Нулевой счётчик

В секторе 7-G, который в этих краях без всякой поэзии звали Ржавым Поясом, стояла как раз такая ночь, когда честные люди сидят по домам, воры работают понизу, а автоматический патруль шляется особенно усердно просто потому, что ему скучно. Часы показывали 03:14. Кислотный дождь моросил мелко, настойчиво, по-чиновьичьи. Он не лил — исправно выполнял свою обязанность: капал на железо, шипел на кромках турбин, собирался в трещинах бетона, тянул по земле слабые светящиеся разводы отработанного резонанса. Туман лежал между остовами машин густой, электрический, и неон с окраин трущоб не освещал дорогу, а только делал грязь заметнее.

Саске лежал лицом к холодному бетону и поначалу даже не шевельнулся — телу было не до героизма. Под щекой чувствовалась мелкая металлическая стружка, прилипшая к коже вместе с дождевой водой. В нос бил тяжёлый запах озона, ржавчины и того странного сладковатого технического смрада, которым тянет от вещей, давно снятых с производства, но так и не сдохших окончательно. Воздух входил в грудь с усилием. Не больно. Именно тяжело. Будто кто-то молча навалил сверху мокрое одеяло и прижал ладонью.

Глаза он открыл не сразу. Сначала ресницы слиплись от влаги, потом разошлись, и мир оказался тусклым, близким и каким-то раздражённым. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, торчал ржавый болт, с которого стекала светящаяся слизь. Капля надулась, вытянулась и сорвалась вниз. Саске смотрел на неё дольше, чем следовало. Потом упёрся ладонями в бетон, собрал под пальцами стеклянную крошку, медленно приподнялся и сел. Движение вышло тяжёлым, как у человека после удара, который ещё не до конца понимает, где верх, где низ и почему затылок вдруг стал весить больше обычного.

Ночь здесь давила не только звуком — она давила толщиной. Саске поднялся сперва на одно колено, опёрся на вторую ногу и только потом выпрямился. Сразу стало ясно: тело принимает вес с запозданием. Не подкашивается — опаздывает. Ступни уже нашли опору, а всё остальное словно ещё не успело поверить, что это произошло. Саске качнуло в сторону. Он выставил руку, задел локтем облезлую колонну, и холод металла вернул его к реальности.

Левая рука попала в поле зрения случайно. Он просто хотел стряхнуть с неё воду и увидел на указательном пальце чёрный ноль. Не круг, намалёванный краской, и не обычный ожог — знак, будто вдавленный в кожу заранее, тщательно, с расчётом на долгую службу. Цифра не блестела. Она сидела на коже матово, глухо, и только по краю иногда пробегала едва заметная вибрация, словно под тонким слоем кожи ползло что-то крошечное, упрямое.

Саске повернул кисть к неону, потом к дождю, поднёс палец ближе к лицу. Вода ничего не смыла. От трения большим пальцем метка не побледнела. Он нажал ногтем на край, сдвинул кожу, отпустил — кожа вернулась на место, а ноль остался там же с таким видом, будто это не его пытались содрать, а он молча наблюдал за чужой бессмысленной вознёй. Тогда Саске вытер палец о мокрый рукав, потёр сильнее, до ломоты в суставе, потом наклонился, поднял с пола мелкий осколок стекла и осторожно поддел край метки. Стекло скрипнуло по коже. Рядом с цифрой выступила тонкая полоска крови, но сама она даже не смазалась.

Он сменил угол, попробовал снова, уже жёстче. Осколок сорвался, царапнул подушечку пальца, и дождь тут же смешался с кровью, потянул красную нитку к ногтю. Метка осталась прежней. Саске разжал пальцы. Осколок упал, звякнул и исчез в стружке. На мгновение показалось, что ноль стал тяжелее. Не больнее. Именно тяжелее — будто к кости подвесили крошечный груз.

По старой, доведённой до автоматизма привычке он перенёс вес на носки, чуть согнул ноги и попытался собрать чакру в ступнях, чтобы выровнять равновесие. Такой же рефлекс, как вдох перед ударом или поворот головы на короткий свист справа. Тело честно выполнило первую часть: мышцы живота подтянулись, спина собралась, дыхание стало короче. Дальше должен был прийти знакомый внутренний ток — почти незаметный, но послушный. Ничего не пришло.

Вместо этого голову прострелило сухой болью над глазами, будто внутри черепа с силой дёрнули ржавый провод. Саске сжал зубы. Ладонь легла на висок не для красоты — просто понадобилась хоть какая-то точка опоры. Внутри было пусто. Не спокойно пусто и не мрачно пусто — технически пусто, как в магистрали, из которой выкачали всё содержимое и даже не повесили предупреждение.

Он повторил попытку осторожнее. Сначала выровнял стойку, потом медленно втянул воздух, задержал, напряг икры. Снова ничего. Только боль разошлась дальше, к затылку. Саске выдохнул через нос, опустил плечи и наконец осмотрелся как следует.

Двор бывшего завода тянулся в стороны рваными силуэтами. Гигантские турбины, вскрытые временем и людьми, стояли на постаментах, как распоротые звери. Из трещин в их кожухах сочилась вязкая люминесцентная жидкость. Осколки стекла под ногами отражали неон не как свет, а как насмешку. Где-то за туманом глухо щёлкнуло реле — и звук сразу растворился в шипении дождя.

Шаги он услышал не сразу. Сперва изменился сам шум двора. Белый фон из шипения и капанья чуть сдвинулся, в нём появилась правильная, человеческая небрежность. Не торопились. Не шаркали. Шли уверенно, как люди, входящие в помещение, где за стол уже заплачено. Саске повернул голову на звук.

Из тумана вышел первый — невысокий, плотный, в лёгком бронекостюме, который сидел на нём так, будто когда-то был чужим, но давно уже стал своим. На предплечьях темнели встроенные блоки усилителей. Лицо закрывала полумаска, и только глаза поблёскивали сухо, без любопытства. Следом появился второй — длинный, сутулый, с узким подбородком и привычкой держать кинжал так, словно это не оружие, а указка для нерадивых учеников. Третий вышел последним, остановился левее и сразу занял такую позицию, с которой удобно смотреть и не подставляться. На бедре у него висело что-то короткое, плоское, с перфорацией по краю.

Никто из них не крикнул. Никто не предложил бросить оружие, хотя оружия у Саске они не видели. Люди деловые. Их молчание стоило дороже любой угрозы.

Первым заговорил длинный. Голос у него оказался неприятно живым, почти разговорчивым, будто в такую ночь он явился не за добычей, а за компанией.

— Глянь-ка. Ноль.

Плотный даже не обернулся.

— Вижу.

— Живой ещё. Стоит. Я думал, их после сброса сразу крутит.

Третий фыркнул, не сводя с Саске взгляда.

— Его и крутит. Ты просто слепой.

Саске молчал. Дождь стекал по волосам на ворот, за шиворот, по лопатке. Левое плечо тянуло ещё до раны — видно, приложило при падении, — и поэтому каждое движение рукой отзывалось сухим предупреждением.

Плотный сделал полшага вперёд. Он держал верх не голосом, а экономией движений. Остальные невольно подстраивались под него, даже когда спорили.

— Руки покажи.

Саске не шелохнулся.

Длинный хмыкнул.

— Может, он глухой.

— Нет, — отозвался третий. — Этот слышит. У него просто привычка не болтать.

— Плохая привычка, — сказал плотный.

Он поднял кинжал. Лезвие почти не блестело, зато воздух вдоль кромки рябил, как над раскалённым железом. Высокочастотная вибрация была видна даже невооружённым глазом — тонкое дрожание линии, от которого становилось не по себе. Мужчина не замахивался. Просто перенёс вес, шагнул и выбросил короткий, деловой выпад.

Дальше всё произошло слишком быстро для обычного взгляда и слишком знакомо для тела Саске. Опасность. Команда. Смещение с линии. Срыв дистанции. Но мир оказался на редкость груб к старым схемам. Мозг успел отдать приказ. Ноги приняли его. Спина пошла в поворот. И в ту самую долю секунды, когда движение должно было закончиться рывком, тело запоздало. Не отказало — запоздало.

Он не исчез. Никакой вспышки, никакой подмены, никакого чуда. Только короткий судорожный срыв. Колено ушло в сторону на полшага позже нужного. Плечо задержалось.

Клинок прошёл там, где его уже не должно было быть, и всё же зацепил. Лезвие срезало ткань и вошло в верхнюю часть плеча неглубоко, но с тем неприятным жужжанием, которое не оставляет сомнений: металл работал всерьёз. Боль вспыхнула сразу — жаркая, ясная. Саске отшатнулся, сапог скользнул по мокрому стеклу, и он опустился на одно колено, поймав ладонью землю.

Дождь мгновенно нашёл рану. По рукаву побежало тёплое, потом холодное. Кислый налёт коснулся разреза, и плечо будто ткнули раскалённой иглой. Саске резко втянул воздух.

Длинный даже присвистнул.

— Смотри-ка. Он куда-то собрался, а не вышло.

— Не трепись, — бросил плотный.

Третий сместился вправо. Двигался он так, как двигаются люди, которые не раз видели, как добыча внезапно перестаёт быть добычей.

— Не лезь прямо. Если он старого типа, у него могут быть глаза.

Плотный чуть повернул голову.

— Глаза у всех есть.

— Ты понял, о чём я.

Саске поднял лицо. Волосы липли ко лбу. По переносице уже стекала кровь, смешанная с дождём, хотя нос пока был цел. Двор качнулся, но удержался. Трое расходились полукольцом. Плотный давил спереди. Длинный слишком много говорил и этим выдавал нервозность. Третий держал дистанцию — а значит, сейчас был самым опасным.

— Руки покажи, — повторил плотный уже жёстче. — Или сразу режем сухожилия. Мне без разницы.

Длинный оживился:

— И карманы глянем. Может, у нулевого найдётся что-нибудь занятное. Они иногда таскают всякое. Зубы, жетоны, обереги…

— Заткнись, — сказал третий. — Слышишь дрон?

Все трое на секунду замерли. Где-то далеко за туманом и правда прокатился низкий механический гул. Потом ушёл в сторону. Автопатруль шёл не сюда. Напряжение с их плеч не исчезло, но ослабло. Плотный тут же вернул разговор себе:

— Быстро. Живым он дороже, пока целый.

Саске медленно поднялся с колена — не полностью, только настолько, чтобы освободить правую руку. Левое плечо висело чуть ниже. Пальцы на раненой стороне подрагивали от отдачи. Он посмотрел на предплечье плотного и увидел, как тот большим пальцем активирует блок усилителя. По воздуху прошла полупрозрачная волна. Над кистью и локтем встало искажение, похожее на натянутую над жаром плёнку. Щит работал тихо, но дождь вокруг него мелко дрожал.

Без чакры картина оставалась грубой. Саске видел защиту, но не мог прочитать её так, как привык. Он задержал взгляд — и зрение дёрнуло красным.

Шаринган открылся сам, на чистом инстинкте, на каком-то последнем остатке, который тело не отдало остальному.

Мир не стал красивее. Он стал невыносимо подробным. Туман разошёлся на слои. Капли дождя вытянулись в короткие нити. Дрожание щита перестало быть сплошным — оно шло циклами, пульсами. Между ними на долю мгновения проступали слабые провалы, не дыры даже, а краткие просадки плотности. Усилители на костюмах мародёров отозвались бледными контурами. У длинного вибрация по правому бедру гуляла неровно. У плотного генератор на предплечье держал ровный цикл. У третьего устройство на бедре светилось глухо и тяжело, с другим рисунком.

Цена пришла сразу. Под веками защипало так, будто в глаза насыпали мелкой соли. Потом жжение пошло изнутри, глубже. Саске моргнул — легче не стало. Наоборот, резкость стала почти нестерпимой. В висок вонзилось, к затылку потянулась горячая спица. Из носа пошла кровь — сначала одна тёплая капля, потом другая.

Длинный отступил на шаг.

— Я ж говорил.

Плотный не отступил, только собрался плотнее в плечах.

— Работай.

Это уже относилось к третьему.

Тот чуть поднял подбородок, не сводя глаз с лица Саске.

— Рано. Сначала посмотрим, сколько он вытянет.

— Быстрее смотри, — огрызнулся плотный.

В режущем красном зрении всё стало предельно ясным. Саске видел, как очередной цикл щита проходит по предплечью противника, как в корпусе генератора на долю секунды проседает узел, как металлическая стружка под ботинком блестит неоном и ждёт только руки. Он опустил пальцы к земле. Подушечки коснулись мокрой крошки, потом стружки, потом нащупали горсть острых обрезков. Металл впился в кожу. Несколько иголок застряли между пальцами. Он поднял кисть, не отрывая взгляда от ритма мерцающего щита.

Длинный заметил движение первым.

— У него что в руке?

— Мусор, — процедил плотный.

— Это у тебя в голове мусор, — неожиданно тихо сказал третий. — Смотри на кисть.

Саске качнулся вперёд так, будто теряет равновесие. Плотный принял это за слабость и шагнул на добивание. В тот же миг рука выбросила стружку.

Никакой красивой дуги не получилось. Мокрые металлические иглы полетели рвано, веером: две ушли в сторону, одна ударилась о бетон, ещё несколько звякнули по щиту и дали крошечные искры. Но часть вошла именно туда, куда нужно, — в короткий провал между импульсами. Послышался мерзкий треск, как будто в электробритву насыпали песка. Блок на предплечье плотного мигнул, дёрнулся и погас.

— Чёрт! — рявкнул тот и инстинктивно опустил руку.

Саске уже двигался вперёд. Не рывком мастера — на такое сил не осталось. Тяжёлым, злым переносом массы человека, которому нельзя тратить лишнего. Он дал корпусу провалиться в сторону цели, поймал ногой опору на мокром бетоне, довернул бедро и ударил длинного в колено снаружи.

Попал точно.

Послышался сухой, отвратительно бытовой хруст. Не киношный, не громкий. Такой звук издают вещи, которые ещё секунду назад казались целыми. Длинный не закричал сразу. Сначала лицо у него вытянулось, рот раскрылся без звука, кинжал ушёл вниз, тело попыталось удержать вертикаль. Потом нога подломилась, и он рухнул на бок, уже тогда заорав — с визгом, матом и настоящей паникой.

— А-а, сука! Нога! Он мне ногу...

Плотный бросился на Саске коротко и зло, уже без расчёта на аккуратный захват. Вся его деловитость исчезла, осталась злость. Он рубанул сверху вниз. Саске довернул корпус, лезвие вспороло воздух рядом с грудью, задело ткань. Кромка куртки лопнула. Следующий удар должен был войти в бок, но вмешался третий.

— Назад!

Он не закричал в страхе — просто перехватил ситуацию. Плотный отшатнулся почти рефлекторно. Третий уже сдёргивал с бедра своё плоское устройство. Щелчок предохранителя утонул в дожде. Рука у него двигалась без суеты.

Саске понял слишком поздно, хотя зрение ещё держалось. Устройство поднялось, короткое дуло развернулось, и воздух перед ним дрогнул.

Глушитель импульса ударил не звуком — давлением, которое слышно костями. Белая глухая волна прошла по двору, тряхнула листы ржавого металла, сбила капли с кромок, ударила в уши, в зубы, в глазницы. Саске не услышал хлопка. Он почувствовал, как мир на секунду стал ватным, а потом сразу — слишком громким. Внутри головы будто разом зазвенели тысячи тонких пластин.

Шаринган сорвался.

Не погас — именно сорвался. В одно мгновение. Картинка схлопнулась. Колени потеряли землю. Саске ещё успел сделать полшага, пытаясь удержать вес, но вестибулярный аппарат уже предал его так же честно, как до этого предали мышцы. Верх и низ исчезли. Бетон ударил в щёку неожиданно сильно. Рот наполнился вкусом ржавчины, грязной воды и крови.

Он не ослеп красиво. Никакой чёрной завесы не было. Просто связный мир перед глазами перестал существовать. Остались вспышки, мутные пятна, белёсые полосы, которые не подчинялись ни движению головы, ни попытке сфокусироваться. Саске попробовал подняться на локтях. Левое плечо подломилось. Желудок скрутило. Горло дёрнуло рвотным спазмом, но наружу вышла только горечь с водой.

Палец с меткой вспыхнул жаром. Цифра, до этого сидевшая тихо и занудно, вдруг раскалилась так, что он дёрнул кистью по грязи. Не свет — именно жар, тонкий и злой, как раскалённая проволока, приложенная к кости. Потом всё так же резко схлынуло, оставив ледяное ощущение пустого металла.

Длинный, лежавший на боку, завыл снова. Теперь в его голосе было уже больше страха, чем боли.

— Он мне колено разнёс! Я его здесь разберу! Слышишь?

Плотный подошёл ближе. По шагам чувствовалось: хромает он не от раны, а от злости. Сапог ставил тяжело, резко.

— Встань, — бросил он раненому. — И пасть закрой.

— Да пошёл ты. Сам встань. Оно болтается! Ты видел?

Третий приближался осторожнее. Спокойствие снова вернуло ему вес.

— Не трогай его пока. Глаза у него перегорели.

— Уверен? — спросил плотный.

— Смотри на реакцию. Он не ловит шаг. Его ведёт.

Саске и правда уже не ловил движения глазами, но слышал их иначе — через бетон, через вибрацию, сквозь звон в ушах. Твёрдый сапог плотного отличался от более мягкой поступи третьего. Длинный скрёб пяткой по земле, матерился, захлёбывался дыханием. Мир сузился до этих звуков и до мокрого холода, который теперь лез под одежду уже без всякого стыда.

Он попытался пошевелить правой рукой. Сначала пальцы согнулись в грязи. Потом ладонь упёрлась. Затем трицепс послал корпус вверх. Локоть дрогнул — и на этом всё закончилось. Приказы будто приходили к мышцам издалека, и те не спешили им верить. Саске снова ткнулся щекой в бетон.

Длинный засмеялся первым. Смех получился рыхлым, срывающимся, почти истерическим — так смеются люди, которые ещё не поняли, что их сустав уже не собрать назад.

— Говорил же, крутит его. Лежит, как выброшенный.

Плотный усмехнулся коротко.

— Ноль и есть ноль.

Третий не улыбнулся.

— Меньше болтай. Работаем и уходим.

— Да куда он денется, — огрызнулся длинный, корчась на земле. — Пусть сначала посмотрит, какой он быстрый.

Плотный сплюнул в сторону и присел рядом с Саске на корточки. От него пахло мокрой тканью, дешёвым антисептиком и разогретой электроникой. Он протянул руку к его шее, не спеша, проверяя, насколько тот способен ответить. Пальцы коснулись воротника, сжали ткань.

Саске дёрнулся сразу. Не встал, не отбросил руку, не вывернулся чудом. Просто дёрнулся всем телом в сторону контакта, как человек, у которого ещё не отняли саму привычку сопротивляться. Плотный хмыкнул и сжал ворот крепче.

— Живой. Хорошо.

— Только зубы не выбей, — сказал третий. — Скупщик и за лицо торгуется.

— Слышь, — простонал длинный, — я ему потом сам лицо переделаю.

— Ты потом будешь у лекаря скулить, — отрезал третий. — Если дойдёшь.

В этой короткой перебранке расклад снова сместился. Длинный лежал внизу — и буквально, и по положению. Плотный раздражался, но всё же слушал. Третий не повышал голос, и от этого его слова звучали тяжелее.

Саске почувствовал, как ткань на горле натянулась. Потом последовал рывок вверх. Плотный попытался поднять его за воротник. Сначала тело просто поехало по мокрому бетону, плечо полоснуло болью, подбородок ударился о грудь. Потом подволоклись колени. Ноги нашли землю, но снова слишком поздно, и кончилось всё тем, что его почти насильно поставили на колени.

Теперь дождь бил сверху прямо в лицо. Саске моргнул в пустоту. Перед глазами плавали бесцветные пятна. Одно тёмное — может быть, чьё-то колено — приблизилось, потом отступило. Палец с меткой снова похолодел.

— Смотри на меня, — сказал плотный.

Ответа не было.

Тогда он коротко ударил Саске по щеке. Не сильно, проверяя. Голова мотнулась. Вкус крови стал гуще.

— Глаза открой.

Третий подошёл ближе, и теперь шаги у него были уже не шагами охотника — шагами мастера, который осматривает чужой инструмент перед разборкой.

— Они и так открыты. Он не видит.

— Совсем?

— Сейчас проверим.

Что-то холодное коснулось скулы. Может, ствол глушителя. Может, костяшки перчатки. Саске дёрнул плечом, но слишком медленно.

— Реакция запаздывает, — сказал третий. — Я же говорил.

Длинный с земли сипло рассмеялся.

— Тогда чего вы с ним возитесь? Режьте и всё.

— Помолчи, — бросил плотный.

— Сам помолчи. Это я тут с ногой валяюсь, а не ты.

Плотный резко выпрямился, в два шага дошёл до длинного и пнул его по здоровой ноге — не сильно, но с откровенным презрением.

— Ещё раз откроешь рот — здесь и останешься.

Длинный захлебнулся воздухом, осёкся, сплюнул в грязь и затих, скрипя зубами. Плотный снова взял верх, но ненадолго. Третий уже заговорил своим ровным, складским голосом:

— Время.

— Вижу.

— Тогда без фокусов. Патруль развернётся минут через пять, не позже.

— Сам знаю.

Саске стоял на коленях, удерживаемый за ворот, и слышал этот разговор так, как слышат торг над собственным телом. Без высоких слов. Без угроз судьбе. Только шорох дождя по металлу, далёкий гул сети, боль в глазницах, в плече, в затылке, рвотная пустота под рёбрами и унизительное знание: любое следующее движение снова опоздает.

Левая рука, лежавшая на бедре, сама собой напряглась, будто собиралась ещё раз запустить старую схему спасения. Пальцы чуть сжались. Ничего не произошло. Ни внутреннего отклика, ни знакомой готовности. Только мелкая дрожь, дошедшая до локтя и стихшая.

Плотный это заметил и усмехнулся краем рта.

— Видал? Дёргается ещё.

Третий ответил без улыбки:

— Это рефлекс.

— Мне всё равно, как это называется.

— А мне нет. Те, у кого такие рефлексы, иногда в последний момент делают очень неприятные вещи.

— Уже сделал, — зло подал голос длинный и хлопнул ладонью по сломанному колену. — Очень неприятную.

— Значит, помолчи, — сказал третий. — Смотри и учись.

Плотный сильнее дёрнул за воротник, заставляя Саске выпрямиться. Позвонки в шее сухо хрустнули. Подбородок поднялся. Перед глазами оставалась та же мутная пустота, только теперь в ней плавало светлое серое пятно — то ли небо, то ли вывеска. Кислотная капля попала на нижнюю губу. Он почувствовал едкое пощипывание и машинально сжал рот.

— Документы у него ищи, — сказал третий.

— У нуля? — фыркнул плотный.

— Ищи.

Правая рука плотного отпустила кинжал и пошла по карманам куртки Саске. Сначала хлопнула по груди, потом по боку, потом полезла под разрезанную ткань. Каждое касание было деловым и гадким. Саске попытался сместить корпус, убрать бок из-под чужой ладони, но снова запоздал. Его поворот только упростил тому доступ к поясу.

— Пусто, — буркнул плотный.

— Дальше.

— Сам знаю.

Он проверил другой карман, ремень, внутреннюю сторону куртки, задержался у шеи, ощупывая, нет ли цепочки или вживлённого блока. Длинный, забыв о запрете говорить, жадно подсказывал с земли:

— В сапогах смотри. Они любят в сапоги прятать.

— Ты сегодня заткнёшься? — не выдержал плотный.

— А что, я неправду сказал?

Третий сухо произнёс:

— В сапогах потом. Сначала кисти.

Плотный сразу перевёл взгляд на левую руку Саске. На чёрный ноль. На кровавую царапину рядом. На мокрый палец, с которого недавно пытались содрать метку стеклом.

— А вот и знак, — сказал он уже тише.

Длинный оживился, даже забыв на секунду про ногу.

— Сними. За неё отдельно платят.

— Кто тебе это сказал?

— Все так говорят.

— Все много чего говорят, — отрезал третий. — Не режь сейчас. Сначала пойми, живая ли она.

Плотный поднёс руку Саске ближе к свету. Палец дёрнулся от натяжения в суставе. Цифра выглядела так же, как минуту назад: чёрная, матовая, чужая. Он провёл по ней большим пальцем с нажимом. Ноль не смазался.

— Вшита, — пробормотал плотный.

— Я и сам вижу, что это не краска, — раздражённо ответил третий. — Надави сильнее.

— Без тебя знаю.

Он надавил. Саске непроизвольно сжал кисть. Метка коротко отозвалась холодом, потом снова стала просто кожей с чем-то лишним внутри. Плотный отпустил палец и вытер мокрые пальцы о бедро.

— Не идёт.

— Значит, потом.

— Потом, потом, — простонал длинный. — Мне бы до этого “потом” дожить.

— Закрой рот, — одновременно сказали плотный и третий.

На секунду стало тихо. Даже дождь словно отошёл на второй план. Где-то справа длинная капля прошла по листу железа, сорвалась и звякнула о пустую канистру. Из тумана пришёл двойной сигнал патрульной системы. Не здесь. Но уже ближе.

Третий первым повернул голову на звук.

— Всё. Берём и уходим.

— Я его не понесу, — буркнул плотный. — После такого фокуса пусть сам идёт.

— Не пойдёт.

— Тогда волоком.

— Волоком оставишь след.

Плотный выругался сквозь зубы.

— И что ты предлагаешь?

— Свяжи руки. Поднимем вдвоём. Этого, — он кивнул в сторону длинного, — потом заберём.

Длинный вскинулся настолько, насколько позволяла боль.

— Потом? Ты рехнулся? Я здесь не останусь.

— Тогда ползи, — спокойно сказал третий.

В этой фразе не было ни злобы, ни раздражения. И оттого она прозвучала особенно тяжело.

Плотный коротко хохотнул.

— Вот это уже разговор.

Он отпустил воротник Саске только на миг, чтобы достать из подсумка тонкий фиксатор. Этого мига хватило, чтобы тело качнулось вперёд, потеряло остатки вертикали и снова тяжело осело на мокрый бетон. Колени разъехались. Ладони ушли в грязь. Голова повисла.

— Чёрт с ним, — сказал плотный. — Всё равно как мешок.

Третий уже шагнул ближе. Его перчатки шуршали сухо, не так, как мокрая ткань. Когда он наклонился, от него пахнуло машинным маслом.

— Держи за плечо. Только не за рану.

— Вижу.

Руки потянулись к Саске одновременно с двух сторон. Одна — грубая, раздражённая. Другая — точная, холодная. Длинный на земле, тяжело свистя сквозь зубы, подтягивал себя ближе и не сводил глаз с чёрного нуля на пальце.

Над двором висел туман. Неон размазывался по нему грязными полосами. Дождь шипел на ржавых турбинах. А метка на указательном пальце оставалась такой же бесстрастной, как складская маркировка. Она не снималась. Не помогала. Просто была.

И в ту секунду, когда чужие руки снова коснулись его, Саске услышал совсем рядом, за ближайшим остовом турбины, новый звук — короткий металлический щелчок, не похожий ни на шаг, ни на каплю, ни на работу патруля.

Никто из троих ещё не успел на него отреагировать.