Нулевой баланс

Лифт пах озоном и чужими нервами.

Корбен поправил узел галстука и на секунду зажмурился, в зеркальной двери напротив, его отражение выглядело слишком отчетливо. Темные глаза без зрачков, короткие рожки, аккуратно подпиленные по офисному стандарту, черные пятна под воротником рубашки, которые сегодня особенно чесались. Видимо, к выговору.

Двери лифта дрогнули и поползли в стороны.

Корбен шагнул внутрь и сразу пожалел, что не подождал следующего. В углу, прислонившись плечом к зеркальной стене, стоял Седьмой-Двенадцать. Корбен не помнил его имени – здесь вообще редко пользовались именами, но хорошо помнил его хвост. Тонкий, черный, с кисточкой на конце, он был обмотан вокруг левой ноги под брючиной, но ткань то и дело подозрительно шевелилась, выдавая живое существо. Сейчас хвост нервно постукивал кончиком по каблуку, словно в ритм тикающему механизму часов.

— Седьмой, — кивнул Седьмой-Двенадцать. Глаза у него были желтые, с вертикальными зрачками. Явная примесь василиска по материнской линии.

— Двенадцать, — ответил Корбен и встал в противоположный угол.

Лифт поехал вниз. Или вверх. Здесь эта разница давно потеряла смысл.

Корбен посмотрел на свое отражение. Из копны черных волос выглядывали рожки – ничего не поделаешь, дресс-код разрешал короткие, но все равно они торчали над макушкой, как неудавшаяся рогатка. Остальные черти давно привели маникюр в порядок, пользуясь пилочками и специальными составами, чтобы когти не цеплялись за клавиатуру. Но он специально не сбривал коготь на мизинце левой руки. Оставил один. Просто так. Как напоминание, что он не до конца еще…

Не до конца что? Он и сам не знал.

Седьмой-Двенадцать кашлянул. Хвост под брючиной дернулся сильнее.

— Слышал, у вас в отделе аномалия?

Корбен промолчал. Ведомство не любило болтунов. Сплетни здесь учитывались по статье «распространение дезинформации» и шли в минус к квартальной премии.

— Да ладно, я ничего не говорю, — Седьмой-Двенадцать поднял руки. — Просто… у самого в прошлом месяце была. Баланс по одному объекту – ноль. Представляешь? Ноль! Пришлось перепроверять трижды. Думал, сбой системы.

— И что? — не удержался Корбен.

— Ошибка ввода, — Седьмой-Двенадцать усмехнулся, обнажив чуть заостренные клыки. — Стажер напутал. Получил выговор и лишился хвостовой кисточки. Теперь ходит лысый, позорище.

Хвост под его брючиной дернулся особенно сильно, и Корбен вдруг понял: кисточка на хвосте у самого Седьмого-Двенадцать – ненастоящая. Пришитая. Отсюда и нервный тик – фантомные боли.

Он отвернулся к дверям.

Лифт все ехал. Тишина давила на перепонки. Где-то там, за стенами, шумел город, дышали люди, совершали мелкие грехи и крупные ошибки, но сюда не доносилось ни звука. Безоконное ведомство – это буквально и значило, что окон здесь нет нигде. Даже в кабинете начальства. Даже в туалете. Даже в лифте.

Наконец двери открылись.

— Удачного дня, Седьмой, — бросил Седьмой-Двенадцать, выходя на своем этаже. Хвост отчаянно дернулся, и Корбен успел заметить, как из штанины выскользнул самый кончик – жалкий, без кисточки, голый, как червяк.

Двери закрылись.

Корбен вздохнул и нажал кнопку своего этажа. Сорок седьмой. Отдел учета человеческих слабостей, номер Семь.

Коготь на мизинце легонько царапнул по кнопке, оставив едва заметную бороздку на пластике и Корбен улыбнулся. Мелочь, а приятно.

Когда двери разъехались на сорок седьмом, Корбена накрыло волной шума.

Гул голосов, щелканье клавиатур, шелест бумаги, запах серы пополам с дешевым офисным кофе и чем-то сладковато-гнилостным. Именно так пахнут сделки, от которых у людей потом три дня болит голова и ноет под ложечкой. Здесь же этот запах считался нормой и рабочей атмосферой.

Сорок седьмой этаж встречал утро так же, как встречал его последние двести лет: унылым скрежетом открывающихся ячеек картотеки и монотонным бормотанием счетов.

Корбен наконец-то шагнул в проход.

Открытое пространство тянулось насколько хватало глаз: ряды столов, перегородки, за которыми мелькали головы, хвосты, иногда крылья (летучие черти из отдела оперативного вмешательства ютились в дальнем углу, им здесь не нравилось, но начальство считало, что open space повышает эффективность). Под потолком лениво вращались вентиляторы. Однако, вентиляции здесь не было. Воздух гоняли по кругу, насыщая все новыми порциями серы и остывших эмоций.

— Седьмой! Доброе!

Корбен кивнул в сторону, откуда донесся голос. Девушка-секретарь из приемной (кажется, ее звали Лилит, но он не был уверен) поправляла прическу перед монитором. Он заметил, как на висках у нее под кожей на секунду проступил тонкий рисунок чешуи, и исчез. Девушка поймала его взгляд, смутилась и уткнулась в экран.

Он прошел мимо.

Справа за одним из столов черт с мощным, как удав, хвостом обмотал его вокруг подлокотника кресла и теперь яростно долбил по клавишами и хвост нервно подрагивал на каждом ударе. Слева сутулился пожилой инспектор с полностью чешуйчатой шеей – чешуя у него была крупная, тусклая, кое-где потрескавшаяся, он давно не проходил процедуру увлажнения, и Корбен слышал, как при каждом движении чешуйки тихонько поскрипывают друг о друга.

— Седьмой, — кивнул инспектор, не поднимая глаз.

— Пятый, — ответил Корбен.

Здесь все друг друга знали по номерам. Номер отдела и порядковый номер сотрудника. Корбен был Седьмым-Седьмым, но в устной речи сокращали до первого номера. Кларисса была Пятой-Первой, но ее называли просто «инспектор» или, за глаза, «Ледяная».

Он прошел к своему столу у окна. Окном это называлось условно: огромная стена-экран транслировала картинку с камер наблюдения где-то в городе. Сейчас там моросил дождь, люди бежали по лужам, закрываясь зонтами и газетами. Корбен поймал себя на том, что уже минуту смотрит на мокрый асфальт и блики фар, и отвел взгляд.

На столе его ждала стопка распечаток и мигающий красным монитор. Система учета работала без выходных.

Он сел в кресло, провел рукой по столешнице и пальцы нащупали едва заметные бороздки, оставленные его же когтем за те годы, что он здесь сидел. Тонкие, почти невидимые линии. Личный дневник, который никто не умел читать.

Монитор мигнул сильнее и Корбен ткнул в клавишу, открывая сообщение: «Седьмой. Зайди. Кларисса».

Коротко. Без «доброе утро» и «пожалуйста». Она никогда не тратила лишних слов ни в устной, ни в письменной речи. Экономия движений, экономия энергии, экономия всего. Прям идеальный куратор.

Корбен встал, одернул пиджак и направился к стеклянному кубу в дальнем конце офиса.

По пути его окликнули еще дважды – кто-то просил сверить отчет, кто-то интересовался вчерашним совещанием. Он отмахивался короткими жестами. Взгляд был прикован к стеклянной двери, за которой виднелся идеально ровный стол и фигура, не касающаяся спинки стула.

На подходе к кабинету офис стал заметно тише. Разговоры стихли, клавиатуры защелкали быстрее и сосредоточеннее. Даже хвосты перестали дергаться.

Корбен толкнул дверь.

Воздух внутри оказался другим. Чище и холоднее, с едва уловимым запахом озона и мяты. Ни намека на серу и гнильцу, которые царили снаружи.

— Садись, Седьмой.

Кларисса сидела за столом, не касаясь спинки стула. Идеально ровная спина, длинные светлые волосы, уложенные так, чтобы скрывать гребень на затылке. Но Корбен знал, что он там есть, и иногда, при определенном освещении, угадывал его очертания. Глаза она подняла на него только через секунду после того, как он вошел. Вертикальные зрачки сузились, фокусируясь.

На скулах едва заметно мерцала мелкая чешуя – признак того, что она либо раздражена, либо сосредоточена на сложной задаче.

На столе, как обычно, ни одной бумаги. Только два монитора и чашка с черным чаем. Никаких драконьих излишеств, никакого золота и самоцветов, которыми так любили окружать себя ее сородичи. Кларисса была чиновником до мозга костей, и драконья природа проявлялась в ней только через идеальную точность и полное отсутствие эмоций.

Когти на ее руках – длинные и отполированные до зеркального блеска, лежали на столешнице неподвижно. Она использовала их как стилусы для планшета, и Корбен знал, что эти когти могут разрезать сталь так же легко, как бумагу.

— Аномалия по четырнадцатому сектору, — без предисловий начала она. — Бухгалтер Аделаида Джонс. Квартальный баланс – ноль.

Корбен моргнул.

— Нулевая прибыль? Бывает. Кризис, люди экономят на эмоциях, меньше грешат…

— Прибыль – двести, — перебила его Кларисса. — Убытки – сто. Амортизация совести – пятьдесят, а по ней – ноль. Ни начислений выгоды, ни списаний раскаяния.

Она сделала паузу, давая информации улечься в голове Корбена.

— Она не приносит нам ничего. Это невозможно.

Корбен открыл было рот, чтобы предложить стандартное объяснение в виде: ошибки ввода, сбоя системы, стажер напутал, но Кларисса уже протягивала ему планшет. Ее коготь – холодный, как стекло, на секунду коснулся его пальцев.

— Проверь и запомни: пустота заразительна.

Она снова уткнулась в монитор, давая понять, что аудиенция окончена.

Корбен вышел из кабинета, и в ту же секунду офис снова наполнился звуками – словно включили звук после паузы. Клавиатуры защелкали громче, разговоры вернулись, хвосты заерзали.

Он посмотрел на планшет в руке. На экране светилась фотография молодой женщины с серыми глазами и короткой строкой в графе «динамика эмоциональных отчислений»: 0.

Лифт спускался долго – сорок семь этажей безоконного ведомства никто не отменял. Корбен листал планшет, вглядываясь в лицо Аделаиды Джонс.

Он увеличил фото. Самая обычная женщина до тридцати, с чуть растрепанными волосами и взглядом человека, который только что оторвался от бумаг и не успел еще переключиться на реальность.

— Четырнадцатый сектор, — пробормотал он вслух, проверяя адрес.

Лифт дернулся и остановился. Двери открылись в серый вестибюль первого этажа, единственного, где все-таки были окна, но выходили они во внутренний двор, где даже в полдень царили сумерки.

Корбен вышел на улицу и зажмурился.

Солнце било по глазам, хотя небо было затянуто облаками. Город гудел, пах бензином, мокрым асфальтом, жареной картошкой из ларька и еще тысячей запахов, к которым Корбен никак не мог привыкнуть за двести лет службы. Ведомство пахло серой и бумагой, а здесь запах был слишком навязчивый и слишком вкусный.

Он поправил галстук, глубоко вздохнул и растворился в толпе.

Морок лег легко – теперь со стороны он был просто молодым человеком в сером пальто, с планшетом в руке и отсутствующим взглядом офисного сотрудника, которому поручили дурацкое задание. Никто не обращал на него внимания. Люди вообще редко обращают внимание на курьеров и мелких клерков.

Офис располагался в старом здании в полуподвальном помещении. Представляя типичную «открытую планировку» для компании, которая экономит на аренде. Корбен толкнул тяжелую дверь и оказался в длинном зале с низким потолком, где гудели кондиционеры и пахло остывшим кофе.

Он сел за свободный стол в углу (под легким мороком «курьера с документами») и развернул планшет так, чтобы видеть происходящее краем глаза.

Аделаида сидела через два ряда от него.

Она не совпадала с фотографией. На снимке в системе она казалась старше или же просто уставшей. Сейчас, вживую, ей было лет двадцать шесть, не больше. Темные волосы собраны в небрежный пучок, на плечи накинут старый свитер крупной вязки – слишком теплый для офиса, но она, кажется, не замечала. Перед ней громоздились стопки бумаг, остывшая кружка с чаем, кактус в маленьком горшке и черная ручка, которую она крутила в пальцах, читая какой-то документ.

Корбен настроил приборы.

Частота сердечных сокращений: норма.

Уровень кортизола: норма.

Эмоциональные всплески: отсутствуют.

Странно. Даже у самых спокойных людей бывают микро-колебания: раздражение на шум, легкая радость от удачной фразы, скука. А у нее – ровная линия.

К Аделаиде подошел мужчина.

Корбен сразу считал его: пузатый, с потными ладошками, пахнет жадностью и страхом. Типичный начальник среднего звена, который боится потерять место и готов на все, чтобы отчитаться по плану.

— Аделаида, — начальник наклонился, положил перед ней тонкую папку. — Подпишите, это срочно.

Она подняла глаза.

— Что это?

— Да ерунда, закрытие квартала. Схема серая, но все так делают, нам же премию дадут… Вы же хотите премию?

Она не ответила. Открыла папку и начала читать.

Корбен затаил дыхание. Он видел такие документы тысячи раз – липовые накладные, переводы через подставные фирмы, обналичка. Ничего смертельного, но если налоговая придет, то крайним сделают того, кто подписал.

Начальник переминался с ноги на ногу. Пальцы его нервно теребили край пиджака. Аделаида дочитала до конца, закрыла папку и посмотрела на него.

— Нет, я не буду это подписывать.

— Да почему?! — взвился он. — Вы боитесь? Вас не посадят, я все прикрыл, это просто формальность…

— Я не боюсь. — Она говорила тихо, но отчетливо. — Я просто не хочу.

Начальник открыл рот, закрыл, побагровел, развернулся и ушел, на ходу бормоча что-то под нос.

Обычно после такого разговора человек начинал переживать. Страх, сомнение, торг с собой. Корбен настроил приборы на максимальную чувствительность.

Ноль.

Аделаида отодвинула папку в сторону, взяла кружку и обнаружив, что чай остыл, поморщилась (единственная эмоция за все время!). Джонс встала и пошла к кулеру за горячей водой.

Корбен проводил ее взглядом. Она шла спокойно и никто не оборачивался ей вслед. Обычный человек. Слишком обычный.

Вернулась, села, отпила чай, уставилась в окно за которым была стена соседнего дома, серая, в разводах от кондиционеров, и начала заполнять следующую бумагу.

Корбен просидел в углу до обеда. За это время к ней подходили еще дважды с вопросами, просьбами и жалобами. Она отвечала ровно, помогала, если могла, отказывала, если просили невозможного. И каждый раз, когда разговор заканчивался, она возвращалась в свое пустое состояние.

На следующий день он вернулся. И на следующий. И еще через день.

Он пробовал все.

Сначала давление. Корбен подстроил поломку принтера за час до сдачи годового отчета. Офис запаниковал – люди бегали, кричали, звонили в техподдержку. Аделаида посмотрела на сдохший принтер, достала из стола ручку, заполнила отчет от руки и понесла начальнику лично. Без тени злости и ни грамма раздражения.

Потом искушение. Корбен «случайно» обронил на ее стол кошелек. Толстый, с деньгами и кредитками. Она открыла его, нашла там телефон «владельца», позвонила и отнесла кошелек охране. Даже не посмотрела на деньги. Даже не прикинула, что можно взять хотя бы мелочь – все равно же никто не узнает.

Потом провокация. Корбен подослал к ней коллегу, какую-то молодую женщину, у которой действительно были проблемы с начальником. Подосланная села рядом, пожаловалась, что начальник ее подставляет, и что если бы кто-то подписал ту дурацкую бумагу, ее бы не уволили, а теперь ей грозит сокращение, потому что она отказалась…

Аделаида слушала ее молча. Не перебивала, не оправдывалась и не защищалась, а когда коллега закончила, она сказала:

— Мне жаль, что так вышло. Это несправедливо.

— Так подпишите! — выпалила коллега. — Вас же просят, вам не сложно, а меня спасут!

Аделаида покачала головой. Просто покачала, как взрослый человек качает головой, когда ребенок просит купить игрушку, которую он все равно сломает через час.

— Если я подпишу такую бумагу, чтобы спасти кого-то, я перестану быть собой. А без себя я никому не помогу.

Коллега ушла ни с чем.

Корбен сидел в углу и смотрел на приборы. Ноль. Ноль. Ноль. Она не злилась на начальника, не жалела себя, не гордилась своим поступком. Она просто была.

Вечером третьего дня Корбен сидел на скамейке в маленьком сквере рядом с офисом. В планшете горели итоги наблюдения.

Объект: Аделаида Джонс, 26 лет.

Динамика эмоциональных отчислений: 0.

Начисления выгоды: 0.

Списания раскаяния: 0.

Попытки провокации: 7 (и все неудачные).

Вывод: механизм учета не активируется.

Он откинулся на спинку скамейки, хищно улыбнулся и посмотрел в темнеющее небо.

Она не была святой. Она не была бессердечной. Она просто не вступала в игру. Совсем. В ней не было внутреннего механизма, который позволял бы ее просчитать. Она не торговалась с совестью, потому что для нее совесть не была предметом торга. Она не выбирала между добром и злом, потому что для нее это было не выбором, а данностью.

Корбен вдруг поймал себя на странной мысли: а что, если она просто живет, не оглядываясь на систему? Что, если для нее не существует ни нашей бухгалтерии, ни активов, ни пассивов?

Это было страшнее любого греха.

Грешника можно учесть. Можно посчитать его падения и взлеты, списать раскаяние, начислить вину. Он – часть системы, даже если борется с ней.

А она – просто пустота. Не черная дыра, а чистое пространство, в котором системе не за что зацепиться.

Корбен захлопнул планшет и пошел к метро.

Надо было возвращаться в ведомство и докладывать Клариссе. Но что он скажет? «Объект не поддается учету, потому что не участвует»?

В кармане завибрировал планшет, короткое сообщение от системы: «Наблюдение продолжать. Срок: до особого распоряжения».

Корбен вздохнул и развернулся обратно к офису.

Впереди была ночь. А за ней новые дни в полуподвальном помещении, где сидела женщина с серыми глазами и не хотела участвовать в его игре.

На следующее утро Корбен снова сидел в углу офиса, когда к Аделаиде подошел начальник. Не тот, потный, а другой – выше рангом, с холодными глазами и папкой в руках.

— Аделаида, — сказал он так, чтобы слышали все. — До нас дошли сведения, что вы отказываетесь подписывать рабочие документы. Это так?

Она подняла глаза без тени страха.

— Я отказалась подписать один документ. Тот, который противоречит законодательству.

— Вы обвиняете руководство в нарушении закона?

— Я констатирую факт.

В офисе стало тихо. Даже клавиатуры замерли. Корбен видел, как у секретарши на висках проступила венка от нервного напряжения.

Начальник усмехнулся:

— Тогда, может, вам стоит поискать место, где закон соблюдают идеально? Напишите заявление по собственному.

Он бросил папку на стол и ушел.

Аделаида посидела минуту, глядя в окно на серую стену. Потом достала лист бумаги, ручку и начала писать.

Через полчаса она собрала коробку: кружка, кактус, несколько папок с личными записями. Надела старое пальто и подошла к выходу.

Корбен поймал себя на том, что затаил дыхание.

Аделаида остановилась, посмотрела на окно, за которым была только стена и вышла.

Дверь закрылась.

В офисе зашумели: сначала тихо, потом громче. Кто-то сказал: «дура», кто-то: «молодец, конечно, но дура». Через час о ней забыли.

Корбен сидел в углу и смотрел на пустой стол. Там, где стоял кактус, осталось чистое место. Ему вдруг показалось, что это место больше никогда ничем не заполнится.

Потом прошло полгода.

Корбен следил за Аделаидой уже не по заданию. Просто включал мониторинг раз в неделю, проверяя, не появились ли начисления. Их не было.

Она сняла маленькую квартиру на окраине. Устроилась на удаленную работу и проверяла отчетности для какого-то благотворительного фонда. Платили мало, но ей хватало. По вечерам она сидела в кофейне и что-то печатала на старом ноутбуке.

Корбен купил ее книгу, когда она вышла.

Тонкая, в мягкой обложке, с названием, которое он перечитал три раза: «Право не участвовать». И прочел ее за ночь.

Книга не стала бестселлером, но в системе учета пошли сбои.

Сначала Корбен подумал, что ошибка. Показатели в районе, где жила Аделаида, упали на три процента. Потом на пять. Люди реже срывались на крик, реже поддавались искушению украсть, обмануть, предать. Не потому что стали святыми. А просто… выдыхали.

Кларисса вызвала его через две недели после выхода книги.

— Ты видел цифры? — спросила она без приветствия.

— Вижу аномалию, — осторожно ответил Корбен.

— Это не аномалия. Это эпидемия. Она создала зону низкого давления. Люди в ее поле перестают чувствовать необходимость выбора. Они не грешат и не каются.

Кларисса встала. Впервые Корбен видел, чтобы она вставала во время разговора. Чешуя на скулах замерцала чаще обычного.

— Если таких станет много, система рухнет. Нам нечем будет питаться. Ты понял?

— Понял.

— У тебя неделя. Делай, что посчитаешь нужным: подстава с налогами, болезнь близких, уголовное дело. Сломай ее зону комфорта, чтобы она начала бояться, ненавидеть и торговаться. Сделай это.

Корбен кивнул и вышел, а потом просидел за своим столом часа три.

Перед ним лежал чистый бланк отчета. На экране – фотография Аделаиды в кофейне: она пьет кофе, улыбается официантке, поправляет выбившуюся прядь. Обычная женщина, которая просто не хочет участвовать.

Корбен прокручивал варианты.

Подбросить наркотики – легко. Сломать тормоза в ее старом автомобиле – она ездит на рынок раз в неделю, можно напугать. Найти ее мать, которая живет в другом городе, и подстроить инфаркт через третьих лиц.

По каждому варианту система давала приход. Страх, боль, ненависть, отчаяние – чистый актив. Она включится в игру. Баланс пойдет в плюс и Кларисса будет довольна.

Корбен вспомнил ее серые глаза. Без страха, смотрящие спокойно на любую подброшенную им ситуацию.

Он достал коготь на мизинце – тот самый, не сбритый, единственное, что осталось от прежнего Корбена, и провел им по бумаге. Не писал, а просто чертил линию. Потом взял ручку и вывел: 0.

В графе «Комментарий» написал: «Аномалия устранена самоликвидацией объекта. Начислений нет».

Отнес отчет Клариссе. Та прочла и подняла глаза. Вертикальные зрачки расширились на секунду, сузились обратно.

— Ты врешь, Седьмой.

Корбен молчал.

— Ты уволен. По статье за профессиональную непригодность. С конфискацией регалий.

Она взмахнула рукой.

Корбен почувствовал, как рожки зачесались и начали опадать, осыпаясь серой пылью на плечи. Коготь на мизинце затрещал, слоился и обломился у основания. Чешуя под рубашкой посыпалась мелкой перхотью. Что-то внутри (он не знал, что именно, но что-то важное) оборвалось и ушло.

Стало холодно.

Лифт. Первый этаж. Дверь на улицу.

Его вывели из офиса.

Солнце ударило по глазам и он опять зажмурился. В ушах шумел город. Впервые за двести лет он почувствовал запах выхлопных газов как что-то живое. И голод.

Обычный человеческий голод.

Он пошел по улице, не зная куда. Человек в дешевом пальто, с пустыми карманами и странным чувством, будто он только что проснулся.

Прошел год или два. Корбен перестал считать.

Он жил в маленькой комнате на окраине, работал курьером и заканчивал какие-то дешевые курсы, а по вечерам читал. Книги брал в библиотеке бесплатно. Иногда покупал подержанные на развалах.

Однажды он зашел в кофейню возле метро и сел в углу, как только сделал заказ. И на его столике лежала книга, которую он нес с собой всю дорогу с работы.

Обложка: «Право не участвовать», Аделаида Джонс.

Он наугад открыл книгу и прочитал абзац: «Она не кричала, не доказывала и не боролась. Она просто перестала присутствовать там, где ей было плохо. И однажды оказалось, что это и есть победа».

Защемило где-то под ребрами.

Корбен отхлебнул принесенное кофе, когда звякнул колокольчик над дверью, и поднял взгляд.

Она вошла быстро, прячась от дождя. Стряхнула капли с одежды, подошла к стойке и заказала капучино с собой. Все такая же: джинсы, мокрые волосы собраны в пучок, на плечах старое пальто. Только ушла офисная затравленность, которую он помнил по первой встрече. Теперь в ней была та самая тишина, о которой он читал в ее книге.

Корбен встал с книгой в руках и направился к ней.

— Извините, Вы Аделаида Джонс?

Она обернулась. Серые глаза скользнули по его лицу.

— Да.

— Я… я прочитал вашу книгу. Можно автограф?

Протянул книгу и дешевую ручку.

Аделаида посмотрела на книгу, потом на него. Что-то мелькнуло в глазах. Некая тень интереса.

— Конечно. Как вас зовут?

Корбен открыл рот. За двести лет в ведомстве и год человеческой жизни его никогда не спрашивали, как его зовут. У него всегда был только номер.

— Корбен, — сказал он. — Просто Корбен.

Она открыла книгу, вывела на форзаце: «Корбену – спасибо, что читаете. И за то, что не мешаете жить. Аделаида».

Протянула обратно. Их пальцы встретились на секунду. Ее – теплые, чуть влажные от дождя. Его – холодные, все еще не привыкшие к человеческому телу.

— Давайте, как-нибудь выпьем кофе? — неожиданно спросил Корбен.

— Обязательно.

Она забрала капучино и вышла. Колокольчик снова звякнул.

Корбен сел обратно за столик и долго смотрел на автограф. Он не ждал, что эта подпись что-то ему даст. Не откроет портал, не вернет рожки, она ничего не стоила в системе учета. Но возможно... спасет от одиночества?

Почему-то именно сейчас, в этой дешевой кофейне, под шум дождя и шипение кофемашины, он впервые за двести один год почувствовал, что живет по-настоящему.

Корбен допил остывший кофе, улыбнулся и на вышел улицу, где под маленьким козырьком кофейни стояла Аделаида.