше вас. Потому что смотрю не глазами.

Она встала, прошлёпала к выходу. На пороге обернулась.

— Ронни, — сказала она. — Ты хорошая. Не дай ему себя сломать.

— Кому? — спросила Ронни.

— Себе, — сказала тётя Зина. — И ему. Вы оба сломаны. Но из сломанных вещей получается мозаика. Если правильно сложить.

Дверь закрылась.

В три часа они снова были у фотоателье.

Лев ждал их у чёрного входа. Без худи — в одной футболке, несмотря на холод. Волосы влажные.

— Вы пришли, — сказал он. — Я верил.

— Не ври, — сказал Матвей. — Ты знал, что мы придём.

— Да. — Лев улыбнулся. — Потому что вы — предсказуемые.

Он провёл их внутрь. На этот раз — в подвал.

Ронни замешкалась на лестнице. Подвал — это там, где Лев избил Матвея.

— Не бойся, — сказал Лев. — Там ничего страшного. Там просто вещи.

— Чьи вещи? — спросила Ронни.

— Алисы.

Подвал был сухим, тёплым. На полу — матрас. На нём — свёрнутое одеяло. Рядом — стопка книг. На стене — рисунки. Те же, что висели в гараже у Матвея.

— Ты их украл? — спросила она.

— Сохранил, — сказал Лев. — Когда она ушла, она бросила всё. Родители хотели выкинуть. Я забрал.

— Ты не имел права.

— А кто имел? — Лев повернулся к Матвею. — Ты? Ты даже не знал, что они существуют.

Матвей молчал.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я не интересовался. Я был дураком.

— Был, — сказал Лев. — Но теперь ты изменился.

Он достал папку — новую, зелёную, с завязками.

— Город Р. Улица Ленина, 17, — сказал Лев. — Она работает в типографии с прошлого года. Живёт в общежитии при типографии. Комната 43.

Матвей взял фотографию. Руки дрожали.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я следил, — спокойно сказал Лев. — Не постоянно. Раз в несколько месяцев. Убеждался, что она жива.

— Почему ты не пошёл к ней? — спросил Матвей.

— Потому что она не хочет меня видеть, — сказал Лев. — Я пытался. Она смотрела сквозь меня.

— И ты решил послать нас?

— Вы — единственные, кто может её разбудить.

ГЛАВА 7. НУ КАК ТЫ, МАЛАЯ? (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Поезд отходил в семь утра.

Ронни не спала всю ночь. Они вышли из общаги затемно. Город N спал. Матвей нёс гитару и рюкзак. Ронни — свой маленький и папку с документами, которые они забрали у Льва.

Она купила билеты в кассе — два плацкарта до города Р.

Поезд тронулся. Город N поплыл за окном.

— Расскажи мне о ней, — сказала Ронни.

Матвей долго молчал.

— Я работал на складе, — сказал он наконец. — Ночью. Однажды я вышел купить сигарет. Она стояла у ларька. Рисовала в блокноте. Я подошёл, спросил: «Ну как ты?» Она подняла голову. У неё были глаза — чёрные, глубокие. Я утонул.

— И всё? — Ронни улыбнулась. — Прямо так — утонул?

— Да. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда. А тут — понял, что это она.

— Что — она?

— Та, ради которой стоит просыпаться.

Через час они поели.

В купе зашёл человек. Мужчина лет сорока, в кожаном пальто, с чёрной сумкой через плечо. Сел напротив.

— Вы далеко? — спросил он.

— В город Р, — сказала Ронни.

— Туда же, — сказал он. — По работе.

— Кем работаете?

Мужчина поднял голову. Глаза — серые, холодные.

— Тем, кто задаёт вопросы, — сказал он. — И получает ответы.

Матвей напрягся.

— Лев вас послал? — спросил он прямо.

Мужчина усмехнулся.

— Лев? Не знаю такого.

Он вышел через час. Ронни смотрела в окно, как он садится в такси и уезжает.

— Кто это был? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Матвей. — Но он знал.

К вечеру они были в городе Р.

Нашли типографию быстро. Рядом — общежитие.

Дверь открыла женщина. Не Алиса.

— Вам кого? — спросила она.

— Алису, — сказал Матвей.

— Жила. — Женщина скрестила руки на груди. — А вы кто?

— Друзья. Старые.

— Нет у неё друзей.

— Пожалуйста, — сказала Ронни. — Нам очень нужно.

— Она съехала, — сказала женщина. — Две недели назад.

Матвей побледнел.

— Куда?

— Не знаю. Сказала, что нашла работу в другом месте.

— Адрес? Телефон?

— Ничего не оставила. Сказала: «Если кто спросит — скажите, что меня больше нет».

Ронни достала телефон. Нашла номер Льва.

Написала:

«Её нет. Ты знал. Зачем?»

Ответ пришёл через минуту:

«Я никого не предупреждал. Она сама ушла. Может, вы ей просто не нужны. Как и я. Кусь».

ГЛАВА 8. НИКОГДА НЕ УХОДИ

Они вернулись в город N на рассвете.

Лев ждал их в фотоателье. Сидел в кресле, пил чай.

— Вы вернулись, — сказал он. — Быстро.

— Ты знал, что её нет, — сказал Матвей. — Знал и послал нас.

— Знал, — спокойно сказал Лев. — Но вы должны были убедиться сами.

— Зачем?

— Чтобы ты понял: она не вернётся. Никогда.

Он достал из папки конверт. Старый, помятый. На лицевой стороне — надпись: «Матвею».

— Письмо, — сказал Лев. — Алисы. Она прислала два года назад. Я перехватил.

Матвей шагнул к нему.

— Ты украл моё письмо?

— Сохранил, — сказал Лев. — Думал, что когда-нибудь отдам.

Матвей взял конверт. Разорвал. Внутри — листок бумаги, сложенный вчетверо. Он прочитал вслух:

«Матвей. Если ты читаешь это — значит, Лев сдержал слово. Я ухожу. Не от тебя — от себя. Я не могу быть с тобой, потому что я не могу быть никем. Я пустая. Ты пытался меня наполнить — но у тебя ничего не вышло. Не ищи меня. Не жди. Забудь. Найди ту, которая сможет тебя согреть. Я не смогла. Прости. Алиса».

Матвей закрыл глаза.

— Она не вернётся, — сказал он.

— Нет, — сказала Ронни.

— Я ждал три года.

— Знаю.

— Зря.

— Не зря, — сказала она. — Ты ждал не её. Ты ждал ответа. Теперь он у тебя есть.

Матвей открыл глаза. Посмотрел на неё.

— Что мне теперь делать?

— Жить, — сказала Ронни. — По-настоящему.

ГЛАВА 9. СУКА-ЛЮБОВЬ

Неделя прошла как один день.

Ронни не считала часы. Она просто жила. Вставала утром, заваривала чай (новый чайник, белый, пластиковый), будила Матвея. Он просыпался, смотрел на неё, потом улыбался. Не всегда. Но иногда.

На седьмой день они пошли к Льву.

Дверь была закрыта. Матвей постучал. Тишина. Он обошёл здание, дёрнул чёрный ход. Замок висел — тот самый, сломанный.

Внутри пахло пылью и розами. Но слабее.

Стены были пусты. Портреты исчезли.

Они поднялись на второй этаж. Комната-исповедь — стены закрашены белой краской. Свежей, пахнущей растворителем.

Спустились в подвал. На подушке лежал конверт.

Матвей открыл. Внутри — один листок.

Он прочитал вслух:

«Вы победили. Я ухожу. Не ищите меня. Я хочу стать никем. Как Алиса. Как вы когда-то. Простите за боль. Спасибо за игру. Ждите. Или не ждите. Решайте сами. Я не буду ждать. Я буду жить. Попробую. Кусь. Лев».

Они вышли на улицу.

Солнце пробилось сквозь тучи.

— Что теперь? — спросила Ронни.

— Жить, — сказал Матвей. — Как он сказал.

— Ты будешь ждать?

— Не знаю. А ты?

— Я ждала тебя три года, — сказала она. — Больше не хочу. Я хочу быть рядом.

Он посмотрел на неё.

— Будь, — сказал он. — Я не против.

Она усмехнулась.

— Щедро.

— Я учусь.

Он взял её за руку. Пальцы тёплые, не дрожат.

ГЛАВА 10. ЖДИ (ФИНАЛ)

Один год спустя.

Ронни сидела на скамейке у вокзала. То же место, тот же дождь. Но теперь она не ждала. Она просто сидела, пила кофе и смотрела на людей.

Волосы она перекрасила. Розовый остался, но теперь это был не крик — просто цвет.

Матвей пришёл через пять минут. С гитарой за спиной, в новом кардигане — тёмно-синем, без дыр.

— Ну как ты, малая? — спросил он.

— Жива, — сказала Ронни. — Почти.

— Это моя фраза.

— Украла. Горжусь.

Он сел рядом. Она протянула ему кофе — чёрный, без сахара.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Ронни.

— По Льву?

— Да.

— Иногда, — сказал Матвей. — По тому, каким он был. До того, как сломался.

— Он не сломался. Он таким родился.

— Может быть.

Они замолчали. Ронни достала телефон. Нашла старую переписку с Львом. Последнее сообщение — то самое: «Ждите. Или не ждите. Решайте сами».

Она не удаляла.

— Матвей?

— М?

— А если он вернётся?

— Тогда мы решим, — сказал он. — Вместе.

— Не испугаемся?

— Испугаемся. Но не сбежим.

Она улыбнулась.

— Ты изменился.

— Ты изменила.

— Это комплимент?

— Это правда.

Он взял её за руку.

Дождь кончился. Из-за туч выглянуло солнце.

Ронни посмотрела на небо, зажмурилась.

— Хорошо, — сказала она.

— Что?

— Быть живой.

Матвей ничего не ответил. Он сжал её ладонь.

Где-то далеко, в другом городе, на другой скамейке, человек в розовом худи перебирал старые фотографии. Чужие лица, чужие жизни, чужие судьбы.

Он улыбнулся.

— Живите, — сказал он тихо. — Я вас отпускаю.

Он сложил фотографии в коробку. Завязал тесёмки. Поставил на полку.

Выключил свет.

Дверь закрылась.

Но не захлопнулась.

КОНЕЦ