Няня особого назначения

Мельтешение тележек, гул холодильных установок, объявление по громкой связи о скидках на сосиски — всё это сливалось в единый, безразличный шум, от которого Иоланта пыталась отгородиться. Она стояла у полки с крупами, словно вкопанная. В руке — пустая проволочная корзинка. В сумочке, в отдельном кармашке кошелька, лежала ее последняя тысяча рублей. Одна-единственная хрустящая бумажка, которая должна была каким-то чудом растянуться на целую неделю. А может, и на дольше.

Внутри, под строгим пальто, затягивался холодный узел паники, но Иоланта заставила себя расправить плечи. Главное — держать лицо. Никто не должен видеть, как отчаянно бьется ее сердце при виде ценника на обычную гречку. Девяносто восемь рублей. Она мысленно вычла эту сумму из тысячи. Остается девятьсот два. Хватит на хлеб, пару пакетов молока и, возможно, на самые дешевые макароны.

Всего три дня назад ее мир был стабилен и понятен. У нее была любимая работа в частной школе «Перспектива», уважение родителей и обожание детей. А потом — короткий вызов в кабинет директора и казенная фраза «оптимизация штата», произнесенная с ледяной вежливостью. Ее должность педагога-психолога сократили. Просто и буднично.

Сердце болезненно сжалось при воспоминании о том, как шестилетний Миша, которого все считали нелюдимым, впервые сам построил из кубиков башню выше своей головы и посмотрел на нее с таким восторгом, будто открыл новый континент. Эти маленькие победы были для нее важнее любой премии.

Иоланта неосознанно провела пальцем по упаковке гречки, ее губы сами собой сложились в привычные слова, которые она так часто повторяла родителям на консультациях.

– Помоги мне сделать это самому, — пробормотала она в пустоту магазинного прохода, цитируя ключевой принцип Марии Монтессори.

Она и не заметила, какой горькой иронией эта фраза звучала сейчас, когда ей самой отчаянно требовалась помощь. Взяв пачку крупы, она решительно положила ее в корзинку. Первый шаг к самостоятельности на ближайшую неделю был сделан.

***

Едва Иоланта развернулась, чтобы двинуться к кассам, как из-за стеллажа с консервированным горошком донесся звук, который мог бы заглушить работающий перфоратор. Это был требовательный, переходящий в ультразвук детский вопль.

Любопытство, смешанное с профессиональным инстинктом, заставило ее заглянуть в соседний проход.

Картина была маслом. Посреди прохода, заставленного пачками элитных макарон, стоял мужчина в безупречно сшитом костюме, который здесь, на фоне линолеума и тележек, смотрелся как рояль в огороде. Рядом с ним маленькая девочка в ярко-розовом комбинезоне исполняла впечатляющий номер. Она топала ногами, ее лицо приобрело оттенок спелого помидора, а из широко раскрытого рта извергался тот самый оглушительный крик.

– Карина, мы это не обсуждали, – растерянно, но строго произнес мужчина, пытаясь сохранить самообладание. Его голос, явно привыкший отдавать распоряжения, здесь звучал неуместно. – У нас не было в планах покупать сладости. Положи на место.

Девочка, очевидно, не оценила бизнес-терминологию. В ответ она схватила с нижней полки пачку мятной жвачки и с силой швырнула ее на пол. Упаковка приземлилась в опасной близости от сияющего носка его ботинка.

Шорох пакетов в проходе стих. Покупатели замедлили ход, превращаясь в зрителей. Какая-то сердобольная старушка осуждающе покачала головой. Молодая пара без детей обменялась самодовольными ухмылками.

Мужчина выглядел абсолютно потерянным. Он огляделся по сторонам, словно искал в инструкции к этому миру раздел «Что делать, если ваш актив вышел из-под контроля?». Его рука потянулась к дорогому галстуку и слегка ослабила узел. В его огромной тележке одиноко лежали какие-то деликатесы в вакуумной упаковке, а рядом сиротливо примостился пакет кефира. Было ясно: он любит эту маленькую фурию до безумия, но понятия не имеет, что с ней делать.

– Карина, давай будем конструктивными! – взмолился он, окончательно роняя свой авторитет на пол рядом с пачкой жвачки.

Вопль девочки в ответ достиг новой высоты. Иоланта поняла, что больше не может на это смотреть.

***

Это было не просто дурное воспитание. Это было педагогическое преступление, разыгрывающееся в реальном времени. Иоланта физически не могла пройти мимо. Поставив свою корзинку с единственной пачкой гречки на пол, она сделала глубокий вдох, как перед прыжком в холодную воду, и шагнула в соседний проход.

Она проигнорировала ошеломленного мужчину и обратилась напрямую к эпицентру бури. Не говоря ни слова, она плавно опустилась на корточки, оказавшись на одном уровне с покрасневшим лицом девочки.

– Ты сейчас очень, очень сильно злишься, – тихо и спокойно сказала Иоланта, глядя прямо в заплаканные глаза. Ее голос был островком безмятежности посреди океана крика. – И это нормально. Злость – это большое и важное чувство.

Девочка на секунду сбилась с ритма, ее вопль дрогнул, дав еле заметную трещину. Она не ожидала, что ее эмоцию признают.

– У тебя есть выбор, – так же мягко продолжила Иоланта, словно делилась величайшим секретом. – Ты можешь продолжать злиться. Это твое право. А можешь вместо этого узнать тайну. Тайну про единорогов.

Магия сработала. Крик захлебнулся, перешел в судорожный всхлип, а затем и вовсе стих. Карина заморгала, размазывая слезы по щекам.

– К-какую тайну? – прошептала она.

– Про то, что они едят на завтрак, чтобы их рог светился волшебным светом, – заговорщицки подмигнула Иоланта.

Прошло не больше тридцати секунд. Мужчина в дорогом костюме застыл, как соляной столп, с приоткрытым ртом. Он смотрел то на свою утихшую дочь, то на эту странную женщину, будто она только что на его глазах превратила воду в вино. Зрители в проходе, поняв, что представление окончено, разочарованно двинулись дальше. Лишь та самая старушка одобрительно кивнула Иоланте и покатила свою тележку прочь.

Иоланта медленно поднялась на ноги, чувствуя, как щеки заливает румянец. С одной стороны, она была горда собой — методика сработала безупречно. С другой, она только что устроила показательное выступление в супермаркете перед толпой незнакомцев. И теперь ей предстояло как-то объясниться с отцом ребенка, который продолжал смотреть на нее так, будто она была тем самым единорогом.

***

– Спасибо, – наконец произнес мужчина, когда его голос вернулся. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Я... я не знаю, как вы это сделали. Она обычно...

Он не закончил, но Иоланта и так поняла. Она – профессионал. Десятки таких "обычно" были ее ежедневной работой.

– Все хорошо, – она попыталась улыбнуться как можно беззаботнее, чтобы сгладить неловкость. – Дети просто проверяют границы. И иногда им нужно, чтобы их чувства признали, а не пытались ими управлять.

Мужчина кивнул, но слушал ее уже вполуха. Он вглядывался в ее лицо, слегка прищурив глаза. В его взгляде промелькнуло узнавание.

– Простите, мы нигде не встречались? – спросил он. – Ваше лицо кажется мне ужасно знакомым.

Кровь мгновенно прилила к щекам Иоланты. Конечно, он ее не помнит. В университете он был Ильей Мельниковым, звездой потока, капитаном команды КВН, окруженным толпой друзей и поклонниц. А она – Иоланта Сумская, тихая отличница с первой парты, которая конспектировала все лекции и одалживала ему свои записи перед сессией.

– Не думаю, – быстро соврала она, опуская глаза.

Но было поздно. Он продолжал смотреть на нее, и вдруг его лицо озарила догадка.

– Точно! Филфак! Вы сидели у окна! Сумская?

Иоланта почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он помнит. Он помнит ее фамилию.

– Илья Георгиевич, я… – вырвалось у нее на автомате, с той самой почтительной интонацией, с которой она обращалась к преподавателям.

Его брови взлетели вверх от удивления.

– Стоп. А вот этого я вам точно не говорил. Откуда вы знаете мое отчество?

Она мысленно себя отругала. Ну конечно, она видела его имя на бейджике на какой-то университетской конференции много лет назад, и ее проклятая память на детали снова ее подвела.

– Я... просто предположила, – пробормотала она, чувствуя себя пойманной.

Он усмехнулся, и в его глазах впервые за все это время промелькнула не растерянность, а живой интерес. Та самая искорка, которая когда-то заставляла полкурса девушек вздыхать по нему. Иоланта поняла, что попала в ловушку.

***

Илья Мельников усмехнулся, и эта усмешка, хитрая и обезоруживающая, заставила Иоланту почувствовать себя неловко, словно ее поймали на списывании. Он перевел взгляд с ее лица на свою дочь, которая теперь тихо стояла рядом, держа его за палец, и выражение его лица снова изменилось. Интерес схлынул, оставив на берегу голую, неприкрытую усталость. Отчаяние.

– Слушайте, Сумская… – начал он решительно, переходя на деловой тон, будто они были не в супермаркете, а в переговорной. – Я вижу, у вас есть… компетенции. А у меня есть проблема. Десятая по счету няня уволилась вчера. Сбежала, если точнее.

Он махнул рукой в сторону своей продуктовой тележки, где соседствовали артишоки и пачка детского кефира.

– Я понятия не имею, что с этим всем делать. Ни с ней, – он кивнул на дочь, – ни с этим.

Иоланта напряглась, инстинктивно понимая, к чему идет дело.

– Илья Георгиевич, я не…

– Работайте на меня, – отрезал он. – Вы же видите, вы с ней справляетесь.

Ужас, смешанный с возмущением, обдал ее ледяной волной. Она?! Дипломированный педагог-психолог с семилетним стажем, автор методических пособий… и няня?!

– Я не няня, – отчеканила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Моя специальность – ранняя педагогика и детская психология. Это совершенно другое.

– Отлично! – обрадовался он, не заметив ее оскорбленного тона. – Психология – это то, что нужно. А теперь к дополнительным обязанностям.

Он бросил быстрый взгляд на ее корзинку, где сиротливо лежала одна-единственная пачка гречки.

– Вы будете готовить. Для Карины. Ну и для меня заодно. Что-то простое. Судя по вашему выбору, – он едва заметно скривил губы, – вы должны уметь готовить нормальную еду, а не то, что привозит доставка.

Это было уже слишком. Мало того, что он предложил ей работу прислуги, так еще и уколол ее бедностью.

– Исключено, – твердо сказала она, разворачиваясь, чтобы уйти. Ее гордость была единственным, что у нее осталось, и отдавать ее за тарелку супа она не собиралась.

– Сто тысяч в месяц, – бросил он ей в спину.

Иоланта замерла.

Сумма повисла в гулком воздухе продуктового отдела. Она не просто повисла — она засияла, заискрилась, переливаясь всеми цветами радуги. Сто тысяч. Это было почти в три раза больше ее зарплаты в элитной частной школе. Эта сумма решала все ее проблемы. Квартира, долги, возможность, наконец, выдохнуть.

Она медленно обернулась.

– Я… я должна подумать, – произнесла она, и сама удивилась, каким слабым и чужим он прозвучал. Совсем не голос Иоланты Васильевны Сумской, специалиста и профессионала. Это был писк загнанного в угол зверька, который увидел не капкан, а спасительную миску с едой.

Илья коротко кивнул, словно вопрос был уже решен. Он не стал ждать ее раздумий. Он полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда визитку из плотного черного картона с лаконичным тиснением.

– Здесь мой личный номер и адрес, – он протянул ей карточку. – Жду вас завтра к девяти утра. Для оформления. И для знакомства с… рабочим местом.

Он говорил так, будто она уже согласилась. Будто ее робкое «я подумаю» было лишь формальностью перед подписанием контракта. Сделка для него была уже заключена.

Иоланта машинально взяла визитку. Плотный, дорогой картон холодил пальцы. Цифры зарплаты все еще пульсировали у нее в висках, заглушая все остальные мысли – и про унижение, и про гордость, и про педагогическую поэму. Сто тысяч.

– Я… хорошо, – пробормотала она, не в силах выдавить из себя что-то более осмысленное.

Не прощаясь, она подхватила свою корзинку с одинокой гречкой и почти бегом устремилась к выходу, минуя кассы. Сейчас ей было уже все равно, останется она без ужина или нет. Ей нужно было выбраться отсюда. Сбежать. Чтобы в тишине своей съемной квартиры решить, что страшнее: голодная нищета или сытое унижение.

Илья проводил ее взглядом, затем посмотрел на дочь, которая с любопытством разглядывала удаляющуюся фигуру странной тети, и с облегчением выдохнул.

Проблема номер один на сегодня была решена.

***

На следующий день, ровно в без пяти девять, Иоланта стояла перед массивной дубовой дверью, которая выглядела дороже, чем вся ее съемная квартира вместе с мебелью. Адрес с визитки привел ее в элитный загородный поселок, где каждый дом был похож на маленький замок, а тишину нарушало только пение птиц. Она пришла. Не потому что приняла решение, а потому что не могла не прийти. Сумма в сто тысяч обладала собственной гравитацией, которая притянула ее сюда против воли.

Она нажала на кнопку звонка, ожидая увидеть холодное лицо Ильи Мельникова. Вместо этого дверь распахнулась, и на пороге появилась невысокая, круглолицая женщина лет шестидесяти в простом домашнем халате и переднике.

– Ой, а я вас жду! – без предисловий заявила она с такой теплой улыбкой, будто они были старыми подругами. – Так это вы вчера нашу Карину в магазине укротили? Проходи, деточка, не стой на пороге.

Ошеломленная таким приемом, Иоланта шагнула внутрь. Ее провели мимо огромной, холодной гостиной в сердце дома – просторную и удивительно уютную кухню. Женщина, представившаяся Антониной Степановной, помешивала что-то в большой кастрюле, от которой поднимался легкий пар. На маленьком телевизоре в углу шел какой-то сериал, но звук был выключен.

– Чай будешь? Или сразу к делу? Хотя какое тут дело, – проворчала она, не дожидаясь ответа. – Илья-то наш уехал на совещание, велел вам все показать. А что показывать? Дом большой, а толку чуть.

Антонина Степановна поставила перед Иолантой чашку с чаем.

– Ты не смотри, что он такой… командир, – она махнула ложкой в неопределенном направлении. – Он после смерти жены совсем загнулся. Ходит, как тень, только в костюме дорогом. Думает, если денег заработает, то дыру в сердце ими и залатает. А оно так не работает.

Она присела напротив, внимательно глядя на Иоланту.

– Я-то тут уже не жилец, деточка. Последние недельки дорабатываю. Сил уже нет, да и внуки в деревне ждут. Илье Георгиевичу сказала еще месяц назад, что ухожу на покой. А он ищет кого-то, кто и за домом приглядит, и за дочкой.

Иоланта молчала, но теперь предложение Ильи про готовку обрело совершенно иной, более осмысленный оттенок.

– А я смотрю на тебя и думаю: вот же она, нашлась, – продолжала Антонина Степановна, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Слушай сюда, деточка, дам тебе один совет, главный. С ним спорить бесполезно, он тебя цифрами и правилами завалит, как снегом. Ты кивай, соглашайся, а делай по-своему, по-человечески. Он результат увидит — и успокоится. Ему сейчас не правота нужна, а чтобы дома тихо стало.

Она подмигнула, и в ее глазах блеснул хитрый огонек.

– Берись, не бойся. Девчонке ласка нужна, а ему – порядок в доме и в голове. Ты только не пытайся его переспорить. Просто сделай так, чтобы всем хорошо стало. А я, пока здесь, подсоблю чем смогу. Борщом накормлю, когда совсем тошно станет.

Иоланта посмотрела на эту простую, мудрую женщину. Ее совет был донельзя практичным и циничным, но в то же время единственно верным. И впервые за последние сутки она почувствовала не отчаяние, а азарт. Это была не просто работа. Это была сложная, интересная задача.

***

Разговор с Антониной Степановной придал Иоланте толику уверенности. Она поднялась на второй этаж, ведомая тихим звуком работающего мультфильма. Коридор был широким и светлым, но казался пустым и безжизненным, как гостиничный холл. Дверь в детскую была приоткрыта.

Иоланта тихо постучала и заглянула внутрь.

Комната была огромной, заставленной игрушками, как витрина дорогого магазина. Кукольные домики, конструкторы, мягкие звери всех мастей – казалось, здесь можно открыть филиал «Детского мира». Среди всего этого великолепия на мягком ковре сидела Карина. Она не играла. Она сидела, уткнувшись в экран планшета, и ее лицо, подсвеченное синеватым светом, было абсолютно отрешенным.

– Здравствуй, Карина, – мягко начала Иоланта.

Девочка даже не подняла головы.

– Привет.

– Помнишь меня? Мы вчера в магазине виделись.

Карина оторвала взгляд от экрана. Осмотрела Иоланту с головы до ног холодным, оценивающим взглядом, в котором не было и тени вчерашнего любопытства.

– Помню, – безразлично ответила она. – Ты кто? Няня номер одиннадцать?

В ее голосе не было ни злости, ни вызова. Только усталая констатация факта. Для нее Иоланта была лишь очередным пунктом в бесконечной череде приходящих и уходящих теть.

– Меня зовут Иоланта, – сказала она, решив пока не сокращать имя. – И я не совсем няня. Я педагог. Мы с тобой будем…

– Играть? – перебила Карина, и в ее голосе прозвучала нотка пренебрежения. Она снова уставилась в планшет. – Не хочу. Я смотрю мультик.

Иоланта присела на корточки неподалеку, стараясь не вторгаться в ее личное пространство. Научный подход. Создание безопасной среды.

– Хорошо, – кивнула она. – А что ты будешь делать, когда мультик закончится?

– Включу новый, – не отрываясь от экрана, буркнула Карина.

– А потом?

– Еще один.

Внезапно она подняла глаза, и в них сверкнула хитринка.

– Ты принесла мне конфеты? Няня номер девять приносила мне конфеты.

Иоланта внутренне улыбнулась. Вот оно. Первая попытка манипуляции. Первый тест на прочность. Она покачала головой.

– Нет. Но я знаю, как сделать их из обычных яблок и ложки меда. Почти волшебство.

Карина нахмурилась. Этого в ее сценарии не было. Она привыкла к простым реакциям: либо ей дают то, что она хочет, либо начинают нудно читать нотации. А тут… какая-то ерунда про яблоки.

Она фыркнула и демонстративно увеличила громкость на планшете.

Иоланта спокойно сидела рядом. Она никуда не торопилась. Она понимала: это будет не спринт, а марафон. И сейчас, в этой огромной, полной игрушек комнате, она впервые почувствовала себя на своем месте. Работа началась.

***

Дверь в детскую тихо отворилась, и на пороге появился Илья. Он переоделся из делового костюма в домашние брюки и футболку, но вид у него все равно был такой, будто он только что покинул совет директоров. В руках он держал лист бумаги формата А4.

Он окинул взглядом идиллию: его дочь, гипнотизирующая планшет, и новая сотрудница, неподвижно сидящая на ковре в позе лотоса, словно медитирующий буддист. На его лице промелькнуло недоумение.

– Сумская, – позвал он. – Минуту вашего внимания.

Иоланта плавно поднялась и подошла к нему. Илья протянул ей лист. Это был не список. Это был документ. Отпечатанный, с пронумерованными пунктами.

– Это базовый регламент дня, – деловито пояснил он. – Прошу ознакомиться и придерживаться. Пункт первый: подъем в восемь ноль-ноль. Пункт второй: завтрак, не менее восьмидесяти процентов съеденной порции. Пункт третий: развивающие занятия по расписанию…

Иоланта пробежала глазами по строчкам. «Дневной сон: продолжительность не менее полутора часов». «Эмоциональный фон: минимизация негативных проявлений». «Прогулка на свежем воздухе: строго по периметру участка».

Кровь медленно закипала в ее жилах.

– Илья Георгиевич, – прервала она его, стараясь сохранять спокойствие. – Простите, но это не регламент. Это инструкция к роботу-пылесосу.

Он удивленно поднял бровь.

– Это эффективный тайм-менеджмент. Проверенная система для достижения максимального результата.

– Она ребенок! – не выдержала Иоланта, ткнув пальцем в бумагу. – Живой человек! Ей нельзя «минимизировать негативные проявления»! Ей нужно их проживать, чтобы научиться с ними справляться! А свобода самовыражения, а спонтанная игра? Вы читали Спока?

Илья нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Спок? Постойте… это тот, который с ушами? Из «Стартрека»?

Иоланта на секунду потеряла дар речи. Она моргнула, глядя на него. Он что, серьезно?

– Бенджамин Спок, – процедила она сквозь зубы. – Великий педиатр двадцатого века.

– А-а-а, – протянул Илья без особого интереса. – Не слышал. Так вот, по пункту седьмому…

Их научный диспут был прерван звуком, который заставил обоих обернуться. Карина, которой, видимо, надоело быть предметом спора, стояла у белоснежной стены с толстым фиолетовым фломастером в руке. На идеально белой поверхности уже красовалась жирная, кривая линия, отдаленно напоминающая змею.

– Карина! – в один голос воскликнули Илья и Иоланта.

Девочка посмотрела на них с невинным видом и с энтузиазмом принялась рисовать своей «змее» фиолетовое солнце.

Илья схватился за голову. Иоланта, наоборот, почувствовала прилив боевого азарта. Похоже, лекцию о вреде подавления творческих порывов придется читать прямо сейчас.

***

Пока Илья в ступоре смотрел на фиолетовое бедствие на стене, Иоланта сделала ход конем. Она взяла из коробки оранжевый фломастер и подошла к Карине.

– Отличное солнце! – бодро сказала она. – Только ему, наверное, скучно без облаков.

И она уверенно нарисовала рядом с фиолетовым солнцем несколько пушистых оранжевых облаков. Карина замерла, а потом, хихикнув, снова принялась за дело.

– Так, стоп! – очнулся Илья, когда на стене уже зарождался полноценный пейзаж. – Вы что творите? Это итальянская штукатурка!

– Это холст для самовыражения, – невозмутимо поправила его Иоланта, отступая на шаг, чтобы оценить композицию. – Мы потом отмоем. Или перекрасим.

Илья смотрел на нее так, будто она предложила сжечь дом, чтобы согреться.

– Иола… – начал он, запнувшись на имени. – Или как вас там… Это не обсуждается!

– Иоланта, – отчеканила она, не оборачиваясь. Она была в своей стихии, управляя творческим хаосом.

– Слишком длинно, – пробормотал он, потирая виски. – Похоже на название лекарства. Может, просто Лана? Короче и… проще.

Она фыркнула, но промолчала. В этот момент спорить из-за имени было бессмысленно. Она была занята куда более важным делом – спасением стены от превращения в абстрактное фиолетово-оранжевое нечто.

Карина, услышав новое слово, тут же его подхватила. Она бросила фломастер, подбежала к Иоланте и дернула ее за рукав.

– Лана! – звонко крикнула она. – Иди сюда! Смотри, я нарисовала папу!

Она указала на фиолетовую загогулину с торчащими в разные стороны палками. Илья посмотрел на свой «портрет», потом на Иоланту, потом снова на портрет. На его лице отразилась сложная гамма чувств.

Иоланта вздохнула. Кажется, имя «Лана» только что официально вступило в силу. Без ее согласия, но с одобрения двух самых главных людей в этом доме. Она обернулась к Илье и, к собственному удивлению, не смогла сдержать легкой улыбки.

– Что ж, Илья Георгиевич. Похоже, теперь я Лана.

***

Вечером, после того как «шедевр» на стене был сфотографирован на телефон Ильи (с пометкой «на память о первом дне работы Ланы») и временно завешен пледом, наступил час икс. Время укладываться спать.

Согласно регламенту, который Лана демонстративно проигнорировала, Карина должна была лечь ровно в девять. Но в девять пятнадцать она все еще скакала по кровати, как заведенный мячик.

– Не хочу спать! Не буду! – заявила она, когда все уговоры были исчерпаны.

Илья, наблюдавший за этим из коридора, уже приготовился к очередной провальной миссии. Предыдущие няни на этом этапе либо сдавались и включали мультики, либо начинали угрожать, что приведет к часовой истерике.

Но Лана не сделала ни того, ни другого. Она села на край кровати, подождала, пока Карина остановится, чтобы перевести дух, и тихо сказала:

– Я знаю одну историю. Про маленького единорога, который тоже никогда не хотел спать.

Карина тут же села, подозрительно прищурившись. Тема единорогов была ее слабостью.

– И что? – буркнула она.

– А то, что из-за этого его волшебный рог перестал светиться по ночам, – заговорщицки прошептала Лана. – И он не мог найти дорогу к ручью с лунным нектаром.

Она начала рассказывать тихую, убаюкивающую сказку. Про то, как единорог учился расслаблять свои копытца, потом ножки, потом спинку… Лана незаметно вплетала в повествование простые техники мышечной релаксации. Ее голос становился все тише и тише, обволакивая и успокаивая.

Илья стоял, прислонившись к косяку, и слушал. Он не верил своим ушам. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только тихим голосом Ланы.

Через десять минут Карина уже спала, прижав к себе подушку. Она не просто уснула – она выглядела умиротворенной. Лана осторожно поправила на ней одеяло, выключила ночник и на цыпочках вышла из комнаты.

В коридоре она наткнулась на Илью. Он смотрел на нее с выражением, которое она не могла расшифровать. Это было не просто удивление. Это было что-то похожее на уважение.

– Я думал, это невозможно, – тихо сказал он.

– Нет ничего невозможного, – так же тихо ответила Лана. – Просто для всего нужен свой подход.

Он помолчал, глядя ей в глаза.

– Может, вы и правда не просто няня.

Лана чуть заметно улыбнулась.

– Я никогда и не была просто няней, Илья Георгиевич.

Она обошла его и направилась вниз по лестнице, оставив его одного в тихом коридоре. Первая, самая важная битва в этой войне была выиграна.

***

Лана спустилась на кухню, чтобы выпить стакан воды и привести мысли в порядок. День выдался таким длинным, что казался резиновым. Она все еще чувствовала себя гостьей в этом огромном доме, но после маленькой победы с укладыванием Карины в ней проснулся профессиональный азарт.

Антонина Степановна сидела за столом и молча наблюдала за ней, отставив в сторону чашку с чаем. На ее лице была не привычная хитрая ухмылка, а теплое, почти торжественное спокойствие.

– Ну вот. Теперь я со спокойной душой могу чемоданы паковать, – тихо сказала она, когда Лана присела напротив.

Лана удивленно подняла на нее глаза.

– Ты думаешь, ты ее просто спать уложила? – продолжала Антонина, покачав головой. – Ты с ней поговорила. По-человечески. Покойная жена его, Анечка... она такая же была. Всегда смеялась над его «планами» и «регламентами». Говорила, что любовь по пунктам не распишешь.

Она сделала паузу, и ее взгляд стал серьезным.

– Он ее слушал. Только ее. Может, и тебя услышит.

Лана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не просто совет, это была огромная ответственность.

– Ты только одного не бойся, деточка, – закончила Антонина Степановна, поднимаясь. – Не бойся быть живой. В этом доме этого очень давно не видели.

Она ушла, оставив Лану одну на большой, тихой кухне.

Илья, спускавшийся по лестнице за водой, замер в тени дверного проема. Он невольно услышал последнюю фразу и не пошел дальше. Он просто стоял и смотрел на одинокую фигуру Ланы, сидящей за столом. И впервые за долгое время он подумал не о планах, отчетах и проблемах. Он подумал о том, что в его пустом и гулком доме снова появился кто-то живой.

И это было странное, почти забытое чувство.