Нулевое поколение

Яркий свет наполнил помещение.

Щурясь, Глебка пошевелил рукой. Потом подвигал ногами и свесил их вниз. Ступни почувствовали холодную гладкость чуть вибрирующего пола. Мальчик поднялся, сделал шаг… и упал. Ноги не слушались.

Помещение наполнили детские голоса. Другие ребята медленно выбирались из криокамер.

Вон Витя, очень коренастый для своих тринадцати. Тоже упал, но уже поднялся. Вон долговязая Катруся, стоит, покачиваясь, держится за крышку криокамеры. Вон веснушчатая Тома, трет глаза…

Имена возникали в памяти сами собой, как будто были последним, о чем Глебка думал, прежде чем… уснуть? Да, именно так себя чувствуют после долгого сна. Во рту сухо, в голове и в животе пусто.

— Поесть бы...

Это Витька. Остальные кивают, кто-то повторяет сказанное, словно бы вновь пробуя слова на вкус.

И они побрели к выходу — несмело, спотыкаясь и шатаясь; затем, слившись в единый ручеек, потекли по коридору. Словно повинуясь смутному общему воспоминанию, одному на всех. Где-то рядом — пищеблок, а в пищеблоке всегда навалом еды. Это помнили все.

Но путь преградил задраенный люк, над которым грозно горели красные лампы.

Смутное подозрение — что-то здесь не так. Этого люка тут быть не должно.

— Вон стол! Айда! — снова Витька.

А Глебка стол сперва даже не заметил. Но, повернув голову, увидал его на другом конце обширного отсека, в котором все они оказались. Длинный, блестящий, уставленный металлическими контейнерами с едой и фужерами из прозрачной пластмассы.

— Налетай!

— Ребята, да не толкайтесь вы!

— Не торопись, не отнимут!

И тут в памяти Глебки словно щелкнул открывающийся замочек…

***

— Не торопись, не отнимут!

В столовой Первого детдома сегодня особенно шумно. В честь визита важных гостей на обед приготовили борщ и мясное рагу. Ребята следят за автоматическими тележками, которые развозят вожделенные яства между столами.

— Как думаешь, а сюда его приведут?

— Да ну, ерунда! Чего он тут забыл?

— Он, говорят, сам детдомовский. Небось тоже тут сидел и пшенку ел. И мечтал, кем станет, когда вырастет.

— А ты, Глебка, кем хочешь стать?

— Я? Космонавтом, конечно. В будущем все будем в космос летать!

Неожиданно двери из непрозрачного стекла открываются. Входят взрослые. Гости!

Ребята вытягивают шеи, пытаясь разглядеть гостей. И гомон смолкает.

Слово берет директор.

Из репродуктора доносятся важные слова, но Глебка слушает вполуха. “Знаменательный день… Беспримерный подвиг… Выберут лучших из вас… Высокая миссия… Пример для всего человечества…”

Глебка, щурясь, смотрит на того, чье лицо потом не вспомнит. Золотая звезда на груди. Эмблема Космофлота на тулье фуражки. Красивая широкая улыбка.

Вдруг кто-то толкает Глебку локтем.

— Ты чего?

— Глебка… там, это… тебя.

В наступившей тишине Глеб слышит из репродуктора свою фамилию.

***

Глебка замотал головой. Что это, снова сон, наваждение? Или воспоминание о прошлом, которое теперь кажется чем-то вроде сна?

Было или не было?

Кажется, им когда-то объясняли. Работа мозга под воздействием гипотермии восстанавливается постепенно. Память возвращается кусками, крохами. И не всегда целиком.

— Глебка, чего стоишь? Тут вкуснятина! — Тома уплетает за обе щеки.

Глебка пододвигает контейнер. Каша без вкуса, но… вкусная. Хотя раньше еда была другой. Или это только кажется?

— Все-то не сжирайте!

— Точно, ребята, надо и взрослым оставить!

— А где они? Куда запропастились?

И только в этот момент Глебку осенило: ну конечно, были взрослые. И много.

— Я, кажется, вспомнила...

Катруся, отставив контейнер, зашагала куда-то прочь по широкому коридору. Помедлив секунду, Глебка поспешил за ней как мог. Его все еще шатало, а после каши еще и подташнивало. Судя по звукам шагов позади, многие направились следом за ними.

— Вон там.

Палец Катруси указал на огромное, высотой со стену, окно. За стеклом можно было различить десятки выстроившихся в ряды криокамер. Саркофагов.

***

“...саркофагах внутри темных гробниц. Жестокие цари сгоняли тысячи рабов на строительство этих пирамид и башен, желая, чтобы их вершины достигли неба. А когда стало ясно, что это невозможно, цари провозгласили самих себя богами. И лишь тысячелетия спустя народы, свергнув своих эксплуататоров, начали прокладывать дорогу в небо, к планетам нашей… Тихоненко, Стечкин! Снова болтаете? Рассажу!”

Антонина Ильинична сердито смотрит на нарушителей тишины в классе, а затем переключает слайд на интерактивной доске. Башни и пирамиды сменяются планом космического корабля.

“И наша с вами великая миссия…”

Глебка снова слушает вполуха. И не смотрит на “Прометей” — он изучил все планы в первые же недели полета.

Скосив глаза, он смотрит на Млечный путь. Россыпь звезд искрится за стеклом иллюминатора. Зрелище, к которому он так и не сумел привыкнуть.

***

Прижавшись лбами к стеклу, ребята уставились на криокамеры в погруженном в полутьму отсеке.

— Они что, все еще внутри? Антонина Ильинична… Петр Олегович и Николай со Светланой… капитан Бойко!

— Но почему там темно? Энергию отключили?

— У нас свет горел… Горел же?

Катруся ахнула и указала на две криокамеры, находившиеся чуть на отдалении от остальных. Обе были открыты.

— Выходит, кто-то тоже проснулся?

— Или не ложился…

Витька закусил губу, а потом хлопнул себя по лбу.

— Я понял! Айда за мной, в рубку управления!

Витька шел медленно, но уверенно, словно помнил дорогу. Пошатываясь, ребята брели по белым коридорам, подсвеченным тусклыми лампами — те начинали светиться ярче при их приближении. Откуда-то из чрева корабля доносился мерный гул. Фотонный двигатель исправно работал. “Прометей” продолжал свой путь через космическую бездну.

Без экипажа.

…Рубка управления мигала огоньками кнопок на пультах, мерцали дисплеи локаторов и видеофонов.

В капитанском кресле на мостике кто-то сидел.

Глеб доковылял до мостика, схватился за подлокотник и развернул кресло на себя.

Он увидел лишь два пустых провала на месте глаз и жуткую ухмылку.

Глебка отшатнулся.

В основании ухмыляющегося черепа что-то хрустнуло, он как бы нехотя завалился набок — на шеврон Космофлота, украшавший рукав истлевшего кителя. С треском упал на пол, покатился по мостику.

Девчонки завизжали.

А Глебка смотрел на цепочку с электромагнитным ключом на груди безголового костяка. На груди капитана Бойко.

***

— Этого не может быть! Повтори!

— Пояс астероидов прямо по курсу, капитан!

— Да откуда он взялся, Лукьянов?

— Не знаю, Петр Константинович. Квадрат был абсолютно чистый…

— Вероятность столкновения?

— Девяносто девять процентов...

— Плотность, магнитуда?

Лукьянов всматривается в мигающие на дисплее точки и щелкает по клавишам. Его руки дрожат.

— Седьмая или даже восьмая степень, Петр Константинович. Крепко достанется!

Бойко бросает быстрый взгляд на Лукьянова, потом на Глебку, который стал невольным свидетелем разговора.

— Заворачивай на тридцать пять! Локус девять-три…

Его голос еле слышно из-за грохота — где-то там, вовне, крупные осколки метеоритов уже дробят обшивку “Прометея”.

— Лукьянов, доложи…

— Пищеблок, лаборатория… Повреждения критические… В отделе биосинтеза вообще караул…

— Твою мать… Задраить отсеки!

…Под вой сирен капитан через громкоговоритель приказывает всем членам экипажа “Прометея” укрыться в криокамерах.

“Повторяю, анабиоз — вынужденная крайняя мера ввиду внештатной ситуации…”

Глебка любит капитана. И знает, что тот его тоже любит как сына.

— Петр Константинович, а как же вы?

— Капитан и старпом остаются на мостике, Глеб. Но вами я рисковать не могу.

— Но как же вы справитесь вдвоем?

— Не вдвоем, Глеб.

Рука в тонкой перчатке сжимает блестящий электромагнитный ключ с надписью КЛИО.

— Когда вы проснетесь, все снова будет в порядке. Обещаю.

***

Когда первое оцепенение прошло, Глебка дрожащей рукой потянулся к ключу.

— Вот кто нам нужен! КЛИО! Она расскажет, что случилось!

— Какая еще КЛИО, Глебка?

— Ну КЛИО! Вы что, забыли? Бортовая система!

Витька почесал голову и вопросительно посмотрел на Катрусю. А та вдруг принялась кивать, словно бы что-то вспоминая.

Глебка окинул взглядом панель управления и нашел красную прорезь. Вставил ключ, повернул.

Над прорезью зажглась синяя лампочка.

“Активация протокола ГОЛОСОВОЙ КОНТАКТ”.

Приятный женский голос зазвучал как будто изо всех динамиков сразу. Он и успокаивал, и бодрил одновременно.

“Здравствуйте, Глеб”.

— КЛИО? Это ты?

“С вами разговаривает КЛИО”.

— Что здесь случилось? Почему мы были в анабиозе?

“”Прометей” получил серьезные повреждения вследствие нештатной ситуации, узлы по обеспечению жизнедеятельности экипажа были полностью или частично выведены из строя”.

— То есть ни еды, ни воды... Поэтому капитан Бойко решил оставить всех в криокамерах?

“Поддерживать полноценное функционирование экипажа не представлялось возможным, ресурсы отсутствовали. С момента нештатной ситуации экипаж находился в анабиозе”.

— Когда это произошло?

“114-й день экспедиции, 14:32 по бортовому времени”.

— А какой сейчас день экспедиции, КЛИО?

“1458-й день, 10:28 по бортовому времени”.

В рубке повисла мертвая тишина.

— То есть прошло несколько лет? И все это время ты…

“Осуществлялось управление экспедицией согласно внутреннему протоколу. Миссия экспедиции — наивысший приоритет. Помощь экипажа не требовалась, управление всеми уцелевшими узлами осуществлялось в автоматическом режиме”.

— А капитан Бойко? Что с ним случилось?

“Капитаном был допущен ряд просчетов в определении приоритетов”.

— Почему он умер?

“Ошибка протокола. Ответ невозможен”.

— И где старший помощник?

“Ошибка протокола. Ответ невозможен”.

Тома, до этого испуганно жавшаяся к одной из старших подруг, вдруг выступила вперед.

— Еда, которая была на столе. Откуда она взялась?

“Реструктуризация мощностей синтезирования питательных веществ. Пересмотр приоритетов жизнеподдержания членов экипажа. Ресурсы перераспределены в пользу младшей когорты нулевого поколения”.

— Мы тебя не понимаем! Что еще за младшая когорта?

“Весь текущий экипаж возрастом младше шестнадцати лет”.

— Что за глупость? Зачем делить нас на поколения? И где тогда другие?

“Другие поколения еще не родились. Согласно запланированному графику прибытие к конечной точке экспедиции намечено на отрезке жизни четвертого поколения”.

Ребята ошарашенно переглядывались.

— Глебка, это все какая-то ерунда на постном масле, — голос Витьки заметно дрожал.

— А я почти вспомнила… — голос Катруси звучал тускло. — Антонина Ильинична говорила на занятиях… “Прометей” — корабль поколений… А мы — лишь нулевое, с нуля все и начинается…

— Нет больше никакой Антонины Ильиничны! Да и поделом ей, поделом им всем! Почему они сразу не сказали?

— А что бы ты сделал тогда?

— Не знаю… но не вот так же? Мы тут одни! Никого нет…

— Но мы-то есть…

Витя закусил губу, а потом решительно направился к пульту управления. Но Глебка заступил ему путь.

— Пусти!

— Нет, Витька. Сначала мы все узнаем. В чем наша задача, КЛИО? Дать жизнь следующему поколению? А потом состариться и умереть?

“Это неточное описание, но в сущности верное”.

— Да кто мы тебе? — не выдержал Витя. — Крысы? Или кролики? Мы думали, что это награда! Что мы лучшие! А нас, выходит, выбрали только потому, что не жалко? Потому что детдомовские, да? Лучше уж обратно!

Дети взволнованно загомонили.

— Свяжи нас с ЦУПом! Пусть вернут нас на Землю! — в слезах выкрикнула Тома.

“Это исключено. Экспедиция продолжится в автоматическом режиме согласно…”

Неожиданно Витька толкнул Глебку — тот не удержался на ногах и упал. Подбежав к пульту, Витя выдернул ключ, бросил его на пол и принялся топтать.

Голос КЛИО в репродукторах задребезжал, словно заевшая пластинка, и постепенно затух. И только синяя лампочка осталась мстительно мигать на панели управления.

Витя осел вниз, как сломанная игрушка, закрыв голову руками. Его стошнило.

Катруся смотрела на Глебку глазами, полными слез.

— Получается, взрослых больше нет…

— Нет, Катруся. Теперь взрослые — это мы.