Нулевая Совместимость

Скр-р-р-х… Щелк.

Правый коленный сервопривод экзоскелета пропустил шаг. Зубчатая передача, истертая годами пренебрежения, сорвалась, ударив по суставу тупой, резонирующей в кости вибрацией. Гаррик стиснул зубы так, что эмаль скрипнула, и перенес вес на левую ногу, ловя равновесие до того, как инерция двадцати килограммов железа опрокинет его лицом в мазут.

Отлично. Просто замечательно. Ты стоил мне как почка на черном рынке, кусок металлолома, а теперь ты пытаешься меня убить раньше, чем это сделает местная фауна.

Он устоял. Сапог с ребристой подошвой ушел в вязкую, черную субстанцию по щиколотку. Это была не грязь. Это был гнилостный концентрат столетий — перебродившая каша из опавшей листвы, пластиковой упаковки и нефтяных отходов, взбитая бесконечным дождем в холодный, жадный клейстер. Земля здесь, в Четвертом Секторе, не держала — она засасывала. Каждый шаг был маленькой победой воли над гравитацией, вырыванием ступни из голодного рта болота.

Сверху на пластик шлема обрушивался ритмичный стук — дробь тысяч свинцовых горошин.

Небо было низким и брюхатым, цвета синяка, полученного неделю назад. Из рваных туч сочилась влага, которая не имела права называться водой. Она была тяжелой, маслянистой и пахла так, как пахнет в старой трансформаторной будке после короткого замыкания — жженым озоном, окислившейся медью и протухшим мокрым пеплом. Жирные капли стекали по исцарапанному визору радужными бензиновыми змеями, превращая пейзаж в дрожащую акварель безумного художника.

Внутри гермошлема воздух был спёртым, с нотками старого пота, дешевого пластика и его собственного перегара от вчерашнего синтетического виски. Влагоотделитель натужно жужжал у основания черепа, борясь с конденсатом, но проигрывал эту войну: стекло перед носом запотевало с каждым выдохом.

— Темп, — выплюнул Гаррик в микрофон, чувствуя, как шершавая ткань подшлемника натирает небритый подбородок.

— Я… я иду, — отозвалось в наушнике. Голос дочери пробился сквозь треск статики, тонкий и ломкий, как сухая ветка. — Фонит. Снизу фонит, пап. Сильно. Как будто… как будто кто-то царапает вилкой по тарелке внутри головы.

Гаррик поморщился. Не от жалости — жалость здесь была такой же бесполезной, как зонтик в ураган, — а от понимания цены. Он знал этот «шум». Остаточная радиация Древних смешивалась с магическим фоном Пробоя, создавая в эфире симфонию для сумасшедших.

И ты, старый ублюдок, тащишь её через это поле, надеясь, что она не выплюнет свои мозги через уши.

Он не обернулся. Шея болела, привод скрипел, а каждый градус разворота корпуса сжирал драгоценные миллиамперы батареи. Он смотрел вперед, туда, где лес сплетался в уродливый узел биомеханического порно.

То, что преграждало им путь, когда-то было парковой аллеей. Теперь это была свалка, которую природа решила переварить. Стволы деревьев здесь не росли вверх — они текли, искривляясь, огибая ржавые остовы брошенных машин. Кора напоминала струпья на заживающей ране, черно-бурая, сочащаяся густой, похожей на мазут смолой. Корни, толстые и жилистые, вздулись поверх земли, оплетая куски бетона и арматуры, вплавляясь в металл в тошнотворном симбиозе органики и неорганики.

На уровне лица Гаррика, прямо перед его мутным визором, висел лист папоротника. Мясистый, темный, пульсирующий фиолетовым в прожилках. Он дрожал, хотя ветра здесь, в низине, почти не было. Это растение питалось не фотосинтезом, а наводками от подземных высоковольтных кабелей, которые оно вскрыло и высосало сто лет назад.

— Шум? — сухо спросил Гаррик, делая очередной тяжелый шаг. — Уровень загрузки?

— Восемьдесят… — шёпот. — Нет, восемьдесят пять процентов. Цвета мутные. Всё серое. Как в телевизоре, который не настроен.

— Отлично. Серое — это хорошо.

Гаррик вглядывался в хаос веток перед собой. Автоматический сенсор на запястье правой руки, тускло светящийся янтарным диодом, молчал.

Его взгляд зацепился за странный нарост на соседнем стволе, в трех метрах слева.

Масса, похожая на комок мокрой, свалявшейся красной шерсти. Или на вывернутые легкие. Мхи. Бархатистые, насыщенного, влажного цвета артериальной крови.

И они двигались.

Медленно, на грани восприятия, ворсинки этого ковра поворачивались в его сторону. К теплу его реактора. К вибрации его шагов. На кончиках красных волосков набухали крошечные, прозрачные капли. Нейротоксин? Кислота? Какая разница. Если это дерьмо попадет на фильтры — прожжет пластик, а потом и легкие.

Гаррик замер. Медленно поднял левую руку, сжатую в кулак.

— Стоп, — тихо произнес он. — Не шевелись. Красный пух на девять часов.

Позади него раздался «чмяк» — звук сапога, который резко перестали выдирать из грязи.

— Вижу… — её голос дрогнул. — Он «звенит». Тонко. Как натянутая струна. Пап, он хочет жрать.

— Все здесь хотят жрать. Мы не в меню. Дыши тихо. Внутрь костюма. Не выдувай тепло наружу.

Он плавно, миллиметр за миллиметром, отклонил корпус вправо, уходя с траектории возможного «плевка». «Красная голова» нароста тянулась за ним, жадная до тепла, как подсолнух за солнцем. На вершинах трубочек мха уже появились микроскопические, блестящие в свете грозы капли кислоты, готовые выплюнуть облако разъедающего аэрозоля при первом резком движении.

Экзоскелет, словно чувствуя момент, сработал на удивление чисто, без скрипа. Повезло. Боги мусора сегодня благоволят идиотам.

Гаррик миновал опасную зону, огибая дерево по широкой дуге. Красный мох замер, потеряв тепловой фокус, и втянулся обратно, став похожим на обычный грибок.

Теперь можно.

— Проходим. След в след. Не задень ветку шлемом.

Только убедившись, что угроза осталась позади, он позволил себе бросить короткий взгляд через плечо. Не полностью оборачиваясь, лишь повернув голову до упора внутри шлема.

Майя была темным пятном в пелене дождя. Костюм химзащиты, купленный на вырост (другого на барахолке не было), сидел на ней мешковато, превращая её хрупкую фигуру в бесформенную кучу брезента. Огромный, горбатый рюкзак с оборудованием тянул её к земле, заставляя сутулиться.

Она держала руки прижатыми к груди, вцепившись пальцами в толстых перчатках в лямки рюкзака, как утопающий в спасательный круг. Визор ее был сплошным запотевшим бельмом.

Маленький космонавт в океане дерьма. Черт, если бы твоя мать видела, во что я тебя превратил, она бы встала из могилы только ради того, чтобы оторвать мне голову.

Гаррик ощутил укол в том месте, где когда-то, в прошлой жизни, обитала совесть. Он заглушил это чувство привычным усилием воли — как придавливают сапогом тлеющий окурок. Совесть — роскошь для сытых. Здесь она — слабость, за которую Зона наказывает смертью.

— Еще пятьдесят метров, — соврал он. Оставалось метров триста, но правда только отняла бы у нее силы. — Вон за тем завалом должен быть проход к Магистрали.

Он повернулся обратно к джунглям.

Впереди стена леса становилась плотнее. Пространство сужалось. Переплетение лиан, толстых, как пожарные шланги, свисало с небес, создавая почти непроходимую завесу. На черных, блестящих от влаги стеблях торчали шипы длиной с ладонь — матовые, хитиновые иглы, способные пробить кевлар мягкой защиты.

— Стена, — констатировал он очевидное.

Это было не просто скопление растений. Это была баррикада. Старая секция металлической ограды завода рухнула здесь полвека назад, и лес оплел её, укрепив своими жилами, превратив в монолит из ржавчины и целлюлозы.

Пути не было.

Гаррик опустил взгляд на свою правую руку. Вдоль предплечья экзоскелета, закрепленный болтами прямо к бронепластинам, тянулся кожух промышленной пилы-болгарки. Грубый, тяжелый инструмент мародера. Диск с алмазным напылением был черен от нагара и старой, запекшейся слизи растений.

Он шевельнул пальцами внутри перчатки, нащупывая сенсорную панель управления на ладони.

Аккумулятор на предплечье — маленький прямоугольник дисплея, заляпанный грязью. Три желтые полоски из пяти. Заряд таял. Холод жрал батарею так же эффективно, как работа сервоприводов.

— Побереги уши, — буркнул он, не предупреждая. — Придется пошуметь.

Гаррик тряхнул рукой, сгоняя онемение. Пальцы в толстой тактической перчатке сжались и разжались. Затем с резким металлическим щелчком большой палец сдвинул тугую клавишу предохранителя.

Щелк.

Сухой, металлический звук взведенного курка. Звук намерения.

Он знал, что сейчас произойдет. Знал, что вой мотора привлечет внимание всего, что бродит в радиусе пары сотен метров. Но стоять здесь и ждать, пока дождь разъест гидроизоляцию, было глупее.

— Если кто-то полезет со спины… — начал Гаррик, поудобнее перехватывая рукоять привода пилы.

— …я кричу и падаю на землю, — закончила Майя заученную мантру. — Закрываю голову. Не смотрю на «тени».

— Умница. Поехали.

Гаррик вдохнул спёртый, вонючий воздух шлема, напружинил ноги, упираясь каблуками в скользкие корни, и вдавил гашетку.

Там, где секунду назад шелестел дождь, мир завизжал криком разрываемой материи.

Зубья пилы, выкрошенные обломками прошлой эпохи, вгрызлись в тугой, истекающий соком бок лианы. Не мягкая податливость дерева, а сопротивление натянутого каната. Вой перегруженного мотора ввинтился в ушные перепонки даже сквозь заглушки шлема, заставив коренные зубы Гаррика заныть в унисон с вибрацией. Экзоскелет на правой руке забился в припадке, передавая отдачу прямо в плечевой сустав, вытрясая душу из ключицы.

Жми, дрянь. Жми, или я сдам тебя на лом.

Сноп искр — белых, магниевых, слишком ярких для этого серого ада — брызнул веером, когда диск наткнулся на вросшую в ствол арматуру.

Но хуже звука была вонь.

Фильтры шлема, давно просившие замены, сдались через секунду. Запах пробил угольную защиту густой, тошнотворной волной. Пахло не лесом и не гарью. Пахло жженым сахаром, паленой шерстью и химическим мускусом — так пахнет в цеху пластмасс, когда в плавильный котел падает крыса. Искалеченное растение защищалось, выплевывая в атмосферу аэрозоль боли.

Вж-ж-жу-у-и-и-к… КХА!

Диск встал. Заклинило. Вязкая, черная смола, похожая на деготь, забила кожух, склеила механизм намертво.

Гаррик выругался, но слов не было слышно — только хрип в микрофоне. Он не стал пытаться перезапустить привод. Времени не было. Сзади, из чащи, на этот визг уже наверняка разворачивались сенсоры тварей, о которых лучше не думать на трезвую голову.

Надо было рвать.

Гаррик изменил стойку. Уперся левым сапогом в какой-то склизкий бугор, утопая в грязи, перенес вес тела на рукоять застрявшей пилы, превращая собственное предплечье и двадцать килограммов гидравлики в рычаг.

Если ось лопнет, я останусь здесь в обнимку с этим деревом, пока нас обоих не переварят мхи.

Рывок. Мышцы спины вспыхнули огнем, ремни разгрузки врезались в кожу до синяков.

— Давай… сука!

ХРЯСЬ.

Звук был влажным и тяжелым — как будто мясник перерубил хребет корове.

Волокна лопнули. Толстая, мускулистая лапа лианы, перехватившая проход, обвисла, истекая густым, чернильным соком, пузырящимся на срезе. Дыра открылась. Узкая, кривая, сочащаяся слизью, но достаточная, чтобы протиснуться.

— Внутрь! — гаркнул он, не оглядываясь, и с лязгом сложил горячий кожух пилы.

Он шагнул в разрыв первым, чувствуя, как шипы, усеивающие края пролома, с визгом чертят белые борозды по наплечникам его брони.

Мир по ту сторону зеленого занавеса изменился. Узкие, клаустрофобные коридоры мутировавшего подлеска исчезли.

Перед ними распахнулось кладбище железных богов.

Магистраль — древняя бетонная река, шириной в две сотни шагов, — уходила в серую, дождливую мглу. Бетонные плиты покрытия вздыбились, расколотые корнями векового терпения, образуя зубастый ландшафт. Но главным было не это.

Громадные остовы, величиной с соборы, скелеты шагающих платформ и тягачей застыли здесь в позах неестественного покоя. Влажный воздух вокруг них дрожал от низкочастотного гула. Дождь, ударяясь о тысячелетнюю броню, рождал звук, похожий на непрерывный стон органа. Их бока не были ржавыми — здесь металл не окислялся, он болел. Корпуса покрывали радужные, нефтяные разводы «синей гнили», металл шелушился тонкими, острыми как бритва пластинами слюды, осыпаясь на бетон черным снегом.

Здесь было больше неба, но от этого становилось только страшнее. Ветер гулял свободно, толкая Гаррика в грудь ледяной ладонью.

Он на ходу сунул руку в подсумок, выдергивая сканер — массивную коробку, замотанную изолентой. Мутный экранчик прибора плевался ядовито-оранжевыми цифрами.

Стрелка гальванометра билась в красном секторе, стуча об ограничитель, как муха о стекло.

Шестнадцать рентген. И это только жесткий фон. Магический шум зашкаливает. Воздух здесь не просто радиоактивен, он проклят.

Гаррик, морщась от головной боли, которая тут же начала сверлить виски, как маленькая дрель, запихнул прибор обратно. Знание цифр не спасет от рака и не остановит выкидыш мозга. Знание — это просто лишний повод для депрессии.

— В темпе! — хрипнул он, перекрикивая гул дождя о металл. Повернул шлем, проверяя периметр. — Держись центра! Не подходи к корпусам машин! Там статика, сожжет электронику к чертям. След в след, Майя!

В ответ — тишина. Только шипение эфира, похожее на звук жарящегося бекона.

Волоски на затылке встали дыбом, жесткие и колючие. Это был не холод. Это был сигнал рептильного мозга: обрыв цепи.

— Майя!

Он развернулся на пятках, сапоги проскрежетали по крошке бетона.

Она не шла.

Фигурка в блестящем от воды, чудовищно огромном для неё плаще застыла метрах в десяти позади. Посреди лужи, в которой черная вода пузырилась от падающих капель. Она стояла как вкопанная, но вода вокруг её сапог шла мелкой, частой рябью.

Она дрожала. Так дрожит высоковольтный кабель перед разрывом.

Майя обеими руками, укутанными в толстую резину, сжимала голову. Она сдавливала шлем с такой силой, словно пыталась удержать собственный череп, который кто-то накачивал изнутри давлением.

Гаррик сделал шаг к ней — и замер.

Ее начало гнуть.

Это было страшное, неестественное движение. Словно невидимый крюк, загнанный ей в живот, потянул вверх и назад. Девочка выгнулась дугой, запрокинув голову так, что затылок ударился о горб рюкзака.

Синхронизация.

На открытом месте, среди тысяч тонн металла, который веками впитывал магические выбросы «пробоев», ее ментальные щиты лопнули как пережаренная корка. Она подключилась. Напрямую. Ко всему сразу.

— …кричат… — голос в наушнике был нечеловеческим. Это был скрип мела по доске, растянутый в слова. Звук сухого, ломающегося тростника. — Они все… кричат… Железо болит… Папа… У меня под ногтями ржавчина ползет… Выключи! ВЫКЛЮЧИ ЭТО!

Крик перешел в бульканье.

Гаррик сорвался с места. Экзоскелет застонал, принимая нагрузку, когда он прыгнул через лужу, взметнув фонтан грязной воды.

Она упала ему на руки, уже бьющаяся в конвульсиях. Тяжелая и одновременно хрупкая, как мешок с битым стеклом. Ее мышцы под плащом закаменели — тонус такой силы, что он мог порвать сухожилия.

— Майя!

Он рывком развернул её к себе, ударившись своим шлемом о её стекло.

Глянул внутрь — и желудок скрутило спазмом ужаса.

Там не было его дочери. Глаза закатились так далеко, что остались только белки, испещренные сетью полопавшихся от чудовищного внутричерепного давления капилляров. Кровавый мрамор. Из угла рта, по подбородку, тянулась розовая нитка пены.

Она гудела. Самим горлом, низко, резонируя с остовами роботов вокруг.

Плавятся. Синапсы просто выгорают. Мозг превращается в омлет. Сделай что-нибудь, старый дурак, или ты понесешь домой овощ.

Гаррик рухнул на одно колено, удерживая бьющуюся в его руках дочь, не давая ей переломать себе позвоночник об асфальт. Правой рукой, экзо-клешней, он прижал ее к груди, практически вдавливая в свои пластины брони.

Левая рука рванулась к поясу. Аптечный подсумок. Магнитная застежка залеплена грязью — намертво.

— Твою мать!

Он рванул клапан с мясом, услышав, как лопается дорогая кордура. Пальцы, даже сквозь тактильные сенсоры перчатки, нащупали холодный, ребристый цилиндр автоинъектора.

Красная маркировка. Нейроблокатор.

Гаррик большим пальцем вдавил торцевой предохранитель. Прибор коротко взвизгнул, заряжая пневматику.

Теперь самое сложное.

Майю выгибало дугой, она рычала, захлебываясь пеной. Её голова моталась из стороны в сторону, словно у сломанной куклы на шарнирах.

Гаррику нужно было найти порт.

Врезной клапан экстренной медицины. Маленькое гнездо из титана и силикона на левой стороне её броневоротника, прямо над сонной артерией.

Попасть штифтом инъектора в разъем размером с монету, когда мишень дергается с дикой силой, а твои визоры заливает грязной водой.

— Держись! Не смей отключаться! — рыкнул он.

Он перехватил инъектор как нож, обратным хватом. Прижал голову Майи к своему наплечнику, жестко фиксируя её шлем сгибом локтя. Раздался скрежет композита о композит.

Прицел.

Первый раз инъектор соскользнул по мокрому пластику. Майя дернулась, выбивая руку.

— Сука!

Вторая попытка.

Гаррик навалился всем весом, вдавливая цилиндр в гнездо на её шее. Раздался сухой, металлический щелчок — захваты сработали. Система стала единым целым. Герметичный контур замкнут.

Удар по спусковой клавише.

Пневматика рявкнула, пробивая иглой внутреннюю мембрану, загоняя кубик вязкой, спасительной химии прямо в тело, минуя защиту костюма.

На дисплее инъектора вспыхнул зеленый диод: "ДОЗА ВВЕДЕНА".

Гаррик не разжимал рук. Он слышал, как внутри комбинезона дочери с шипением стравливается давление пневмопоршня.

— Прости, малышка...

Теперь только ждать. Пока химия дойдет до горящего заживо мозга и выключит этот ад.

Раз. Два.

Эффект не подкрался — он ударил молотком по рубильнику.

Дрожь прекратилась мгновенно. Тетива мышц, натянутая до предела, лопнула. Тело в его руках обмякло, превратившись в безвольную кучу мокрой ткани и костей. Голова мотнулась и стукнулась о его наплечник. Тишина.

Передоз? Я её убил?

Гаррик выдернул инъектор из клапана. Руки дрожали. Он вглядывался в туман за её визором, пытаясь уловить движение грудной клетки.

Вздох. Сиплый, влажный, неровный. Но вздох.

Зрачки вернулись из затылочного плена. Огромные, черные дыры, залившие радужку. Взгляд сфокусировался на нем, но в этом взгляде не было узнавания. Там была пустота глубоководной рыбы.

— …тихо… — слово выпало из ее рта лениво, обрызганное розовой слюной. Голос стал плоским, "резиновым". Безэмоциональным. — Холодно... И тихо...

Гаррик прикрыл глаза на секунду, выдыхая сгусток собственного страха.

Лучше овощ, который идет, чем труп.

Он сунул пустой инжектор обратно, даже не глядя. Подставил плечо.

— Встаем.

Рывок. Он поставил её на ноги.

Майя стояла, покачиваясь, как манекен на ветру. Гравитация была для неё теперь необязательной концепцией.

— Бери лямки, — приказал Гаррик.

Майя медленно, с пьяной, раздражающей педантичностью взялась за ремни своего рюкзака. Сжала. Пальцы работают. Моторика на минимуме, но есть.

— Теперь слушай мою команду, боец, — Гаррик наклонился к ней, хотя знал, что слова доходят до ее сознания как через слой ватина. — Смотри на пятки моих сапог. Никуда больше. Есть только мои сапоги и грязь. Если упадешь — мы умрем. Если остановишься — нас сожрут. Это ясно?

— Сожрут… сапоги… грязь… — повторила она бездумным эхом.

— Именно. Идем.

Гаррик развернулся и снова потащил свою ношу — и себя, и этот груз вины.

Ветер здесь, не сдерживаемый стенами деревьев, гулял как хозяин, толкая в грудь, пытаясь опрокинуть.

Каждый шаг по растрескавшейся бетонной плите отдавался в пятках жесткой отдачей. Гаррик повел плечом, поправляя лямку.

Тихое место. Идеальное для засады. Если бы у меня была снайперская пара и хотя бы один патрон пятидесятого калибра, я бы остался тут жить.

Он не смотрел на величественные руины. Его взгляд сканировал "пол" — мокрые, скользкие плиты, торчащие под углами, как льдины в ледоход. Между ними зияли черные трещины, из которых тянуло запахом застоявшейся воды и крысиным пометом.

— След… — коротко бросил он в эфир. — В след.

Майя не ответила. Гаррик скосил глаза на крохотный экранчик телеметрии костюма. Её пульс был ровным, слишком медленным. «Блокатор» превратил её нервную систему в кисель.

Она шла за ним механически, как привязанный на веревку ялик в шторм. Её огромный плащ хлопал на ветру мокрой парусиной. В правой руке она сжимала какой-то ржавый болт, подобранный пять минут назад. Талисман? Нет. Просто пальцы сомкнулись, а команда «разжать» не поступила в мозг.

Она внезапно сбилась с шага.

Не упала. Просто её нога в тяжелом сапоге застыла в воздухе на долю секунды дольше, чем нужно для нормального шага.

Гаррик напрягся.

— Майя?

Она не повернула голову. Её шлем, заливаемый потоками черной воды, был повернут вправо. В «коридор» между двумя нависающими корпусами осадных тягачей.

— Шум… — вырвался из динамика тусклый, плоский звук. Одно слово. Факт.

Гаррик не стал переспрашивать "какой". Если она сказала "шум" под дозой, которая вырубила бы лошадь, значит, там ревёт что-то, способное разбудить мертвых.

Он замер, припав на левое колено за огромным, покрытым окалиной колесным диском. Жестом прибил Майю к земле. Она послушно сложилась, как матерчатая кукла, и села в лужу, обхватив колени.

И тут он услышал.

Сквозь монотонную дробь дождя и завывание ветра в пустых кабинах пробился ритм.

БУМ… Ш-ш-ш… кр-р-рах.

БУМ… Ш-ш-ш…

Тяжелая, неровная поступь. Звук веса в десятки тонн, который волочат по бетону. Асинхронность. Машина была калекой.

Из серого марева ливня, в ста метрах впереди, на осевую линию вышел силуэт.

«Патрульный». Хромой сторожевой пес империи, которой нет.

Трёхметровая тень, сотканная из углов и орудийных стволов. Его корпус, напоминающий сплющенную башню танка, покоился на паучьем шасси. Три ноги работали, выбрасывая тело вперед рывками гидравлики. Четвертая — правая задняя — была мертва. Сервопривод заклинило полвека назад, и теперь машина просто тащила эту конечность за собой, высекая из бетона снопы белых искр, которые шипели, умирая в лужах.

Гаррик вжался в ржавчину колеса так, что почувствовал её вкус сквозь пластик шлема. Сердце ударило в ребра гулким молотом.

Вот она, высшая справедливость древних. Твою схему собрали гении, чтобы охранять периметр, а теперь ты просто безумный кусок металлолома, который бродит по кругу и стреляет во все, что теплее окружающей среды.

Он отключил питание экзоскелета одним щелчком тумблера на подбородке.

Привод на правой руке умер мгновенно, перестав жужжать. Рука стала тяжелой и бесполезной, зато электромагнитная подпись Гаррика сократилась до ничтожного минимума сердцебиения.

Дроид остановился.

Его сенсорный блок, уродливая шишка на верхушке башни, дернулся. Раздался звук, похожий на работу старого диал-ап модема — скрежет и писк сканирования частот.

Шторки объективов разошлись.

Из «глаз» машины ударил луч. Не свет. Красный лазерный конус сканера тепловизора.

Луч был «грязным». Линза лазера давно покрылась плесенью или трещинами, поэтому сканирующая сетка дрожала и мерцала. Луч прошелся по остовам грузовиков, мерцая рубиновыми каплями дождя, попавшими в фокус.

Не дыши. Притворись мусором. Ты — просто мешок с костями.

Майя, сидящая в двух метрах от него, в тени гусеницы, качнулась вперед.

Луч лизнул край её рюкзака.

Секунда растянулась в год. Дроид заскрежетал, переваривая информацию. Его прицельные блоки, спаренные роторы крупного калибра, слегка довернулись в их сторону. Моторы наводки взвыли, пробиваясь сквозь наслоения ржавчины.

Сейчас начнется. Сейчас воздух превратится в фарш из свинца.

Майя медленно, с плавностью зомби, подняла руку и коснулась своего шлема.

В следующую секунду Дроид издал звук разочарования — низкий, утробный гудок паровоза. Сканер дернулся и ушел влево, ощупывая пустоту дороги. Его логика сочла тепловое пятно допустимой погрешностью фона. Или Майя что-то сделала?

— Иди… — прошелестела машина в режиме внешней трансляции. Голос был составлен из обрывков записанных фраз, искаженных статикой. — …нарушения… нет… периметр… чисто…

Хромая тень дернулась всем телом, снова выбрасывая лапы вперед и поползла дальше, растворяясь в тумане.

Кхр-р-р… шлеп. Кхр-р-р…

Гаррик выждал тридцать ударов сердца. Потом еще десять. Когда скрежет машины стал тише, чем стук его собственной крови в ушах, он щелкнул тумблером питания. Экзоскелет ожил, завибрировав мелкой дрожью готовности.

— Встаем, — его голос звучал хрипло, как если бы он курил песок. — Тихо. Как вода.

Майя поднялась.

Он не спрашивал, как она. Сейчас её состояние не имело значения, пока ноги переставлялись.

Впереди был финишный рывок. Стена шлюза. Объект «Сигма-9».

Они миновали магистраль, усеянную скелетами легковых машин, смятых, как бумага. Под ногами хрустело стекло триплексов.

Из рваной пелены тумана перед ними выросла отвесная плоскость. Она уходила ввысь и в стороны, теряясь в дождевой мгле, но её геометрия била по восприятию сразу. Это была не постройка людей. Люди строят, складывая кирпичи. Зодчие вырезали форму прямо из пространства.

Черный Монолит. Материал был матовым, бархатным, поглощающим любой квант света. Идеально гладкая плоскость, слегка наклоненная на смотрящего — ровно на тот градус, чтобы вызывать легкое головокружение: казалось, плоскость слегка наклонена прямо на тебя, падая вечность, но не достигая земли. Ни шва, ни стыка.

В основании древнего комплекса виднелась вертикальная щель. Единственный изъян в безупречном черном камне монолита — стык двух гигантских, сдвижных плит главного входа. Двери, которые были рассчитаны на то, чтобы выдержать прямое попадание тактической ракеты.

Сейчас створки были сдвинуты плотно, но снизу, у самого бетона, время (или сейсмический сдвиг) образовало зазор в полпальца. И они разошлись… совсем чуть-чуть.

— Щель, — Майя ткнула пальцем в темноту. — Пусто. Там… гудит.

— Конечно гудит.

Гаррик подошел к стене. Камень «Зодчих» был гладким, холодным и скользким на ощупь, будто покрытым слоем жира. Материал поглощал свет фонаря, не давая отблеска.

Системы допуска были мертвы. Питания в контуре не было уже пару веков. Гаррик достал сканер, провел вдоль шва. Тишина. Дверь держалась на «сухом трении» и весе покоя.

— Встань справа. Спиной к монолиту. Не отсвечивай, — он подвинул Майю в "слепую зону".

Сам подошел вплотную. Постучал костяшкой экзоперчатки по черному камню. Звук утонул в материале без эха, как камень в болоте.

Мертво. Как и всё здесь. Ну что ж, откроем по-плохому.

Гаррик завел правую руку за спину, нащупывая на пояснице гнездо для спецсредства.

Он достал из подсумка тяжелый, похожий на домкрат инструмент. Гидравлический клин-расширитель. На вид — кусок ржавого железа, но внутри новые сальники и авиационное масло.

Гаррик вогнал тонкий, как лезвие ножа, нос клина в стык дверей. Забил его глубже ударом ладони по пятке инструмента. Ухватился за рычаг нагнетателя и начал качать.

Пш-ш-тук. Пш-ш-тук.

Ручной насос создавал давление в цилиндре. Пятнадцать тонн усилия в точке. Створки, не открывавшиеся столетиями, заскрипели. Этот звук был страшнее воя сирены — скрип камня о камень, высокий, ноющий, отдающийся в зубах.

Давай, милая. Раздвинь ножки. Нам нужно всего полметра.

Щель расширилась. Палец. Два. Ладонь.

Мало. Клин тут больше не поможет. Слишком гладко, выскочит.

Нужно тянуть.

— Майя, отойди еще на два шага.

Гаррик уперся левым ботинком — грязным, скользящим армейским берцем — в монолит стены. Развернул корпус боком. Поднял правую руку, усиленную экзоскелетом.

Давай, малыш. Покажи, за что я заплатил.

Титановые пальцы-клещи с сухим лязгом вошли в щель, оставленную клином. Гаррик сжал кулак внутри управляющей перчатки. Манипулятор послушно сжался, вгрызаясь когтями в материал створок, обеспечивая захват.

Упор. Вдох.

— ...пошла...

Он дал ментальный импульс на нейроинтерфейс: «Мощность 100%».

Экзоскелет завибрировал. Тонкий, ноющий вой электромоторов взвинтился до ультразвука. Приводы на бицепсе и спине напряглись, выбирая зазоры, становясь жесткими, как сталь.

Гаррик налег всем весом.

Дверь шла тяжело, скрежеща металлом о камень. Сантиметр. Два.

Сервоприводы экзоскелета завыли, набирая нездоровый, высокий тон. Каркас впился ремнями в тело, выдавливая воздух из легких. Пот заливал глаза, щипал веки, но моргнуть было нельзя — малейшее ослабление, и дверь захлопнется, превратив его в фарш.

Еще немного... На ширину плеч...

БАХ!

Звук был сухим и резким, как выстрел в закрытом лифте.

Шланг главной магистрали — старая, пересохшая резина — не выдержал. Он лопнул у самого плечевого сустава, распускаясь черным цветком.

Струя масла под диким давлением хлестнула в стену и рикошетом ударила Гаррику в правый бок.

Не брызнула. Ударила.

Кипящая химия залила кевлар наплечника. Жар мгновенно прошел сквозь герметичную ткань, термобелье и кожу.

— С-сука!

Гаррик рухнул на одно колено, хватая ртом воздух. Боль была такой, словно к плечу прижали раскаленный утюг.

Правая "клешня" экзоскелета обвисла. Двадцать килограммов живой силы мгновенно превратились в двадцать килограммов мертвого лома. Вес потянул его вправо, едва не вывихнув сустав.

Шипение. Пар от горячего масла, смешиваясь с дождем, окутал его вонючим белым облаком. В нос ударил запах горелой синтетики и паленой резины.

— Папа?..

Майя сделала шаг к нему, беспомощно потянувшись вперед руками в больших перчатках. Лицо за стеклом шлема исказилось — в её мутных глазах вспыхнул тусклый огонек паники.

— Стоять! — рявкнул он. Голос сорвался на хрип. — Не подходи... Я в порядке.

Он соврал. Плечо горело огнем. Правая рука теперь — просто якорь, прикованный к телу. Балласт.

Дешевая дрянь. Ты решила сдохнуть именно сейчас.

Он поднял глаза.

Щель в стене. Черный вертикальный провал шириной в три ладони.

Для крыс — достаточно.

Из темноты прохода тянуло чем-то, что было старше самой грязи снаружи. Сухой, пыльный холод могильника.

— Внутрь, — скомандовал он, кивая шлемом на черный зев. — Живо.

Гаррик накренился на бок, компенсируя вес мертвой руки, и, волоча правую сторону тела как подбитый танк, шагнул в темноту следом за дочерью.