Нулевой граф

XIX век. Замок Вальдер. Ночь последней битвы.

В одиннадцать сорок семь вечера рухнула Северная башня. Помню секунду, когда посмотрел на свои карманные часы. Война приучила меня всегда знать точное время. После обрушения башни время потеряло всякий смысл.

Взрыв пронесясь будто шторм, сбил меня с ног и отбросил к парапету. Врезался камнем в плечо, ударил по затылку, прошелся по ребрам – такое ощущение, что все сразу, в таком порядке, что уже не разобрать отдельные боли, потому что болит абсолютно всё. Упал за зубцом стены и несколько секунд просто лежал, пока мир возвращался из белого шума обратно в звук.

Жаль, что звук вернулся так скоро. Лучше бы он не возвращался вовсе.

Крики разносились повсюду. Слышался треск горящего дерева. И этот грохот... Я давно перестал путать его с громом. Это был ровный, нарастающий гул, в котором не было случайности, как в грозе, – лишь злой умысел. Так звучит армия, когда она срывается с места, не марширует, а просто ломится вперед. Когда последний ров остался позади, а ворота снесены с петель, и впереди только стены – да и те уже объяты пламенем.

Я приподнялся над парапетом.

То, что надвигалось на замок по долине, едва ли можно было назвать армией в привычном понимании. Армия – это люди. Да, порой ужасные, беспощадные, умирающие – но все же люди. У них есть лица. В их глазах можно увидеть страх за мгновение до удара. С людьми можно сражаться.

Черт возьми, с этим не поспоришь. Не армия это гремела, и не колонна, не строй – это была полчище, просто вал, что лился по равнине, как чернила на промокашке. Внутри этого вала метались тени. Тысячи теней — слишком вытянутые, слишком острые, двигались как-то... неправильно. Знаете, как будто на что-то смотришь, и глаз отворачивается сам собой? А над всем этим месивом небеса – цвета ночных чернил, истощенные, мерцающие, словно кровоточащая язва у горизонта.

И в самой сердцевине этой тьмы, там, где обычно стоят командиры, стоял он – мой отец.

Лица, конечно, не разглядеть с этой дистанции. Но я чувствовал его всем нутром, так же ясно, как чувствую свои шрамы на руке. Глубоко. Постоянно. Как ноющая боль, которая уже не острая, но знает, что она есть, что она никуда не денется. Он там. Это он привел сюда всю эту мерзость. И он прекрасно знает, что я сейчас стою на этой стене.

— Граф!

Людвиг Краузе, Второй легион, вынырнул из дыма справа, бежал пригнувшись, прижимая левую руку к боку. Бинты на боку уже залиты кровью. Я же перевязывал его всего совсем недавно! Черт, час назад была другая битва, другой обломок стены, почти что другой мир.

— Восточный пролом, — прохрипел он, рухнув рядом со мной. — Они прорвались. Вессер держится, но у него там от силы человек семь осталось. Семь против...

Он не договорил. Да и не надо было.

— Сколько наших на стенах?

— Двадцать три. И то, четверо еле на ногах держатся.

Двадцать три человека. Час назад их было тридцать семь. А до этого — двести. А еще раньше – полторы тысячи, лучший легион, который я когда-либо собирал. Три года этой проклятой войны – и вот, у нас двадцать три солдата в дыму на горящей стене. И все.

Я взглянул на ладони. Правая рука – сплошное месиво из чужой крови, мерзкой сажи и пепла, той серой гадости, что остаётся после взрывов. Бр-р, аж передёрнуло. Левая – моя собственная, родная кровушка, сочится прямо под перчаткой. Не снимал её уже двое кошмарных суток. Знаете, как говорят, беда не приходит одна? Так вот, эти проклятые Язвы расползлись уже до середины предплечья. Не хотелось пугать народ, показывать эту мерзость. Чёрные, как смоль, прожилки под кожей – как корни какого-то дьявольского растения. И пульс… тьма, да и только. Непрерывный, назойливый стук в сосудах, будто кто-то бормочет в самое ухо. Тот самый голос, который я старательно игнорировал долгие годы, но который теперь орёт с каждым каждым долбанным рывком.

– Слушай меня, Людвиг, – сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Слушай внимательно. Каждая секунда на счету.

– Слушаю, – отозвался он. Вроде, держится.

– Бери всех, кто ещё способен стоять на ногах. Северный выход, через конюшни. Там ещё есть проход, сам проверял вчера. Уходите в лес. Ночью эта нечисть там не особо шустрая – что-то их держит под деревьями, не даёт развернуться. Хоть какой-то надежда.

– А вы? – в глазах Людвига застыл немой вопрос.

– Я иду в склеп.

Он смотрел на меня, не мигая. Тяжёлый взгляд.

– В склеп, – повторил он как эхо. Не вопрос, скорее… уточнение. Как будто пытался уложить это в голове.

– Да.

– Зачем?

И тут позади нас что-то рухнуло с оглушительным треском. Тяжело так, с гулом, который прошёл сквозь камень стены и отдавался вибрацией в подошвах сапог. Восточный пролом. Значит, Вессер и его семь храбрецов сейчас принимают на себя основной удар. А ведь всего ничего, и их тоже не станет.

– Там есть способ остановить это, – пояснил я. – Но не здесь и не сейчас. В другом времени. Мне нужно добраться до склепа, чтобы попасть туда. Это единственный выход.

– В другом времени, – повторил Людвиг, словно пробуя эти слова на вкус. Тон плавный, лишенный истерики. Это хорошо. Значит, ещё не сломался. – Вы это умеете.

– Умею, – подтвердил я. Хотя, честно говоря, уверенности оставалось всё меньше и меньше. Но отступать уже некуда. Позади – только смерть и разруха. Впереди – небольшой, но шанс.

— Это больно?

Вопрос, конечно, странный. Я на секунду задумался.

— Очень, — сказал я честно.

Он кивнул. Как будто это имело значение, как будто это меняло

что-то в его решении — кивнул и сказал:

— Тогда мы прикроем вас до склепа.

— Людвиг…

— Прикроем до гроба, — отрезал он. — Приказ, ваше сиятельство, или как там сейчас принято.

Да и спорить некогда. Чувствую, да и правда это, тьма подступает.

Что было дальше, помню обрывками – минут этак двенадцать.

***

Восточное крыло... как сейчас помню тот коридор. Балка, охваченная пламенем, преграждала путь, и нам пришлось перепрыгивать через неё. Людвиг, стиснув зубы, проклинал всё на свете. Бинты на его боку снова намокли– видимо, рана опять открылась.

Во дворе уже рыскали они– твари, прорвавшиеся через брешь в восточной стене. Тёмные, стремительные, безликие... Самое жуткое, что к ним так и не привыкаешь, как ни старайся. Удар, ещё удар. Кто-то из наших рухнул на землю и больше не поднялся. У меня не было времени смотреть– нельзя отвлекаться, нужно двигаться дальше.

Западное крыло встретило нас тишиной. Огонь сюда пока не добрался, только густой, едкий дым, который сдавливал горло и превратил воздух в какую-то вязкую субстанцию. Я кашлял, не в силах остановиться.

И вот она– дверь в склеп.

Открыта. Это неправильно. Я сам её запер. Но сегодня столько всего идёт наперекосяк, что ещё одна странность уже ничего не изменит. Я вошёл внутрь.

– Стойте здесь, – приказал я Людвигу. – Не пускайте их сюда. Держитесь как можно дольше.

– Сколько надо?

– Минут десять.

– Сделаем, – ответил он. И всё. Никаких вопросов, никаких “а что потом?”. Просто – сделаем. Настоящий товарищ.

Я затворил дверь.

В склепе царил полумрак. Свет проникал лишь сквозь узкие бойницы, окрашиваясь в багрово-чёрный цвет от отблесков пожара снаружи. Гробницы стояли рядами, на плитах выбиты имена. Я знал их всех: дед, прадед, прапрадед, весь длинный ряд предков, чья кровь привела меня в эту ночь в конец девятнадцатого столетия.

В центре склепа высился алтарный камень.

Снаружи доносился грохот. За дверью слышались голоса, удары, Людвиг что-то выкрикивал своим. Десять минут. Может, и меньше.

Я снял перчатку с левой руки.

Язвы, почувствовав воздух, заныли сильнее. Чёрные прожилки тянулись от запястья до локтя– казались живыми и горячими. Ихор в крови ощутил близость алтаря и начал шевелиться. Тихий голос, всегда тихий, никогда не повышающий тон, предлагал простой выход. Он всегда предлагал простой выход.

Я достал нож.

– Нет, – произнёс я вслух, обращаясь в никуда. – Мой путь.

Порез поперёк ладони– быстрый, решительный. Боль острая, мгновенная, правильная. Кровь тёмная, почти чёрная– там, где Язвы, она всегда темнее обычного. Я прижал ладонь к алтарному камню.

И в этот момент за дверью склепа раздался такой грохот, что с потолка посыпалась пыль. Один удар. Второй. Третий.

А затем голос Людвига– громкий, хриплый, живой:

– ДЕРЖАТЬ!

Затем воцарилась тишина, такая звенящая, что казалась хуже любого грома. Затем удары возобновились, сотрясая все вокруг. Под моей ладонью алтарный камень начал излучать свет, будто живой. Кровь впитывалась в него, сначала медленно, словно нехотя, а затем все быстрее и быстрее. Темные нити потянулись из трещин вверх, вплетаясь в нечто зловещее прямо в воздухе. Казалось, они разрушают саму материю мироздания.

Боль пронзала меня с каждой секундой. Холод поднимался по руке, достигая плеча, а затем заполнял грудь, будто ледяная вода, только шла она изнутри и, конечно, водой не являлась.

Мир вокруг начал расплываться. Звуки доносились все тише и тише. Я едва различал голос Людвига, удары и крики. Склеп становился все более прозрачным, пока совсем не исчез. Гробницы с именами растворились в окружающей темноте. Багровое зарево снаружи то вспыхивало, то гасло.

Последнее, о чем я подумал перед тем, как провалиться в бездну, было то, что у Людвига был неправильно зашнурован левый сапог. Нужно было ему сказать об этом.

А затем... падение. Падение в ничто.