Нянька

Петечка Бобров с трудом сохранял на лице пристойное для юноши его лет выражение. Головой не вертел, глаза не пучил, рот от удивления не разевал. Маэстро Луи, седой, полуслепой, желчный старикашка, учивший всех благородных недорослей Бобринского уезда этикету, мог бы сейчас довольно проворчать — не самый его прилежный ученик стал эталоном воспитанного, правильного аристократа.

Хотя...Петечке... Какому Петечке? Так его звала матушка да сестрицы. Петр Романович Бобров, наследник рода боярского, не простого, а столбового. Опоры трона князя-кесаря, что Русью державной правит абсолютно и единолично.

Петечка вздохнул— вокруг чудеса, о которых он в книгах лишь читал, да в газетах видел на фотографиях. Ну и в лентах синематографических. Гудят паровозы, звякает за зданием вокзала невидимый отсюда трамвай. Дымя чадно из трубы, паровой кран, свистя тросами по блокам, грузит какие-то ящики на платформы. Мигают электрические сигналы, столь яркие, что даже ясный день им не помеха. А народ? Толпы снуют везде, один другого чуднее. Понятно: столица губернии, славный град Владиуральск.

От чудес научных, от непонятной суеты, запахов и звуков, доселе неизвестных, внутри себя Петька чувствовал робость непонятную... Да что говорить, маменька его, строгая и властная боярыня Василиса Ингваровна, рослая и статная для своих лет, державшая немногочисленную дворню в ежовых рукавицах — сделалась маленькой и тихой. Семенила, уцепившись за руку первенца, ойкала пугливо от гудков, от парового шипения. Только сейчас Петечка понял, как она постарела, как отстала от времени: в старинном платье, в нелепой, немодной ныне шляпе, широкополой, с цветком, более уместной на голове в начале века, тридцать лет назад, матушка казалась сейчас инородным пятном. Древней куклой, вытащенной на свет из чулана бабкой — внучке поиграть. Да начавшей ругать капризную непоседу, де, в её годы, бабуся души не чаяла в игрушке, дескать, все подруги завидовали, ни у кого такой не было...

Сам-то Петька выглядел подходяще: серая шинель, летняя, лёгкая, форменная фуражка с красным околышем, лакированным козырьком, с золотой кокардой. В строгом черном френче с жёстким стоячим воротничком, с рядом пуговиц из самого благородного металла, в форменных брюках, начищенных новеньких ботинках — настоящий красавчик. Аристократ, властелин духа, верный сын отечества и вассал князя. Воротник душил, неразношеные ботинки жали, в шинели было жарко, а пуговицы и кокарда — на самом деле не золотые, а позолоченные, из серебра.

Только выбитые на них буквы и герб— это не умаляло: горный пик, стилизованный под треугольник, и три языка пламени над ним. И аббревиатура по кругу: «ВКМУ». Магический Университет — один из лучших в мире.

— Петр Романович Бобров? Наследник рода боярского? — скрипучий голос разрушил пелену сладостных мечтаний о будущем.

Петечка хотел важно кивнуть,с достоинством, как положено взрослому мужу. Но маменька всё испортила.

—Он это, — торопясь, ответила за него.

Дёрнув с досады рукой, показывая этим неудовольствие опекой, Петька поворотился к говорившему. Впрочем, матушка от волнений, похоже, демаршей родной кровиночки даже не заметила.

—Аксель, Цезарь Евграфович, чиновник по особым поручениям при канцелярии Его княжеского величества, — неприятным голосом представился незнакомец.

Кстати, он тоже казался инородным телом тут, на вокзале губернского города. Только его эта инородность была иного толка.

Столичный шик супротив провинциальной отсталости: черный костюм-тройка с отливом, будто вороново перо; узконосые штиблеты, чудные для этих мест; на голове — котелок, хотя все здесь носят цилиндры. Платок шейный пестрый, заколот булавкой с синим камушком. Сам господин чиновник — черноволос, смуглокож, похож этим на цыгана. Брит начисто. Пахнет цветами. Усики над верхней губой — ниточкой. На пальце указательном, на правой руке — перстень золотой, с большим прозрачным кристаллом.

Боярский сын заробел— ишь, какой важный, наверняка каждый день видится во дворце с князь-кесарем, всё ему докладывает да рассказывает... Какой блестящий вельможа...

Удостоверившись,что юноша именно тот, кто ему нужен, господин Аксель поставил галочку в списке супротив нужной строки, выдал Петьке жетон с тем же гербом и буквами да указал, куда идти.

Впрочем, до цели оставалось совсем чуть: пара шагов. Три вагона, сцепленных один за другим. Темно-красных, в княжьих родовых цветах. С большими зеркальными окнами, широкими дверями. Остальные тоже ничего, синие, красиво смотрятся, но все ж не так... Чувствуется инаковость, отличие. Сразу понятно — у Петеньки богаче и роскошнее. По крайней мере, ему так казалось, хотя, кроме цвета, различий и не имелось.

Бравый кондуктор, умело, не глядя, никелированными щипцами щёлкнул по билету, с треском оторвал половинку его, самую красивую — с золотистой полосой. Только после этого ритуала железнодорожник освободил проход, дежурно пожелав счастливой дороги. Следом за Петькой в вагон полезли Селиван и Петруха, кучер и лакей, тащившие багаж. Задиристые, спесивые, наглые дома — тут они себя вели тихо, покорно слушались проводника, указывавшего им, куда нести и складывать чемоданы.

Сам Петенька остался в проёме— прощаться с маменькой. Он сурово смотрел на неё, шмыгал независимо носом, но в глазах предательски щипало, взор мутился от слёз. Тем временем раздался удар колокола, свисток; стоящий на перроне кондуктор поднял красный флажок. Заревел гудок, вагон дёрнулся, звякнув сцепкой. Вежливый проводник попросил господина отойти, — надобно двери закрыть. Матушка махала вслед платочком, крестила поезд. За узкими стёклами проплывал перрон, люди, вокзал; брели к барыне Селиван и Петруха, выбравшиеся из вагона неведомо как.

Купе Петечке понравилось. Он, конечно, первый раз в таком ехал... Да и вообще, пользовался железной дорогой нечасто — а всё ж понимал: дорого тут. Диваны нижние мягкие, верхние полки — широкие, лестнички туда бронзовые, в завитушках — красивые. Дерево, кожа, блестящий металл. Стол удобный, окно большое — открой занавеску и любуйся пейзажами. Вверху что-то шумит, дует из сетки свежим воздухом. На стене, у изголовья — несколько кнопок. Побоявшись немного, Петька начал их нажимать по очереди: оказалось, ничего страшного — свет включался, вентиляция стала сильнее, холод сверху сменился теплом. Под конец экспериментов заявился проводник, дескать, чего ваша милость изволит, зачем вызывали. Не растерявшийся Петенька попросил чаю — всем известно, в поездах он положен проезжающим. Спустя минуту на белоснежной салфетке парил стакан в подстаканнике, на блюдце лежал колотый сахар и щипчики для колки оного, если готовый покажется крупноват. Выудив из багажа свёрток с домашними пирожками, Петенька принялся обедать, вспоминая недавнее прошлое.

Будущее Петра Романовича, наследника рода Бобровых, известно было досконально. В шестнадцать лет, окончив домашнее обучение, отправится он в уездный город Бобринск, в гимназию. Там, отучившись оставшиеся четыре года, получив аттестат, юноша поступит на службу, в канцелярию при городском голове. Женится на приличной деве, родит наследников... Пять-семь лет чиновной карьеры (пока батюшка не умрёт), а дальше — боярин Петр полновластно воссядет в вотчине своей, чтоб править домочадцами и холопами своими. И так до смерти — неся славу древнейшего рода Бобровых в века...

Был ещё один путь, гораздо приличнее первого: армия, а точнее, гвардия. Только он для недоросля оказался закрыт по многим причинам.

Во-первых, древний обычай записывать в полки со младенчества достойных людей — прекратился. Теперь служить надобно стало с низов, либо отучившись на мичмана, прапорщика и т.д. Папенька Роман успел. В восемнадцать лет отправился в столицу, во град Владимир, в гвардейский полк Владимирских стрелков. Там он сразу начал карьеру с юнкера, через неделю став порутчиком, под началом старших товарищей постигая нелёгкую военную науку. Стоит сказать наперед — служба Романа Боброва подкосила и так невеликие средства рода... Немало требовала столица, бешеных денег стоила жизнь гвардейца. Служил папенька славно, от ратных подвигов не увиливал: быстро научился в карты играть, выпивать залпом бутыль шампанского, саблей горлышки отбивать, лазить ночью в окна к дамам, с шиком носить мундир. Ну и мёртвецки пьяным — маршировать на плацу так, что высочайшее начальство ничего не замечало.

Жизнь такая чрезвычайно нравилась молодому Боброву, а меж тем шутки скучающих гвардейцев становились всё злее. Закончилось всё закономерно: на Рождество офицеры полка ударились в беспробудный кутеж. Много всего случилось в бесконечном весёлом безобразии, сдобренном вином... Апогеем стало запряжение в сани медведя. Пусть зверь ручной — жители столицы об этом не знали. Сами гвардейцы зачернили лица сажей, намотали на себя куски тканей, на головах соорудили чалмы, да приделали борды из пакли и кудели. Скандал случился бы и из-за этого... Но такой, нестрашный; наоборот, попавшие на гауптвахту стали б в народной молве героями-лихачами, молодцами-удальцами. Не свезло... На набережной Клязьмы сани остановили городовые. Пьяные офицеры покидали их на лёд, сбросив с берега. Унять бузотёров явился сам столичный обер-полицмейстер, седой генерал с наградами, вхожий во дворец князя. Хмельная кровь, бегущая по жилам, сделала своё: с него содрали шубу да посадили верхом на медведя. От страха и унижения генералу сделалось дурно, случился удар...

Такое уже не замять.Отцы глупых повес напрасно обивали пороги чиновников; те, легко берущие серебро, ныне оказались глухими к униженым просьбам.

Всех, кроме Боброва, разжаловали в солдаты. А ему повезло — в полку Роман Аркадьевич служил без году неделя, являлся самым молодым. А может, проще, государь снизошёл до итак несчастного рода: гвардейского поручика перевели в армию. Гвардейский чин по обычаю считался выше, поэтому юный Роман стал капитаном. Аргунская бригада, куда его сослали, стояла у Каспия, в безлюдных, сухих степях. Летом жара, зимой холод. Редкие налеты кочевых банд. Из развлечений — карты, драки, дрянное вино, избиение солдат да дуэли от беспросветной жизни. Два года ада... А там шестерни бюрократии повернулись, смазанные взяткой (пришлось заложить имение). Роман Аркадьевич, получив чин майора за проявленную храбрость в якобы случившемся бою, к нему орден и предписание явиться на службу в гарнизон Нижнего Новгорода. Века назад — важнейшая крепость Руси, а ныне город находился чуть ли не в центре державы. Там майор нашёл себе невесту: рода знатного, но небогатого. Лет сто пятьдесят назад бояре Бобровы таких дальше передней бы не запустили, а теперь выбирать не приходилось. После свадьбы папенька остепенился и, казалось, взялся за ум. Спустя ещё пяток годов сделался подполковником, а на деле — командиром полка. Пусть тылового, дрянного. Вот здесь Роман Аркадьевич развернулся... Нищие в городе выглядели лучше, чем гарнизон; от скорбута за зиму мерли солдатики десятками. Офицеров иных, хоть и числились они за полком, месяцам никто не видел... Жалование они получали, сами же жили по имениям своим.

Дальше дело тёмное. Роман Аркадьевич всегда возмущался, когда всплывало прошлое. Дескать, оговорили его завистники, оболгали недруги, а суд разобрался.

Петьке тогда лет пять было. Помнил он мало. Мама плачет, отец бледный, мундиры всюду, кричат непонятное. Ревизия внезапная вскрыла пустую полковую казну, мёртвые души, исправно получающие выплаты кормовые, мундирные и квартирные... Много чего нашлось. Пришлось деду Аркадию продать остатки невотчинных земель... Подполковника Боброва оправдали. Следствие ничего не выявило... Воровали — да. А кто? Неизвестно. Правда, служить дальше папенька не стал — ушёл в отставку без пенсиона. Удачно вышло, что дед Петьки от всех этих треволнений слег в кровать да дальше уже и не встал. Так Бобровы перебрались в боярский терем, стоящий близ села Боброва.

За первые же пять лет правления нового главы рода, дом Бобровых окончательно захирел. Долги росли со скоростью снежной лавины; в уезде и губернии казалось, не осталось уже ни одного сколь-нибудь состоятельного человека, не давшего займа боярину. Вотчину вновь заложили, перезаложили... Наконец кредиторы, поняв, что денег им не видать, образовали компанию по интересам, да подали в суд. Дело, итак позорное, небывалое, Роман Аркадьевич превратил в сущий ливень помоев и нечистот, обрушенный на некогда славную фамилию.

Итогом стало назначение от компании управляющего делами боярского рода. И теперь от куцего дохода две трети шли на погашение процентов, набегающих на займы.

Тут уж папенька взбесился да начал вести себя ещё более разнузданно... Но господин Штольман плевать хотел на спесь нищего аристократа. Петьке иногда казалось, что боярин Бобров боится всесильного Бориса Ивановича. Случилось будто вначале их взаимоотношений нечто странное, непонятное... После чего папенька ругался и грозил «безродному прощелыге, ворью, купеческому холопу», только в отсутствии оного.

С появлением Штольмана жизнь стала скучна. Пропали охоты, на которые собирались две-три сотни человек; балы, маскарады; дорогие рысаки, меняемые словно перчатки, — за месяц Роман Аркадьевич, бывало, калечил их по десятку безумной скачкой по полям за зайцем. Посуда стала обычной, слуги в золотых ливреях исчезли, оставив самый минимум. Народ, кто мог, разбежался, боясь растущих запросов хозяина, выжимавшего последнюю копеечку...

Борис Иванович железной рукой затушил скоротечный пожар яркой жизни, превратив её в тление. По его расчётам, при отсутствии некоего чуда, вроде свадьбы на дочери миллионера или же нахождении в землях Бобровых алмаза размером с кочан капусты, со всеми долгами бояре расплатятся аккурат к сорокалетию Петечки.

Вот какой закат славный вышел у древней крови...А ведь род Бобровых на Русь пришёл тысячу лет назад: с князем первым, Рарогом-Рериком. Стоял одесную предок у престола в Новгороде. Ходил в походы на племена непокорные, приводя их к повиновению, а вождей — под меч княжий. Славен стал род боярский: воинами, воеводами, богатством, землями да врагами. Это у пустышек глупых, легковесных — все друзья; у мужей могучих — соперники одни. Как можно дружить с Долгоруким, коли он, по глупости, скудоумству, Москву-городок своим считает... Пусть у него грамота есть княжья. А у Яромира Бобра — сотня кованой рати да наёмные стрелки из чуди и мери. А ещё — волхвы-кудесники. Зачем слабому город, который он защитить не может? Зачем волоки, которые серебро приносят купеческое, шкурки меховые? Зачем? Князь далеко, слаб, делит державу меж наследников на уделы... Нет ему охоты лезть в свары боярские. Так и стали Бобровы дети владеть реками, пашнями, лесами, долами, городами, а уж деревень — без счёта. Даже Батый-хан урона им не нанёс. Пограбил княжества, народ в полон угнал. Но за дары богатые, за серебро, жемчуг, самоцветы, за покорность — сделал Бобровых князьями, выдав ярлык на Московское княжество. Недолго, правда, венец род носил — и пятидесяти годов не вышло. Владимирские Рюриковичи, съездив Орду, ярлык перекупили, да вышибли князей Бобровых вон, обратно в бояре. Так началось падение долгое...

Дважды, в разные годы, глава боярского дома ставил не на того, да терял от этого земли и влияние. Один раз — пострадали, честь блюдя, не подумав переметнуться, как все, на сторону узурпатора. Несколько раз — выбор делали поздно, переходя к победителю последними, получая за это крохи... Опалы, глупцы и дураки во главе — привели род в расстройство. Лет двести назад, вообще, по государеву приказу, за дерзость, задиристость, послан был боярин Бобров с домом своим, людьми, холопами, скотом и имуществом к Поясу Каменному, иначе зовущемуся Уралом. Там теперь надлежало ему жить, владея землями и народами пустынь ту населяющими. А заодно — блюсти границу с ханством Сибирским.

Переселились, конечно. Не поспоришь, плетью обуха не перебьешь. Путь прошли тяжкий. С трудом великим, жертвами. Построили острог, городок основали – Бобринск. Земля, понятно, плохая была... Рожь, горох, ячмень, овёс — родила едва-едва. Зато дичи, рыбы, зверя пушного — без счёта в лесах водилось. Земель-то нарезали от души — не жалея. Иное государство меньше. А чего жалеть княжьим дьякам? Один лес там, да комары с болотами... Однако крепко ошибся князь и слуги его: неохотно, но тайны свои земля уральская открыла: соль каменная, уголь, железо, медь, серебро, золото по ручьям, малахит, самоцветы... Только добывай да купцам спихивай. Тут бояре не сплоховали: тряхнули мошной, не жалея денег. Выписали из-за границы мастеров-инженеров. Встали на ручьях запруды, завертелись колёса, начали дымить печи.

Злато-серебро потекло рекой... У князя в столице таких хором не было, какие себе Бобровы отстроили. Даже, говорят, чеканили тайно они рубли из серебра своего... Да разговор к делу не пришьёшь.

Понятно, на такое богатство многие пасти раскрывали, требуя отдать рудники и заводы. Да под носом кукиш увидели. Пробовали воевать — по старому обычаю, священному, — род на род. Да только Бобровы орешком твёрдым стали: на южные их границы набегали из степи дикие башкорты, через горы, с востока — лезли татары сибирские. Приходилось войско держать немалое: два полка почти, с пушками, пищалями, огнеприпасами, в добрых латах собственной ковки. Да и потом, набив сундуки, стали бояре уральские засылать подарки басурманам: башкортов травили на татар, татар — на башкортов. А иные роды — целиком на службу переходили, за оружие, золото, доспех — охраняя границы Бобровых. Так что — пришедшие по шерсть, сами уходили бритыми... Пока до последнего дурака не дошло — не стоит тягаться с опальным родом. Тут-то и пришла Бобровым погибель: столь богаты они стали, столь спокойно вокруг них сделалось, что спустя пару поколений нечего стало потомкам героев-первопроходцев хотеть. Всё было, всё имели. Вот тут и началось: вместо рукояти сабли в руке — бокал с шампанским; вместо пальбы из пушки по врагу — стрельба по оленю из ружья; вместо хитрых планов, постройки крепостей, дорог, башен сторожевых — дворцы в столице, виллы. Вместо барж с пушками и воинами: яхты... Игра, интриги, биржа, заговоры: в шестьдесят лет Бобровы профукали всё. Даже в знаменитом дворце их, что стоит в центре уездного Бобринска, — сидит государев чиновник. И город сам — княжий. А заводы-рудники — тоже его, да немногих аристократических фамилий, сумевших крохи отщипнуть от каравая. Только и осталось — память на карте. Озеро Бобровье, деревни — от Бобринки до Бобровского. Фамилии (наплодить бастардов за десятилетия успели): Бобринские, Бобрятские, Бабровские, Бобруйские... Ну и герб уезда: на зелёном щите бобр дерево грызёт. Вот и весь след...

При таких вводных многого Петьке не светило: жалкое прозябание среди пыли и упадка. Все решил случай, Фортуна и очередной взбрык Романа Аркадьевича.

Дело это началось жарким июньским утром. Маменька, боярыня Василиса Ингваровна, послала мужиков на ярмарку. Не обычную, не базарный день в уезде, а на Егорьевскую. На всю Русь знаменитую. Одну из пяти великих. Первая, понятно, – Нижегородская, а эта – хоть последняя, да от первой не намного отстаёт. Сотни тысяч рублей там ворочаются, а товарами – мильоны. Чего только нет: камень всякий и поделки из него. Ванны гранитные в тысячу пудов и меньше. Чаши, вазы, чай, фарфор, шёлк, бумага китайская, оружие огнестрельное и холодное. На ином клинке узоров, золота, самоцветов столь, что по весу на золото менять – вдвое отдашь. Кожа выделанная и изделия из неё, гвозди пудами, болты, гайки, винты, буравы, топоры из горного железа, древнего, заговорённого. Такое ржи не боится, остроту не теряет. Дед купит – правнуки своим внукам завещают.

Лезть туда с зерном, репой и картошкой с полей боярских – глупо. Да и урожай ещё не поспел. Зато грядки в аптекарском огороде вызрели. Весна ранняя, тёплая, лето жаркое, с грозами. Вот и подошла трава-мурава всякая, от душицы, до мандрагоры. Молва о таком товаре, как о первейшем ингредиенте для снадобий лекарственных, далеко шагнула за границы уезда. И понятно почему: род у Василисы был знающий, алхимии и иных способов превращения одних веществ в других не чурающийся. Да Бобровы тайные знания имели, хоть и растеряли многое... Конечно, корешки, листики из заповедных мест, чудных, непростых – спросом пользовались на порядок больше. Да где их сейчас найдёшь, места эти? Которые известны – под родами сильными, закрыты стражей, чарами запечатаны. Скучен нынче мир, до обрыдлости. Нет чудовищ жутких, силой дикой исковерканных; колдунов-чернокнижников – тоже. Погосты-кладбища не восстают. Нечисть и нежить – в сказках лишь и встречаются. Тысячу омутов осмотри – ни русалок, ни водяных. Скука... Демонология, и та пропала; забыто стало древнее искусство: хоть запризывайся – никто не придёт. Всяк с той стороны знает, даже безмозглый: только вылезь... Мигом бошку снесут, да раздерут на части для зелий всяких.

Ушла вольная магия из мира. Рерик вон, в сказаниях, первый чародей на свете, у него каждый дружинник молниями бил, огнём жёг, а нынче... Смех один – сил хватает фонарик зарядить, да камин разжечь. Нет, понятно, есть и знающие люди. Только попасть в них дорого стоит. Очень. Да и зачем? Трактор паровой, на нефти, – поле вспашет, телегу увезёт, а главное, сделает это дешевле и быстрее коня чудесного. Да и тракторов этих тыщи наклепать можно. Паровоз вон – мчит быстрее летучего корабля, без устали, только рельсы тяни.

Так вот– снарядив небольшой торговый караван, дав главе его, Спиридону, список, чего купить на ярмарке, Василиса перекрестила всех на прощание, да отправила в дорогу. Сутки туда, сутки там, ещё одни обратно. Разбойников нет, дорога сухая, ровная. Места людные. Чего опасаться? Однако имелось чего – Романа Аркадьевича. Мог он, сорвавшись с поводка, отмахнувшись от последующего скандала и головомойки, сбежать из дому. А там – после продажи товаров мужики не посмеют перечить хозяину. Все деньги ему отдадут, а он промотает, заодно добавив семье позору выходками. Но нет – обоз уж с час как уехал, а папенька и муж вёл себя спокойно. Ходил в замызганных портках домашних, растоптанных туфлях без задников да в старом халате. Никуда не рвался, коляску запрягать не велел, дескать, с визитами к соседям. Даже Штольман, успокоившись, оседлал кобылу да отправился в поля: осматривать будущий урожай. Роман Аркадьевич же решил внезапно заняться делами – проинспектировать хлев и птичий двор. И опять это не вызвало подозрения – находило на него и такое. Спустя час обеспокоенная супруга начала поиски... но удалось найти лишь халат. Хитрый боярин ещё ночью, загодя, вынес из дому приличную свою одежду да спрятал её на сеновале. А дальше – по узкой тропинке, срезая через лес и болотце, выбрался на дорогу. Переоделся в кустиках, дождался телег и отправился навстречу приключениям.

Сколь проклятий на его голову обрушила Василиса Ингваровна, как бранил дурака Штольман? То известно лишь стенам немым.

Привезли боярина домой на четвертый день. Ранним, чистым утром. Лежал он в пустой телеге тихий, благостный, недвижный, скрестя руки на груди. Лицо бледное, щёки впалые, нос восковой, заострившийся, смотрит в голубое небо. Обряжен Роман Аркадьевич в белую рубаху, длинную, будто ночную, а ноги босы.

Тут, понятно, узрев из окна такую картину, взвыла супруга бнспутного боярина дурниной, а за ней и дочки, толком ничего не поняв, так, за компанию. Петечка губу закусил – пусть такой- сякой, но отец ведь.

Штольман же улыбнулся радостно– околел, наконец-то, старый хозяин. Молодой что – глупый, никаких препон и каверз чинить не станет. Вдова – дама хозяйственная, можно сказать, с управляющим заодно, хочет всей душой хозяйство сохранить и приумножить. Радость оказалась преждевременна.

Боярин Бобров ожил, соскочил с телеги, схватил самолично (!!!) мешок, да потащил его в дом, созывая семейство...

Из лопнувшего шва текли на столешницу маленькие жёлтые кружочки. Текли и не могли остановиться. Яркие, тусклые. С чёткой чеканкой и стёршейся. Стопками стояли пачки казначейских билетов, перехваченные лентами.

–Пятьдесят тысяч золотом, – гордо и громко произнёс Роман Аркадьевич, наслаждаясь моментом.

–Откуда? – ахнули все.

А Штольман потер руки – пятая часть долга. С каждой выплаты, сделанной управляющим, кредиторы отстёгивали ему сверх жалования три процента от суммы. Понятно, он ещё и приворовывал, но аккуратно, грань не переходя.

–Платьев девочкам купим, шубу мне, Петечке всего к гимназии. Жеребца надо нашим кобылам молодого, коров десяток, маслобойню. Несушек породистых, гусей сотню... Мельницу можно поставить на ручье... Крышу перекрыть железом, окна новые... Печи тоже, – начала перечислять необходимое боярыня.

Но радостный Роман Аркадьевич,сияя, будто прожектор в тысячу свечей, с большим наслаждением свернул пальцы в кукиш, грубо и простонародно, да и показал всем, крича:

— Во!! Во!!! Вот вам всем!!!

–Собирайся, Петька, в столицу поедешь... В университет, – отец, ткнув пальцем в золото, продолжил, – Плата за пять лет. Немедля собирайся, времени нет!!!

–Не пущу сына в такую даль!!! Какой ему... – по-бабьи заголосила маменька, но тут в ней очнулась Василиса Ингваровна, боярыня знатных кровей, – А и верно... Мы проживем с божьей помощью... А Пётр магом станет – род укрепит и возвысит. Прав ты, муж мой и господин. Прав.

–Глупое решение. Столица коварна. Соблазны, пороки... – вкрадчиво начал Штольман, но был перебит.

–Не безродному псу учить хозяина... – крикнул боярин, – Да и не могу я. Клятву дал – сына выучить.

–Клятву нарушить – грех небольшой... Отпустят его... Чего во хмелю не скажешь...

–Эту? – Роман Аркадьевич продемонстрировал левое запястье.

Пару мгновений ничего не происходило,а затем прямо по коже начали проявляться чёрные линии, складываясь в цветочный орнамент.

–Последняя клятва! – ахнул управляющий.

Василиса запылала:

–Кому дал, старый дурак? Кому? Сиротами детей оставил!!! Семью бросил на погибель!!! Да лучше ты всё пропил!!! Деньги эти проклятые!! Кому поклялся, аспид?

–Ему, – мрачно и торжественно произнёс боярин, указав перстом на стену, – Предку нашему. Род от которого ведём.

Понятно, все посмотрели: на стене висел родовой герб Бобровых – на лазоревом фоне бобр с секирой в лапах.

Зажала рот Василиса Ингваровна, пожал плечами управляющий...

—Так, Петр... Руку подними... Клятву будешь давать первопредку. Повторяй за мной: Кровью Рода говорю — слово моё последнее. Клянусь выучиться в университете, силу обрести. Да на службу княжью встать. А коли не сдержу сего — смерть приму лютую.

Петька послушно повторил, чувствуя себя немного глупо. Все смотрели на него, а он вдруг взвизгнул, словно девчонка: огнём запястье резануло. Выжигало сейчас по коже узор из стеблей, листьев и бутонов. Угольно-чёрные линии росли на глазах. Больно — страсть, но Петечка терпел, хоть и хотелось орать благим матом.

— Вы все сумасшедшие, — потрясённо произнёс Штольман, смотря, как семейство Бобровых сгрудилось вокруг стонущего сына и брата, — Умственно больные!! Зачем? Для чего?

—Не понять курице, навоз гребущей, орла, над облаками летающего!! — всегда ласковая, вежливая с ним Василиса внезапно вызверилась, — Собаке безродной — не понять крови древней, чести её и силы!! Поди прочь, иначе велю палками отходить!! Ступай и на глаза не попадайся, пока не прикажу!

Управляющий потрясённо моргнул — на миг его обуяло видение, морок: зала, маленькая захламлённая, стала большой. В центре её тянулся длинный стол, уставленный золотой и серебряной посудой. Лежала рыба, свиные и оленьи туши, жареные целиком, гуси, лебеди, утки, кабаны...

Василиса Ингваровна, молодая, холодная, в богато расшитом древнем платье, в соболях, жемчуге, — держала в руках тяжёлый ковш. А к ней шли воины — в кольчугах, при оружии. Первым — могучий седой старик, за ним юноша.

Предводитель приложился к ковшу, обернулся, смеясь — с трудом, но черты Романа Аркадьевича в его лице можно было разобрать. Второй отпил — вылитый Петька.

—Крепкий мёд!!! Славный!!! Хорошего сына мне родила, боярыня!!! Трёх сильных врагов сразил, впервые кровь попробовал — ай, героем вырастет!!!! Благодари, дружина, братья мои, — хозяйку.

Тут же поднялся крик, хвалебные возгласы: каждый подходил, делал глоток, да кидал под ноги Василисе дар. Гривну, венец, кинжал богатый, золотой кубок, браслет. Росла гора — воины садились за стол. Рвали мясо зубами, резали ножами, разбивали о дерево мозговые кости. Седой боярин глядел на это и улыбался, шепча наследнику: — Корми дружину, люби крепче жены, сын мой, и тогда весь мир будет принадлежать Бобру!

Борис Иванович затряс головой: пропали кровожадные, весёлые воины, стол пиршественный, древний воитель с сыном... Вон, среди пыльных вещей, квохчет над первенцем Василиса Ингваровна; Роман Аркадьевич, пользуясь суматохой, открыл уже шкафчик да накапал в лафитничек наливки... Бывает ведь — поблазнится!!! А с другой стороны — шут знает эти роды, тянущиеся из глубин тёмных веков, когда и писать-то толком не умели. Ну их!!

Штольман благоразумно вышел тихонько, пообещав себе отыграться за унижение потом, при случае.

Разговевшись, дождавшись, когда страсти утихнут, боярин Бобров начал свой рассказ.

Доехав до Егорьевска, шалый от свободы Роман Аркадьевич сменил тряскую телегу на наемный шарабан с кучером. Цены взлетели охнуть — ярмарка, народу страсть... Толпы. Отдав пятьдесят копеек за пять минут езды, он с шиком (как ему казалось) домчал до третьеразрядной гостиницы. Там, к счастью, на чердаке, нашёлся пустой номер. Шкаф, кровать, тумбочка, ковёр на стене с лебедями и комплект из клопов с тараканами. Людей своих он заселил на сеновале, пустом по-летнему времени. Чему мужики были очень рады — каждый из них ожидал скорой пакости от шебутного господина.

Сам Бобров остался в номере — шляться с пустым карманом смысла нет, надобно ждать окончания торговли. Время тянулось мучительно долго... Роман Аркадьевич стоически терпел, ни единым движением мускулов не показывая страданий. Наконец, услыхав с улицы знакомые голоса, он быстро привёл себя в порядок, торопливо сбежал по лестнице и, остановившись на мгновение для напущения важного вида, величаво вышел на улицу.

— Запорю, сволочи!!! На кол посажу!! — грозил он своим холопам.

Те ползали в пыли, стеная, дескать, торговлишка плоха, товар худ, всяк норовит оплатить через банк, на родовой счёт, а наказание они примут смиренно, как положено.

Но внутри боярина горел огонь,терзавший душу. Чувствовал он — врут, бородатые сволочи. Лгут господину. Таскал он Спирьку за волосья по земле, пинал его в бок сапогом. И добился своего — рыдая, тот отдал утаённое: толстую пачку ассигнаций.

Радостно вскрикнул Роман Аркадьевич,но тут же горестно застонал: одна мелочь, ветхие, рваные купюры. Быстренько, умело перечитав, он только плюнул: ерунда на пару дней, жалкая тыща. Но что делать? Клок, хоть и мал, да всё одно — прогулять можно. Пнув напоследок Спиридона, чтоб щучий сын знал своё место, боярин поспешил утолить свою жажду: телесную и духовную.

Прокричав горестные жалобы вслед господину, Спиридон спокойно встал.

—Боярин-то дурак дураком, — смело сказал он своим товарищам. Загодя, еще торгуя, он разделил выручку на две неравные части: почти шесть тысяч уйдёт боярыне, настоящей хозяйке, а этому хлюсту и одной хватит. Толку от него, как от козла. Вонь только.

Меж тем, не ведающий, как его словесно «обожают» собственные холопы, боярин Бобров спешил к цели: на другую сторону раскинувшихся вокруг торговых рядов и павильонов. Туда, где кучей сгрудились дешёвые кабаки. Туда, где на сутки–двое он обретет верных друзей, фальшиво славящих его ум, богатство, щедрость. Там он получит то, чего не имеет дома: восхищение, уважение, почести. И пусть они будут краткий миг, пока полон карман — лучше так, чем вежливое привычное презрение. Всё ж, как ни говори, Роман Аркадьевич человеком был не глупым и понимал отчётливо своё положение, оттого и падал вниз по спирали, зная, что изменить это он не в силах.

Пробегая торопливо мимо роскошного отеля«Англетер», боярин остановился. Нет, туда соваться с его капиталом — бессмысленно. Один вечерок скромно посидеть в ресторации — и то, может, не хватить. Причина иная. Перст судьбы, как понимал сейчас Роман Аркадьевич.

На летней веранде ресторана шла игра. В карты, на деньги. Абсолютно незаконная, запрещённая властью духовной и светской. Но никто не звал городовых, не писал донос в консисторию... Видимо, перевелись ныне дураки честные и законопослушные. Вон, навстречу идёт патруль полицейский, шинели белые, галифе синие, ремни с револьверами, с шашками, сапоги блестят. Ни один голову не повернул на азартные крики, будто оглохли. А всё почему? Шлёпает картами по столу егорьевский обер-полицмейстер, а в паре с ним — епископ Единой Вселенской церкви Христовой, Кристобаль Хозе Хунта. Отец Кристобаль, сосланный в далёкую вараарскую епархию из самого Ватикана... За неведомые прегрешения.

Ноги сами свернули к лесенке,подошли к столу, и, плывя в будто тумане, боярин Бобров оказался внезапно для себя подле игроков.

— Нет в жизни фарта, — с мягким акцентом произнёс епископ, да швырнул в раздражении карты, — Карррамба!! Мерррде... Я пуст, словно церковная казна..

—Ничего, отче... нанесут золотишко прихожане. Ярмарка, небось, — утешил его противник.

Ругаясь и богохульствуя, тот, потемнев смуглым лицом, лишь махнул рукой удаляясь.

Главный же за столом — засмеялся довольно. В нём Роман Аркадьевич узнал купца Калашникова, первейшего богатея державы, естественно из неблагородных. Миллионщика, филантропа, мецената, содержателя школ, приютов, музеев и галерей. А ещё — заводов, фабрик, где, по слухам, работяги трудились по шестнадцать часов в сутки, получая жалование бонами, отоварить которые можно только в заводских лавках. Штрафы, долги — многие династии уже образовали, где внуки гасили проценты взятых дедами займов. Но то всё слухи, из пасквилей продажных писак, подзуженных конкурентами. Сколь полицейский департамент ни начинал, вздыхая, проверок — никогда наветы не подтверждались.

А Трифон Михайлович, угостив в отдельном кабинете «Метрополя» комиссию, отсыпав золотишка, с чистым сердцем подавал в суд на доносчиков, разоряя их в ноль. Ну или от скуки, желая забавы, скупал газету, а там бил тростью главного редактора, хлестал арапником журналиста- правдоискателя...

Рядышком с Калашниковым сидел Прохор Громов, тоже купец, но из новых, из скоробогачей, поднявшихся на биржевой игре и тёмных делишках. Сам уже миллионер, а пресмыкался и унижался пред компаньоном ровно лакей. Звал себя Прошкой, Трифона Михайловича — отцом родным, благодетелем и заступником.

Калашников — в широкой косоворотке, белой, в красный горох, пояс с кистями алый, в штанах синих, пузырями, в сапогах до колен, голенища гармошкой, со скрипом, стрижен под горшок, борода лопатой, смазана маслом лампадным. Громов — в льняном костюме, с цепочкой часовой, при галстуке с зажимом, брит наголо, только усики тонкие, подкручны вверх, на голове соломенная шляпа, на ногах — летние штиблеты с пуговками, с суконным верхом. Балуется тросточкой, крутит в руках, вместо рукояти у ней обнаженная дама, изогнувшаяся бесстыдно.

Шла игра весело — вон, уж шесть пустых бутылок из-под шампанского под столом, на столешнице — бокалы. Тонконогие, узкогорлые. Торчат из них сигарные окурки; в иные, свернув купюры в тугую трубку, напихан выигрыш.

—Счастлив был лицезреть, господа, — встал следом за епископом полицейский, — Честь имею.

Щёлкнул каблуками, звякнул шпорами да удалился.

—Скучно, Прошка... Мало прокутили, да и карта шла... вон, как попа раздели, поди побежал черт в рясе, проклятья нам слать? А?

—Ой, верно, благодетель мой, верно. Остёр ум ваш, от бога дан, не иначе... — захихикал Громов, — А вот господин у стола — может, он желает развлечений?

—А кто это у нас? — пьяно взревел Калашников, — Ааааа... это прощелыга... Бобров, боярин... у него дыра в кармане, да вши, разве что в волосьях...

—Да я... — вскипел Роман Аркадьевич белой яростью.

По всем законам— мог он сейчас за оскорбление убить простолюдина, слова б никто не сказал. А в реальности — только раздуться, как жаба, от бессилия.

—Тыщу на кон ставь и играй, а нет — вон иди, — вальяжно развалился на стуле Прохор.

—Играю, — победно крикнул боярин, шлёпая деньгами.

—Торопишься, Прошка, бежишь вперёд всех лошадей запрягать. Нешто обождать не мог, я б супротивнику нашему объяснил: золотом взнос, а не ассигнациями, — Трифон Михайлович брезгливо протыкал пальцем драную, засаленную трешку, — А теперь играть придётся, купеческое слово твёрже стали.

—Ваша правда, отец родной, от скудоумия сие, от торопливости. Секли мало в детстве, пороли без рвения... — повесил голову Громов.

Почему-то боярину Боброву казалось, что сейчас над ним издеваются, смеются, унижая древний род... Однако сделать ничего он не мог.

—Четвёртого нам надо, — закончив виниться, встал молодой купец, — А вон, господин в шляпе, кофий пьёт... Половой!!! Эй, человек!!!

Разбитной малый,выслушав приказ, тотчас побежал выполнять. Почтительно согнувшись, он прошептал нечто на ухо господину, одиноко сидящему за столом. Тот кивнул, соглашаясь.

—Тысяча золотом, — хрипло подсказал своему напарнику Роман Аркадьевич.

Из замшевого мешочка высыпалось двадцать увесистых кругляшей. Папские флорины, каждый по пять червонцев.

—Ого... Славно!!! — расхохотался Калашников, с треском разорвав упаковку новой колоды.

Боярин Бобров утро встретил в смятении... Небывалое случилось: сейчас перед ним высилась куча золотых монет, ассигнации россыпью и в банковских лентах. Поверх них — небрежно брошены пара векселей. Калашников проигрался вчистую, опустошив кошелёк. Всю ночь игроки качались на качелях, спуская выигрыш до нуля и вновь отыгрывая. По полу катались десятки пустых бутылок, валялись пробки, окурки, хрустело битое стекло. За столами дремали зрители, те, у кого уже не хватило сил стоять вокруг. Ночью официанты даже не присели, наоборот, пришлось звать подмогу из других заведений. Шампанское, вино — брали дюжинами; ящики, закупленные на неделю ярмарки, кончились перед рассветом. Дорогие напитки, по пять сотен за бутылку, пили, словно гусары или бедняки, прямо из горлышка. Толпа собралась такая, что десяток-другой зрителей помяли; несколько господ, упившись, упали с террасы, сломав кто ногу, кто руку. Одному нос и ухо отгрызла сбежавшая от раззявы-торговца свинья, привлечённая запахом вкусной рвоты. От хмеля преступница сбечь не смогла и уснула рядом с жертвой. Хохочущий купец приказал её зарезать, ободрать и зажарить целиком, да раздать всем присутствующим. Увечному бедолаге же, жующему свинину, сунул пачку денег — на лечение. Новое отрастить у целителей.

—Ну что, Прошка, что прогуляли? — завершив игру, спросил Калашников.

—На круг выходит, благодетель, четверть миллиона...

—Мало... Ещё столь же осталось... Едем в банк, деньги берём, в баню, а потом с цыганами на пароход!!!

—Отец родной, какой пароход? Тут реки отродясь не было...

—Желаю тогда твердо: пруд и корабль!!!

—Будет всё, будет!!! Сейчас в баньку, поспать, а там решим...

— Благодарю за игру, боярин... — качнулась шляпа, — Однако... Что с деньгами делать? Сумма вкусная... Глупо её делить... Может, карты раскинем? На масть и звание? Двадцать пять на брата — не то ни сё. Погулять — много, купить стоящее — мало.

После, одумавшись, Роман Аркадьевич с удивлением обнаружит, что совершенно не помнит лица того, с кем просидел рядом всю ночь. Да даже, как выглядел господин этот — тоже. Запомнилась шляпа, перо, что-то тёмное из одежды да медный перстень на пальце. А сейчас боярин Бобров, осоловев от выпивки, отчаянно зевая, махнул рукой, отвергнув синицу в погоне за журавлём.

Тут же принесли новую колоду,дав желающим убедиться в целостности печатей. Смотря, как соперник ловко мешает её, как лентами карты перелетают из одной руки в другую, Роман Аркадьевич внезапно подумал, что такой мастер легко подсунул бы себе нужное.

Подкинули монетку, жребием решая, кому первому выбирать.

—Дама пик, — прохрипел боярин.

—А я — туза бубнового.

Зажмурившись,Бобров перевернул верхнюю карту с колоды... Грянула тишина... А затем: смех, вопли, ор; кто-то дышал сивухой в лицо, целовал слюнявыми губами, хлопал по спине. Романа Аркадьевича начали качать, подкидывая в воздух. В сжатом, мокром от пота кулаке он крепко держал пиковую даму.

Незнакомец же перевернул свою: крестовая шестёрка. Не удивившись этому, он тихо, по-английски удалился. Если б кому-то взбрело в голову последить за ним, то долго б это не продлилось: отойдя чуть от ресторации, господин этот свернул в закуток меж двух глухих стен амбаров. Дальнейший путь там преграждал третий. Тупик этот егорьевцы и гости города использовали для отправления нужды либо распития бутылочки. Так что манёвр человека в шляпе удивления б не вызвал: всю ночь хлестал винище, вот и подперло. Однако, спустя минуту-другую, полчаса, час — никто обратно не вышел. Странный господин растворился, будто его и не было.

Роман Аркадьевич же, выпросив у прислуги наволочку, сложил в неё весь капитал, да припустил бегом в гостиницу, пока весть о небывалом выигрыше не достигла ушей ворья. План его был прост: отдохнуть пару часиков да устроить загул, после которого летоисчисление Егорьевска будет делиться на две части: до и после. В мечтах боярин Бобров въезжал в свою усадьбу на автомобиле, с четверкой рысаков, привязанных позади. С шубами, тканью, актёрами для домашнего театра, новой мебелью, с кальяном, люстрами, витражами в окна... Сладостные мечтания так его переполнили, что, едва заперев дверь на все замки и засовы, он упал на кровать, тут же уснув.

Сон Романа Аркадьевича.

Вокруг лес, тёмный, страшный. Дубы толстенные, в три обхвата, тропа меж корней бежит, вихляется, обтекая великанов. Боярин Бобров идёт по ней, идёт, идёт, а конца нет. Лес мёртвый: ни птицы, ни зверя, даже комаров нет. Ветер кроны не трогает, не скрипнет ветвью. Но чу, вон, просветы видны, вроде поля, а может, луга. Заторопился Роман Аркадьевич, прочь бежит из странного, страшного леса. К свету, к солнышку.

Поляна огроменная: в длину верста, вширь — конца-края нет. Туман мешает узреть. И над головой висит пологом, кажется — руку протяни и достанешь. Делать нечего — вперёд по тропинке. Пней вокруг — уйма, все, словно карандаши заточены. Торчат остриями в небо.

—Чудно сие, зело борзо чудно, — сам того не желая, бормочет боярин тарабарщину.

А тропа прямо ведёт… к обрыву. Высота!!! Ох, под ноги глянешь — голова кружится, в пятки неприятно колет. Внизу вода тёмная, кипит, крутит бешено течением, моет берег. Туман над ней клочьями, той стороны не видать… Красиво… Шепчет что-то внутри подленькое, просит шаг сделать вперёд. Уговаривает. Плюнул боярин вниз, да от края прочь, пока бес не уговорил…

— Верно, Роман, поступил. Успел… Смородина-река суровая, враз разум и душу унесёт… догнать не успеешь, — рыкнуло за спиной.

Боярин обернулся. Напротив сидел, опершись на хвост седой бобр. Огромный, высотой с человека.

—Измельчал род мой, выродился. Гниль внутри, а снаружи… тоже, — вздохнул он.

—Ты кто? Морок? Вино, наверное, поддельное… Сивухи плеснули.

—Первопредок я ваш, — звериная пасть распахнулась, открыв чудовищные, тёмные резцы.— Али не признал?

От рева с глаз Романа Аркадьевича спала пелена… Не поляна это — кладбище: куда ни глянь, костяки звериные валяются. Бобровые. Одни — с собаку крупную, другие — с хорошую корову. По берегу тянется широкая дорога, в лес, как шоссе, земля в камень утоптана. А с берега, прямо в воду — плотина идёт. Цельные дубы торчат из неё, камни, глина. Начало есть, конца нет, исчезает в тумане.

—Захирел род Бобра… сгинул почти. Не кровь в тебе моя… так, слякоть… Одна надежда — на Петьку. Славный воин он, много ему отмерено. Черепов вражьих — дай волю, до неба гору сложит. Вот тебе, потомок, приказ мой — в мага его выучишь. В боевого, чтоб горы колол, огонь с небес спускал. В пепел города чужие, терема в прах… А тех, кто не покорится — на кол. Головы прочь. Секи непокорных, правь склонившимися. На том стоит род Бобра. На том величие его…

—Петька? Воин? Аххахахах, — нашёлся в хохоте боярин.

—Ряд у нас с твоим пращуром был: кровь смешали, стали братьями. Сила ваша мне шла, а моя вам… Истинно, реку быть тому. Злато, что игрой взято — недостойно воина. А платой за науку — сойдёт. Или ты иное замыслил?

—Ишь ты, на чужой каравай пасть открыл. Так вот — ничегошеньки сынуле не отдам. Все пропью. Пусть и он неудачником станет!

Удар хвоста сбил Боброва с ног; взвизгнув от боли, он почувствовал, как голову сдавили зубы зверя. Из пасти его пахло совсем не опилками: кровью, гнилой плотью из могил неглубоких, ратных, дымом горящих сёл, полей, мясом, обуглившимся до угля. Дерьмом из распоротых кишок, рвотой.

—Клянись, потомок, иначе тут останешься… Навеки. Скину тебя в реку, она сама суд свершит.

Ничего не оставалось, как произнести требуемое. Сон ведь… Ерунда…

Именно с этими мыслями Роман Аркадьевич и проснулся. Увиденному он совершенно не удивился, даже значения не придал. Бывало и хуже: как-то, загуляв на пару недель, он после запоя, на второй день, увидел зелененьких чертей. Забавных, весёлых, а главное, до того разумных, что диву даёшься. Они и на скрипке играли, и пели, и плясали. А с ними и боярин начал. Потом, понятно, доктора вызвали — рогатые приятели пропали… А тут, подумаешь, бобр. Нет, сейчас в кабак, похмеляться, жахнуть водочки для куража и… Что «и», Роман Аркадьевич додумать не успел, завизжав от боли в руке, не хуже ночного поросёнка под ножом. От запястья на коже тянулись до локтя узоры чернотой… Дойдут до сердца — смерть лютая. Постанывая, ругаясь, боярин плюнул на кутеж — жизнь, хоть паршивая, да своя. Хочется её прожить до конца, а не тут околеть, на золоте, среди клопов да тараканов.

А дальше просто: свистнув мужиков, купив им двустволки, патроны, боярин двинулся осторожно домой, в родные пенаты.

Стук колёс, раскачивание вагона, набитый пирожками живот — сморили Петьку. Он и сам не заметил, как начал клевать носом и тихонько похрапывать. За окном мелькали деревья, редкие поля и деревни. Вздрогнув довольно сильно, Бобров-младший от этого проснулся. Зевая, разминая затекшую от неудобного сидения спину, он решил лечь, но в этот момент за двойным стеклом замелькали домишки, рельсы раздвоились, растроились, начали делиться, отбегая в стороны. Вокруг стало много вагонов, простых, пассажирских и грузовых, со всяким добром. Скорость упала до быстрого шага; мимо, дыша паром, проскочил маленький паровозик, за ним на дрезине, качая рычаг, проехали рабочие в форменных тужурках.
— Очевидно, станция, — подумалось Петечке, и он не ошибся.

Остановка эта подарила ему попутчика. Едва состав остановился, как в дверь купе деликатно постучали и голосом проводника поинтересовались, не спит ли господин студент. А после ответа, что нет, дверь открылась, пропуская юношу и вертлявого носильщика с багажом.
— Иностранец, — тут же решил Бобров.
Было в лице незнакомца нечто иное, чуждое, да и студенческая форма сидела иначе.
— Рихард фон Крашштайн, — представился вошедший.
— Петр Романович Бобров. Боярин, — ответил Петька.
Ещё пара минут ушла на необходимые ритуальные фразы, предписанные этикетом, — пустые и бессмысленные.

Рихард и правда оказался иностранцем, но только по происхождению предков. Семья их вот уже полтора века жила на Руси, верно служа князю. Понятно, корней выходцы из Неметчины не теряли, родной язык не забывали, детей называли соответственно. А так... И не отличишь с первого взгляда, если не присматриваться. Волосы тёмные, длиною приличествующей, лицо узкое, чуть вытянутое, худое, бледное; глаза серые, водянистые. Кожа гладкая, без оспин и прыщей. И фигура развита, но не чрезмерно: плечи широки, но в меру. Видно, что молодой аристократ не чурался физических усилий, но опять-таки приличных его статусу. Скорее всего: шпага, лук, вольтижировка, может, и охота.
Оба недоросля сейчас молча осматривали друг друга, гадая, наверное, что выйдет в будущем от такого знакомства: крепкая дружба до смерти, заклятая вражда, а может, простое равнодушие с сухими кивками при редких встречах.

Паровоз меж тем дал гудок, дёрнулись вагоны. В коридоре, за тонкими стенками, началась некая возня... Кто-то сопел, пыхтел, пихался.
— Куда лезешь, шпанина?
— Сам шпанина!!! А ну, папаша, не толкай, а то так толкну, враз здоровье потеряешь!!
— Сейчас свистеть буду и караул кричать!!! Вагон-то княжий, для студентов, магов.

— Глаза разуй, оне я и есть!!!
— Врёшь, собака! Студентики они, малохольные, тихие, будто мешком ударенные. Молодые, опять... А ты, варнак, на себя посмотри. Щетина как у кабана!
— Так, что за шум, что происходит? — за дверью неприятно заскрипел господин Аксель, тоже услышавший перебранку.
— Вот, ваше благородие, нарушителя поймал. На ходу заскочил, пока двери закрывал.
— Ничё не нарушитель. Студент я. Яшка Холмов. Вот бляха о том имеется.
— Украл, поди, сволочь? — возмутился проводник.
— За такие слова, обидные, папаша, могу и зуб выбить.

Да... есть такой в списке. Яков Иванович Холмов. Сорока лет... Хм... В моей практике такой возраст попадается впервые... Случай не редкий... Но... Хм... однако, «юноша»... Вы же должны были сесть к нам в Слюдянке, через два часа?
— Дык... там это... На вокзале игра... три стакана и шарик. Угадаешь — десятка рублёв твоя. Не угадал — пять рублей отдай.
— Понятно... проигрались, сударь студент, и решили сбежать от долгов?
— Наоборот... Кажный раз выигрывал. Оне ж там мухлюют. Катала чутка колдует. Шарики к донышку прилепляет... В каком нужно — отлепит. А я от бабки дар имею — наскрозь вижу. Хрен меня... того. Ну и те, понятно, народ вокруг, пришлось отдать, а опосля меня, значит, того, хотели грабануть. Ну я им бока намял, носы сломал и утек без вещей почти. Да там смекнул — ждать они меня станут. Разболтал в кабаке сдуру, куда да как. Подумалось — не простят, перо в бок загонят, прям у вагона. Ну и нанял бричку, да рванул сюды. Еле поспел...
— Да... Впрочем, теперь вся ваша прежняя жизнь осталась в прошлом... Так как нарушений в посадке раньше времени нет, а посему, господин Холмов, можете располагаться. Проводник, найдите ему место.
— Слушаюсь, ваше благородие...
— А что, папаша, водка у вас тут есть? — дождавшись ухода Цезаря Евграфовича, поинтересовался громко Яшка.
— Не держим. Пива могу принесть. За дополнительную оплату.
— Тащи, — студент Холмов засунул голову в петечкино купе и крикнул в коридор, — На троих!

Естественно, по закону подлости, никуда шальной и решительный Яшка попасть не мог, только к Петьке. Сразу, с одного вида его стало понятно: кончилось спокойствие. И теперь целых двое суток придется терпеть нового товарища.

Он действительно оказался взрослым. Невысокий мужичок с короткой бородкой, черными волосами, подстриженными по непонятной моде: слишком коротко для простонародья и аристократии. Лицо круглое, доброе, кожа смуглая от природы да загара, кое-где на ней тёмные точки, глаза узкие, прищурены, кошачьи. Сам Яшка сбит плотно, плечи широки, руки грубы: с детства не чурался тяжёлого труда. И одет соответственно: горохового цвета косоворотка, на голове картуз, сдвинутый на затылок, портки синие в полоску да сапоги на ногах. Новый пассажир принес с собой запахи своего мира: дым, пот человеческий и лошадиный, навоз, дёготь, чеснок.
Кинув картуз на крючок, почесал непокорные вихры, торчащие в стороны, несмотря на масло, Яшка с любопытством осмотрелся. Весь багаж его состоял из чемодана да солдатского щаплечного мешка. Чемодан простой, фанерный, крашеный в коричневый цвет, для надёжности крест-накрест перехваченный цепочкой, защелкнутой на висячий замок. Мешок же — обычный, выгоревший, в заплатах. Закинув всё на багажную полку, Холмов невежливо пролез к окну, отодвинув Рихарда.
И Петька, и фон Крашштайн хотели возмутиться, но, увидев, с какой детской радостью и непосредственностью их грубый попутчик смотрит в окно, позабыв обо всем, переглянулись и решили простить его.
— Вот-с и пиво ваше-с, господа. Пятнадцать рублей с вас... — неслышно открыв дверь, проводник поставил три кружки на стол.
— Чё дорого? Папаша, окстись, оно везде пятачок стоит, ну может гривенник!! – удивился Яшка.
— То обычное-с, а это княжье.
— Дак и мы вроде не князья... — пробурчал Холмов, — На уж... В другой раз, папаша, за такое нос бы тебе разбил... Хорошо, при деньгах, обул раззяв на две сотни рваных...

Отсчитав потребное, он, дождавшись, когда в купе останутся лишь трое, пошарил в голенище сапога, достав оттуда плоскую бутылочку водки.
Папа Петечки называл такие «мерзавчиками». С хрустом свернув пробку, Яшка булькнул немного в одну кружку, затем в другую, а остатки вылил в третью.
— Хватай пиво, мелюзга, знакомиться будем! — пустую бутылку он выкинул наружу, открыв безбоязненно окно.
Юноши опять переглянулись, причём Рихард скорчил едва заметную гримасу, непонятную... Пожав плечами, вспомнив, что уже взрослый, Петька храбро пригубил содержимое. И оно чуть не вышло обратно, величайшим усилием воли протолкнутое в желудок. Горько, невкусно, противно!
Фон Крашштайн сделал глоток из вежливости.
Потом пришлось пожимать руку, называться... Словно мужики в кабаке — грубо попирая нормы этикета.
Ну... Как бы считалось уставом университета, что все учащиеся в нём — равны... Понятно, что какой-нибудь Собакин из Ростова и дышать боялся рядом с Романовым из Москвы, однако тот и другой дворяне, а значит, воспитаны более-менее одинаково, и инстинктивно не сделают ошибок.
Конечно, и из подлого сословия на учёбу попадали уникумы, самородки. Но те к барам не лезли, обладая присущим с детства чувством ранга. И хоть звание мага возносило такую белую ворону в верхний слой знати, своими в том кругу становились разве что их правнуки, да и то могли услышать упрёк в низкородном происхождении.
Словом, Яшка был странен — не боялся их совершенно, вёл себя на равных и даже!! пытался командовать.
Ничуть не удивившись тому, что барчуки не стали пить пиво, он выхлебал своё.
— Брюхо урчит... Жрать просит, — спустя полчаса, устав пялиться в пейзажи за окном, громко сказал Холмов.
От слов он сразу же приступил к делу, достав мешок. Из его недр на стол высыпалась груда провизии: кольца колбасы, каравай хлеба, варёная курица в пергаментной бумаге, зелёный лук, соль, яблоки, репа, огурцы, помидоры, яйца.
— Налетай!! — коротко предложил Яшка и сам подал пример, отрезав ломоть хлеба.
Честно сказать, молодой организм Петьки, подстёгнутый волнениями, давно переварил пирожки и тоже требовал еды. Однако идти в одиночку в вагон-ресторан Петечка Бобров стеснялся, а тем более сейчас, когда он узнал цены оттуда, то и совсем не решался. Денежек ему выдали в обрез, сообразно далёким по времени родительским воспоминаниям.
— Не робей, мне столь не сожрать, пропадёт!!!
Решившись, Бобров ухватил кусок колбасы и горбушку серого хлеба. Оказалось, очень вкусно!!! И сало тоже, хоть и жгло ядрёным чесноком. А курица развалилась так, что таяла во рту.
Рихард немного поклевал для вида, впрочем, Яшка, похоже, даже не заметил сего.

Слюдянка оказалась станцией крупной, с каменным вокзалом и толпами народа. Мужики и бабы с заплечными коробами сновали вдоль вагонов, мельтешили туда-сюда. Зачем? Петька узнал быстро: Холмов, понаблюдав из-за занавески, оценил обстановку.
— Вроде тихо... Нет «дружков» моих. — сказавши это, он храбро открыл окно, призывно свистнул.
Тут же ему снизу сунули несколько бутылок, а в ответ получили деньги.
— Накажут ведь? — испугался Петька.
— Ничо, мы тихо, безобразиев учинять не станем. Да и вон... Зря штоль пишут... Не мы первые, знать...

Как Бобров при осмотре купе пропустил кармашек с памятками студентам? Бог только знает... Однако небольшой лист бумаги довольно серьёзно поколебал его мироустройство. По мыслям Петечки, будущие маги, как сливки общества, вести себя должны соответственно, а обучаясь — все силы класть на это, чтоб достойно служить державе либо роду своему.
А в бумаге судари студентов просили вести себя по возможности тише, песен не петь, стёкол не бить, афедроны голые проезжающим по соседней ветке в окна не казать, нужды естественные справлять в клозете, вагоны не громить, не поджигать, провизию у лотошников, взявши через окно, оплачивать... Ну и много всего ещё, будто везли тут сейчас не будущих верных сынов отечества, а буйных каторжан, преступников, подонков общества.
Мысль эта так захватила юношу, разбив в дребезги картину, нарисованную в мечтах, что Петька выпал из разговора...
Очнулся он от хохота. В купе народа прибавилось, сидеть стало тесно. Видать, на шум и запах пришли соседи. Даже проводник стоял в коридоре, у приоткрытой двери.
— ...как цапнет меня за палец!!! Ну я ей по морде — хрясь!! Так, слегка, конституция у ней больно хлипка. Озлился, понятно... Давлю ей на челюсти, чтоб пасть разжать, а сам тем временем бутылёк готовлю. В нём у меня зелье. Сам придумал — травки, голубиный и заячий помёт на спирту. Да как на грех, дернулась она... И я ей в нутро вместо двух ложек десяток залил. Ну, понятно, полилось из неё со всех щелей. На пол, на меня, даж стены забрызгала. Зато сразу ожила, лаять начала, зубами щёлкать, а когтищами — морду разодрать так и наровит. Ну я не стерпел: снаружи всего облили, да и изнутри выходит. Ну и загнул в ответ, минут пять обкладывал... Кобель аж ейный за дверями скрестись начал!
— Дак ты кого лечил, собаку? А, Яшка??
— Собаку? Собака животное с понятием, завсегда чует, когда ей помогают... а тут лярва наша, барыня... Супруга генерала Кобелева, предводителя дворянства уездного.
Грохнул дружный хохот, кто-то даже упал, держась за живот, не в силах сидеть.
— Дальше что?
— Стерьва эта, Кобелиха, в обморок. Потом отошла, визжать начала, ровно свинья. Меня под микитки, да на конюшню. Всыпали двадцать плетей. Пороли в полсилы — жалели. Барыня у всех крови попила... Да и я человек не последний дома: со мной и земля родит, и скотина здоровая, а какая захворает — мигом на ноги ставлю.
Ну генерал потом ручкой приложил, кровь из носу пустил. Трясёт меня за шкирку, ногами топочет... Лярва его из окошка смотрит.
Мотыляет он меня, а сам шепчет: дескать, ох ты, Яшка, меня и порадовал... Я, говорит, значит, боевой генерал, двадцать кампаний провёл, пять раз в первой шеренге солдат вёл на штурм, три раза коней под мной убивали... Ранен был во всё тело... А боюсь её до дрожи — как начнёт орать, хочется на войну бежать. Я б ей и четверти того, что ты сказал — произнести бы не посмел.
Ну, дал ещё в рыло, сунул тыщу в карман, да и отпустил с богом. Тока эта тварь меня не простила... Уж меня хотели в суд тащить, а там каторга... Да я успел забежать к магу нашенскому, Порфирию Игнатычу. Оне меня давно обхаживали, учиться хотели отправить... Да я не согласен был... А тут прижало... пришлось прошение писать. Он штемпелем стукнул, печаткой приложил. Всё... Сунули вольную птаху в клетку. Зато потом, полицмейстеру фигу под нос сунул, он аж побелел, заскакал, рот разевает, а сказать ничего не может. И барыня рядом — визжит. Дескать, вяжите злодея. Меня, значит. Ну я и ей — кукиш и матерно ещё. Как её тама удар не хватил? До сих пор гадаю!!!
Часов в десять погасили свет, пришёл с обходом господин Аксель, разогнав всех по своим местам.

---