О чём молчишь, русалочка?

Вечерело. В окошко струился молочной теплоты воздух. Большие старые настенные часы с резьбой, золочением и фигурными стрелками, совсем не подходящие к простому интерьеру Надеждиной гостиной, громко отсчитывали время. Увесистый блестящий маятник мотался из стороны в сторону, отполированные гирьки на цепях медленно ползли одна вверх, другая вниз. На столе в графине — домашнее «вино» из прошлогоднего подгулявшего варенья и скромная закуска: тонкие пластики копчёной колбасы, нарезанные фрукты, сыр.

Ужин с Надеждой делила Анфиса Любомирова. Нечасто ей доводилось так вот расслабиться, только когда деспотичный (придурочный, по утверждению Надежды) Анфисин муж уезжал то к родственникам, то на рыбалку, то куда ещё. Надежда говорила, что поездки Макара — не просто поездки, но Анфиса только махала рукой: «Да пусть себе триста баб заведёт по всей стране и ездит по ним весь год».

Надежда понимала соседку, но сама только и мечтала о том, чтобы её Боря вернулся домой. Правда, из дома он «официально» не уходил, просто устроился водителем в город с графиком месяц на месяц, отработал осень, зиму, весну, график стал меняться, выходные сократились, а теперь совсем приезжать перестал. Надежда не сомневалась, что он нашёл себе кого-то в городе, а о доме и не вспоминает. Деньги, правда, шлёт на карту раз в две недели. Да много ли надо ей одной? Вот и копится сумма неизвестно для чего, а жизнь проходит в ожидании чуда.

— Что делают наши мужики, черти, что делают, — горько вздохнула Надежда и глотнула из стакана. — Бросить бы этих козлов, а, Анфиска? Одна я не решусь, не решусь. Да тебе и проще: дом-то твой, а что нажили — пусть половину берёт и на все четыре валит.

Анфиса подпирала щёку ладонью и завороженно смотрела, как красная секундная стрелка нарезает по циферблату новый круг.

— Сказать-то легко, Надька, — неуверенно ответила она, — а сыну отцовское воспитание нужно.

— Вот и пусть воспитывает издалека, и не обязательно тебе с ним жить и всё это терпеть. Да и что за воспитание, когда одни побои? Ладно, дать по заднице — дело нужное, если есть за что, но не так же!

— Димку Макар пальцем не трогает, — заступилась Анфиса испуганно.

— Того краше — будет пацан расти и думать, что это нормально, когда свою бабу лупят.

— Да разве бросишь такого? — развела руками Анфиса. — Он с обиды и дом спалит, и меня прирежет.

— Так посадят его тогда. Нет, ты просто шаг сделать боишься.

— Ага, его посадят, а дом сразу из пепла подымется и я воскресну, да? А ты, можно подумать, шаг сделать не боишься.

Надежда тоскливо глянула за окно. Раньше Боря был нормальным, а теперь даже сообщения отвечает «да, нет», звонки почти всегда сбрасывает. Неужели у шофёра столько работы, что жене позвонить некогда? Сказал бы честно — бабу нашёл, не морочил бы голову. Что за радость некоторым людям — жить во лжи, скрываясь и изворачиваясь?

Надежда прямо сейчас подала бы на развод, да всё надеялась, что муж одумается, вернётся. Ну, загулял, ну, бывает… Одной страшно, совсем страшно. Этот необъяснимый страх захватывал Надежду всё больше и больше. Уже в сумасшедшие себя записала, чего только не начиталась про шизофрению и всевозможные психозы.

— И где ты такое чудо откопала? — удивлённо спросила Анфиса.

— А то не знаешь? В техникуме же.

— А где они там были? — удивилась Анфиса.

— Кто?

— Часы.

— Господи, Анфиска, какие часы?

— Да вот эти, — указала Анфиса рукой.

— А причём тут Борька? — совсем запуталась Надежда.

— А Борька тут причём?

— Так ты же…

Обе женщины непонимающе поглядели друг на друга.

— Ой, тьфу ты, — дошло до Надежды, — ты про часы, а я всё про Борьку! А часы на чердаке валялись, не купила же. Ещё от Зои Никитичны остались, чей муж дом строил.

— А-а, Зоя и Степан Саныч, точно. Но я их плохо помню.

— А мы и не знали даже, мы и детей их не видали.

— Внуков, — поправили Анфиса, — детей вообще никто не видал. А внуки были на похоронах два раза — раз у Зои, раз у Степана.

— Ну, вот, мы дом когда брали, всё через агента делали: платили, подписывали.

— В Данию они потом уехали.

— Ну, тогда понятно, почему хлам не забрали. Зачем им в Дании хлам?

— Или в Швецию…

— Да какая разница? Главное, что дерьмом всё под завязку забито. Борька орал — антиквариат, антиквариат, а там такой антиквариат, что туши свет. Полезла на днях от нечего делать, так вот, часы нашла. Эти-то, может, стоят денег.

— А я и не знала, что у тебя столько добра там, — загорелись глаза у Анфисы. — Много антиквариата?

Анфиса не была жадной или завистливой, просто питала слабость к старинным вещам. Макар же предпочитал всё новое и практичное, и любую старую вещь, которую нельзя применить в дело, звал рухлядью и норовил выкинуть. Компромиссы в этой семье случались редко.

— Какой там антиквариат, я же говорю — дерьмо, — засмеялась Надежда, зная о соседкиной причуде. — Эти Зоя со Степаном где работали, оттуда, видать, и тащили. Там и тряпки, там и инструмент, там и ящики… Короче, барахло. А вообще, надо бы разобрать как-то. Выкинуть хлам из дома…

— …и старых позвать друзей, — расплылась в улыбке Анфиса.

— Всё, на работу выйду к осени, — решила Надежда, задумчиво жуя сыр. — Год дома сижу — одичала уже.

— Эх, Надька, жизнь бы заново прожить…

* * *

— Ребята, вы только бога ради не свалитесь оттуда и за маленькой следите, — крикнула Надежда достаточно громко, чтобы дети услышали, но достаточно тихо, чтобы не треснула голова.

Сегодня она проснулась в шесть утра на совершенно неудобном для долгого сна раскладном кресле-кровати. При этом кресло было аккуратно разложено и заправлено простынёй, а сама Надежда с вечера облачилась в пижаму, чего совершенно не помнила.

Она застонала, сдавила виски, пытаясь помешать голове расколоться надвое и сразу решила, что всё спиртное в доме нужно срочно вылить. И напиться молока. Жирного, холодного, питательного, такого необходимого в это недоброе утро.

Стоя у холодильника, Надежда едва не выронила банку, когда услышала доносящийся из спальни тихий, протяжный и сочный храп и сердце пропустило удар.

— Господи, это же Анфиска, — вспомнила Надежда.

Откинувшись навзничь, Анфиса заняла широкую кровать по диагонали. Её тапочки аккуратно стояли на прикроватной тумбочке, из левого тапка выглядывал мобильный телефон, чистая голубая ночная сорочка, которую Надежда дала вчера приятельнице (этого она тоже не помнила) послужила Анфисе одеялом.

Надежда покачала головой и вернулась на кухню, приговаривая:

— Кофе, кофе. Пенталгин и кофе.

Когда колба кофеварки заполнилась горячим крепким напитком, она налила себе чашечку, проглотила обезболивающую таблетку и запила кофе. Через несколько минут стало легче, правда, пульс застучал неровно. Надежда взглянула на полочку, где стояла аптечка с пустырником.

— Ой, ну его, я уже подсела на этот пустырник.

Все попытки восстановить в памяти события вчерашнего вечера разбивались о непреодолимую стену забвения. До определённой точки что-то помнилось — до «ещё по чуть-чуть и расходимся». Анфиса порывалась домой к сыну, Надежда отговаривала, уверяя, что переживать нечего, что пацану уже восемь, что если мальчику приспичит, он просто позвонит. До этого про своих мужиков говорили, кажется, жизнь собирались менять, сама Надежда то ли капитальный ремонт, то ли уборку грозилась устроить и разводиться к чертям собачьим.

— Бабий трёп, — вздохнула Надежда. — Будить надо Анфиску, спит, как корова.

— Два, — хрипло выдала Анфиса в ответ на попытку её растолкать.

— Какие два? — не поняла Надежда.

— Пятнадцать, — пояснила Анфиса, открыла глаза и медленно села.

— Два пятнадцать?

— Три пятнадцать.

— Ты чего, Анфиска? — нахмурилась Надежда.

— Да часы твои всю ночь тикали и снились. Просыпаюсь — два пятнадцать, просыпаюсь — три пятнадцать, потом… Ой, Димка-то дома один!

— Ничего с твоим Димкой не будет, иди, кофе выпей.

— Вот как расскажет Макару про наши проделки, будет нам обеим!

— Тебе будет, а мне пусть только слово скажет, — возмутилась Надежда, но вспомнила, что заступиться за неё некому.

Анфиса застыла на пороге. Заглянула на кухню, вернулась в спальню, стала заглядывать под кровать, за кровать, искать что-то в изголовье.

— Сами ушли, что ли? — ворчала она.

— Подкрадули свои потеряла? — ехидно спросила Надежда из кухни. — Они на тумбочке — один к одному стоят.

Чуть не разбив телефон, Анфиса схватила тапки, надела их и убежала домой, а минут через пять позвонила Надежде:

— Надька, у тебя чердак открыт.

Надежда помнила о хлипкой задвижке. Она её, кажется, плохо защёлкнула, а если ночью был ветер, неудивительно, что дверь распахнулась. Женщина почувствовала себя неуютно, ведь открытый чердак так и манит всякую дрянь вроде Камчатского и ему подобных. Маруська, конечно, никого из посторонних на двор не пустит, кроме Анфиски, но вдруг воры собаку отравят?

Интересно, Маруська хоть Борю вспомнит теперь? Вспомнит, это Боря про всё забыл.

Чуть придя в себя, Надежда вышла во двор, приставила железную лестницу к стене и полезла закрывать дверь. Раздался скрежет, опора ушла из-под ног и лишь чудом Надежде удалось опереться ногами о выступающий из стены брус и схватиться за края дверного проёма.

Лестница звонко брякнула о плитку. В ступнях противно закололо. Ни жива ни мертва от страха, Надежда оказалась не в силах даже позвать на помощь — вместо крика из горла вырывался слабый писк, как бывает в кошмарных снах. Головная боль мгновенно вернулась.

* * *

Местные жители прозвали «дачниками» две семьи — Ярковских и Никоненко, три года назад совместно купивших большой дом на двух хозяев на краю деревни. Они отремонтировали строение, облагородили участок, провели сигнализацию и пользовались домом сезонно вместо дачи: устраивали семейные праздники, встречались с друзьями.

Будучи людьми безусловно состоятельными, «дачники» тем не менее не смотрели на деревенских свысока, совершенно незаслуженное пренебрежение принимали с пониманием, а детей старались приучить общаться с местными.

Егору с Кристиной Ярковским и Ваньке Никоненко с трудом удавалось найти общий язык с деревенскими: наслушавшись родительских сплетен, местные ребята смотрели на чужаков враждебно, считая их мажорами и маменькиными-папенькиными детишками. От серьёзных конфликтов и драк спасало (не всегда) то, что старший Никоненко состоял в высоком полицейском чине, а его друг Ярковский то и дело мелькал в новостях, являясь известным в городе адвокатом.

Но уже за первое лето смелые и дружелюбные ребята нашли себе товарищей в деревне. Как и все «обычные» дети, эти трое с удовольствием ели печёную в углях картошку и жареных на палке над костром карасей, играли в футбол на бугристой поляне, воровали с огородов ранетки, овощи и ягоды и никогда не пытались никого умаслить деньгами.

Теперь, когда Егор, Ванька и Кристина — двое крепких мальчишек четырнадцати и тринадцати лет и бойкая двенадцатилетняя девчонка — обрели сторонников, даже отморозки, вроде Пашуни, старались с ними не ссориться и обходили стороной.

А вот взрослые сельчане, не найдя в приезжих никакой другой вины, кроме «непомерного богатства», нажитого «взятками и людскими слезами», так и не смогли их принять, вот и брезговали даже фамилии произносить — бросали пренебрежительное «дачники».

В это время лета большая часть деревенской молодёжи разъехалась по лагерям и в города по родственникам, так что практически единственной компанией для ребят из «дачников» осталась неразлучная троица Валерки, Макса и Оли. В это утро на счастье Надежды шестеро ребят проходили её улицей.

Сама Надежда уже представляла те травмы, которые получит при падении. Скорее всего, несовместимые с жизнью. Будет лежать, мёртвая или умирающая, пока её не обнаружат соседи. И никто не сможет зайти во двор за телом, потому что Маруся не пустит. И чтобы вынести тело, бедную собаку придётся застрелить. Может, Анфиска к себе заберёт? Жалко псину! Вот и начала новую жизнь…

— Тёть Надя, нас собака не пускает! — кричал Валерка.

— А то не вижу, — сказала женщина, глотая слёзы.

По ограде бегала кусачая дворняжка и заливисто брехала, подтверждая: «Не пущу!»

— Тёть Надь, этот дома? — Валерка состроил рожу и кивнул на калитку Любомировых.

Надежда поняла, что речь о Макаре — дети стараются с ним не встречаться. Она слабо помотала головой.

— А Анфиска?

Надежда кивнула.

— Так ща мы вас сковырнём оттуда! — пообещал Валерка и бросился стучать Анфисе в окно.

— Быстрее, а то я сама сейчас «сковырнусь» отсюда, — сказала Надежда, цепляясь за низ дверного проёма ослабшими пальцами.

Но сколько бы ни ломились мальчишки в окно Любомировых, ответом была тишина.

— Спит, беруши вставила, корова, — ругалась Надежда. — И сынок её малахольный даже не посмотрит никогда, кто пришёл… Ещё и стукач… Семейка…

— Надо спасателей вызывать, — Ванька достал мобильный.

— Ага, к вечеру их дождёмся, пока тёть Надя не свалится, — фыркнул Максим.

— Маруся, Маруся, — ласково позвала Оля, протягивая руку.

Маруся захлопнула пасть и повела ушами. Она удивлённо поглядела на девочку.

— Стой! Укусит! — хором закричали ребята, но Оля и не думала трогать собаку, а лишь подманила её к углу забора, и когда между штакетин показался Марусин нос, спокойно велела: — Хватайте.

Рискуя пальцами, сообразительный Егор цапнул Марусю за ошейник и притянул к забору. Собака задёргалась, заскулила, зарычала, залилась злобным, истерическим лаем, но укусить наглого подростка никак не могла — зубы клацали вхолостую.

— Лестницу! — закричал Егор.

Мальчишки сделали всё быстро и слаженно. Дрожа всем телом, Надежда спускалась долго и молила ребят лишь о том, чтобы не упустили лестницу.

Кристина дала Оле «пять»:

— Красава, Олечка.

Оля самодовольно ухмыльнулась. Ухмылка была здорово похожа на ту, которой Нина порой одаривала не особенно приветливых соседей.

— Ого, у вас там… сарай целый! — вытаращил Валерка глаза, тыкая пальцем наверх. — А можно поглядеть?

— Нечего там глядеть, там помойка, — сказала Надежда, наконец оказавшись на земле. Её бледное лицо покрылось бордовыми пятнами, а голова трещала так, что хоть суй её в морозилку.

— Да как это помойка? Там, вон… это… и это… Там столько крутого, в натуре!

— Угу, круче некуда, — сказал Ванька, проведя взглядом от электрического столба до гусака на крыше. — А у вас проводка в каком состоянии?

— Какая ещё проводка? — устало спросила Надежда.

— Электрическая, — принялся объяснять Ванька. — Между прочим, если провод плохой, то пожар не за горами. Проводка закоротит, искра попадёт на все те шмотки и приехали. А тут ещё жара стоит периодами. И пожарную только к вечеру дождёшься. Да за такой склад вообще штрафовать надо.

— Ой, а про пожар мы и не думали, — округлила Надежда глаза и болезненно сморщилась. – Ох, помру сегодня…

— Вашу мать! — закричал Егор, удерживающий выдохшуюся и жалобно скулящую Марусю у забора. — Как вас там? Надежда? Вы собачку-то заберите!

* * *

С той ночи, когда Петя Камчатский увидел болтающую с котом Нину, которая вдобавок перелезла через ворота Мичурина, в его больной голове что-то окончательно повредилось и даже он сам это понимал. Трусливый по натуре, Пятак буквально физически устал от своих страхов, наступающих ему на пятки. Лишь в редкие дни ему становилось легче. Тогда сознание прояснялось и создавалось впечатление, будто он смог высунуть голову из смрадной выгребной ямы, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Сны его теперь сделались сплошными кошмарами. Пятак ничего не видел во сне, только чувствовал. Ощущал, как нечто холодное и бесконечно злое опутывает его кольцами удава, сжимает до боли и хруста, волочет куда-то. Камчатский просыпался обычно более уставшим, чем до того, как лёг, а день порой становился лишь продолжением кошмара.

Гадливый смех за спиной, а потом и навязчивый шёпот преследовали его всё чаще. В этом шёпоте совершенно не различались слова, но каким-то образом Пятак его понимал. Шёпот знал все Петины пороки и слабости, и требовал больше и больше: больше пить, больше воровать, больше ненавидеть. Петя всякий раз невольно оглядывался на голос, но никого не видел за спиной. Изредка большим усилием воли он умудрялся заставить эти звуки замолчать, но они обязательно возвращались.

Камчатский не сомневался, что скоро поедет в дурдом. Сам попросится.

Но сперва он разделается с Ниной. Теперь для Пятака во всём была виновата исключительно она — пришлая ведьма. Она, конечно, его заметила или почувствовала тогда ночью, а потом прокляла. Это именно она насылает на него ужасы, она шепчет ему за спиной и хохочет над ним. Это она мечтает довести его до психушки или гроба.

О, как ненавидел Пятак эту поганую девку! А ещё он ненавидел всякого, кто входил к ней в дом, и больше всех — мерзких детишек, которые не вылезали от неё.

Сплетники верят в сплетни, даже в те, что выдумали сами. Сплетники жаждут даже самых незначительных новостей размером с муху, а уж раздуть муху до размеров слона им не составит труда. Сгодится даже такой источник новостей, как Пятак. В конце концов, его сплетни не лучше и не хуже других.

И Петя постоянно вливал в особенно восприимчивые уши всё, что думал о ненавистной Нине. Длинные языки разносили грязь и сплетни про ни в чём невиновную девушку дальше и дальше, как ветер носит по дорогам всякий мусор. Люди быстро забывали, кто поднял эту волну, зато помнили, что Нина — личность, безусловно, тёмная, будь она ведьма или нет. С её приездом в деревне и начало твориться всякое. Нет, всё же, ведьма. Притом злая, как и её предшественница Валентина. Ах, они родня? Тогда всё понятно, тогда нечего и думать!

Пятак верил, что однажды с его подачи односельчане ополчатся против ведьмы, придут к ней, спалят её дом, повесят её на дереве. И все его беды разом закончатся.

Конечно, Петя мечтал удавить ведьму собственными руками, но ведь одно дело мечтать, и совсем другое — сделать. Но голос шептал, требовал крови. Пятак удивлялся, почему это Нина требует своей собственной крови, но решил, что это коварный ведьмин план, ведь если он нападёт первым, то ведьма, защищаясь, убьёт его и ничего ей за это не будет.

В совсем плохие дни Петя бродил по деревне и вёл с голосом споры. Нормальные люди, видя такое, сторонились грязного, вонючего, бормочущего себе под нос пьяницу.

У Камчатского неотвратимо развивалась паранойя.

В утро, когда ребятам пришлось развернуть операцию по спасению Надежды с чердака, Пятак занимался своим обычным делом — бродил по улицам в поисках халявы. Хотелось крепко выпить и плотно закусить. Голова сегодня на радость соображала лучше обычного, и шёпота он почти не слышал.

Шум и разговоры во дворе Семенюк привлекли Пятака. Шмыгнув за изгородь, густо увитую хмелем, он с интересом наблюдал. С открытого чердака малолетки верёвкой спускали мешки. Петю даже передёрнуло — те самые малолетки, что прислуживают ведьме!

От ненависти Петя скрипнул зубами и пожелал детям попадать с чердака головами вниз.

Что такое они достают? А если там цветной металл или что-то годное к продаже?

Голос вернулся резко. Он зазвучал испуганно, потом стал требовать чего-то, но Камчатский не мог разобрать. Он затряс головой и зажал уши.

— Заткнись, заткнись, заткнись! — стонал Петя…

Пригибаясь, Камчатский выбрался на дорогу и побежал прочь от дома Надежды, и чем дальше отходил, тем лучше себя чувствовал. В голове стало тихо.

Какое счастье — не слышать этого проклятого шёпота.

* * *

Егор и Кристина хотели даже надавать затрещин слишком любопытному Валерке и чересчур болтливому Ваньке: Надежда, услыхав про возможность пожара, тут же предложила детям поразбираться на чердаке как уж получится. Просто репейником вцепилась в них — нужно сейчас и всё. Даже пообещала хорошее вознаграждение. На «дачников» по понятным причинам скромная сумма не произвела впечатления, но у Валерки и Максима жадно загорелись глаза: во-первых, чердак — это интересно, во-вторых, деньги лишними не бывают. Даже Оля мечтательно возвела глаза к небу.

Чердак оказался не просто захламлённым помещением, а настоящим порталом в удивительный мир старины. Среди высоких книжных стопок, где попадались очень старые экземпляры с дореволюционной орфографией и жёлтых газетно-журнальных кип валялись очень старые вещи и истлевшие от времени и сырости ткани. У дальней стены стоял резной комод с битыми зеркалами, и увидь ребята часы в гостиной у Надежды, то сразу отнесли бы их к одному комплекту. На колченогом стуле балансировал патефон с погнутой звуковой трубой, шеллаковые пластинки и пластинки посовременнее просто валялись под ногами. Торцом кверху стояла с виду вполне «живая» советская радиола. Рулоны обоев, крошащихся от времени, торчали воткнутыми в деревянный бочонок. Жестянки с давно непригодными лаками и красками не поддавались счёту. На рассохшемся от времени шкафу, тоже забитом всяким хламом, умастилась двухрядная гармошка с порванными мехами. Осколки посуды, целая посуда, фрагменты детских игрушек, ржавые и вполне ещё годные инструменты, бижутерия ровным слоем покрывали пол. Пахло затхлой стариной. Солнечные лучи, проникающие сквозь щели, подсвечивали вихри потревоженных пылинок.

— Нет, так-то интересно, — сказала Кристина, разглядывая вышивку в рамке.

— Тут явно со стройки подворовывали, — сказал Егор. — И не только со стройки.

— Где работали, там и воровали, — пожал плечами Валерка, мол — обычное дело.

— Ребята, я туда больше подниматься не буду, а вы мешки возьмите и весь хлам в них пихайте, и на верёвке вниз, — распоряжалась с улицы Надежда.

— Надежда Павловна, задача ясна, только вы скажите, что нам идентифицировать как хлам? — поинтересовался Ванька, высовываясь из проёма чердачной двери.

— Не грохнись! — воскликнула Надежда. — Тряпки, газеты, книги — всё к чертям. Ну не мебель же вы тягать будете?

— Книги выкидывать собралась! — словно её звали, объявилась посвежевшая Анфиса, хотя воспалённые глаза ещё хранили следы вчерашнего веселья.

— Вот она, — упёрла руки в бока Надежда. — Что, выспалась? Я тут чуть с чердака не улетела! К тебе ломились, ломились, а ты…

— Да что ты на меня орёшь? Спала я. Как это — чуть не улетела?

Узнав обо всём, Анфиса не испытала вины ни на йоту.

— А я знала? А я видела? А Димка никому не открывает, ему так велено… Это, книжки я бы глянула.

— Да пошла ты… козе в трещину! — Надежда развернулась и направилась в дом. — Можешь хоть всё там забрать, Плюшкин местного разлива. Макар тебе даст потом «книжек».

Ребята подошли к делу основательно. Младшие хотели всё грузить в мешки, не разбирая, но Егор не позволил.

— Раз уж вашей милостью мы теперь эти залежи разгребаем, то будем работать по-моему, — сказал он, глядя на Ваньку и Валерку. — Книжки к книжкам, журналы к журналам, инструмент к инструменту, одежду к… Ой-ё, ну и панталоны. Я это в руки не возьму.

— Это рейтузы, — поправила Кристина, хихикая.

— Типа, от этого легче?

Спустя какое-то время чердак стал напоминать чердак, а не склад ненужных вещей. Обнаружилась и другая техника: радио для радиоточек с тремя программами, дисковый красный телефон, массивный ручной фонарь, лампа синего цвета, пара утюгов, электроплитка, синий пылесос, смахивающий на ракету. Всё, что помещалось, грузилось в мешки, а внизу Анфиса с благоговением перебирала находки, отдавая предпочтение старым книгам и журналам. Даже Надежда присоединилась к соседке. Она периодически наливала из пузатого чайника себе и Анфисе по чашечке «чай» подозрительного бурого цвета.

Вскоре в освобождённом углу ребятам предстал невысокий орехового цвета мутант: помесь комода и письменного стола с множеством полочек и ящичков больших и малых.

— Какой древний секретер, — сказал Егор, выдвигая скрипучие отделения.

Внутри не нашлось ничего интересного: выцветшая линованная бумага, перьевые ручки, бруски сухих чернил, какие-то печати с непонятными аббревиатурами.

Оля тоже старательно обследовала нижние ящики, и Макс все время на неё ворчал. Он вообще не хотел её брать на чердак, но девочка начала готовить одну из своих лучших истерик. Когда Надежда увидела шестилетнюю девочку наверху, истерика почти приключилась с ней, но истерить было поздно.

— Ой, русалочка, — взвизгнула Оля, вытряхнув на ладошку из грубого мешочка блестящую коробочку.

— Что там, покажи? — попросил Егор.

Оля сжала находку в кулаке и враждебно посмотрела на него.

— Олька, живо, показывай! — прикрикнул Максим. — Тут, между прочим, нашего ничего нет, тут всё тёть Надино. Вдруг это серебро?

— Я верну, честно, — пообещал Егор, принимая из Олиных рук овальную коробку серебристого цвета. На крышке красовалась кустарная гравировка с Медузой Горгоной, распустившей змеиные волосы. По крайней мере так определил это изображение Егор. Коробочка закрывалась на миниатюрный крючок. Внутри — зеркальце и остатки пудры в ёмкости.

— Точно не серебро, да и пробы нет, — сказал Егор, возвращая коробочку Оле. Оля так и стояла с протянутыми руками, пока ей не вернули её сокровище с «русалочкой».

Ещё часа через полтора «всё самое пожароопасное» с чердака было убрано. Что-то ребята затащили обратно, что-то унесла счастливая Анфиса.

Дети устали и здорово запылились, но им даже понравилось это неожиданное приключение. Успокоившаяся Надежда как и обещала расплатилась с детьми за работу.

Выйдя со двора, старшие пытались отдать детям свою долю.

— Так нечестно, работали же все, — сказал Макс, прекрасно понимая, что «дачников» такими деньгами не удивишь.

Валерка тоже понимал:

— Ну а чё, Макс, раз не хотят, то делим на двоих и всё. Они всё рано богатые. Ай! Больно, дура! — это он получил острым Олиным кулачком под ребро — ткнула не сильно, но попала удачно.

— На троих, — сказала девочка тоном, не предполагающим торга.

— Не, чтобы без обид, каждый берёт своё, — сказала Кристина и засмеялась: — Мы же всё равно вместе потратим. Пошли в магазин, я пить хочу.

Валерка вздохнул, но спорить не стал. Он вообще был неспособен спорить с Кристиной. От взгляда её больших черных глаз он робел и испытывал какие-то странные чувства, от которых было одновременно приятно, противно, весело и грустно.

— И не такие уж мы богачи, — сказал Егор.

— Да, бабосики же родительские, а не наши, — добавил Ванька.

* * *

Пятак ошивался по деревне до самого вечера, избороздил все улицы вдоль и поперёк. Где-то нашёл выпить, где-то закусить, где-то закурить — и жизнь на сегодня, казалось, удалась. Он прикидывал, где можно сегодня переночевать — на улице или «на хате» у кого-то из местных пьяниц, как шёпот вернулся. Громкий, истеричный, напуганный. Петю словно толкнули в спину, подгоняя куда-то, и он пошёл, не найдя сил сопротивляться.

Один проулок, другой, широкая дорога, тропинка, дорога…

Дети! Снова они! Петя до боли сжал кулаки, даже ногти впились в ладони.

Повинуясь неведомой силе, Петя преследовал ребят. Теперь он понимал, что надо сделать: подбежать и выхватить у мелкой девчонки ту серебристую штучку, которую она сжимает в левой руке. Разве это трудно? Подкрался, схватил и бежать! Ещё бы пнуть в её голову посильнее…

Оля истошно завизжала, когда Камчатский на бегу выхватил из её руки пудреницу. Нетрезвый, он запнулся и только благодаря этому старшие мальчишки успели его схватить. На голову Пети посыпались удары, его ладонь пытались разжать. Вся сила, что оставалась в измождённом теле Пятака, собралась сейчас в запястье. Упустить из рук эту — Мерзость! — он не имел права!

Прилетело по уху, прилетело в челюсть, затрещала старая толстовка, которую стали наматывать на кулак. Петя вцепился зубами в эту руку и вслепую лягнул назад. Кто-то вскрикнул, кто-то взвизгнул. Пятак почувствовал свободу.

Никогда в жизни Камчатский не бегал так долго и так быстро. Остановился он, лишь когда почти терял сознание. Он долго не мог отдышаться и боялся, что его догонят. Но погони не было. Петя прислонился к столбу, пытаясь отдышаться. В груди и висках стучало, лёгкие полыхали, перед глазами возникали кровавые круги и мушки.

Петя раскрыл ладонь и зажмурился — шёпот, требующий уничтожить коробочку, превратился в визг.

— Ах, зачем это, откуда это? — спросил кто-то Петю, но не в голове, а по-настоящему.

Совершенно пьяный старик Ерошин брёл по дороге к своему дому и декламировал:

— В светлое весело, грязных кулачищ замах! — и показал жестом широту замаха.

Марк Семёнович остановился, поднял руки, резко опустил, невольно засеменил вперёд и, чтобы не упасть, удержался за плечо Пятака.

— Пришла, и голову отчаяньем завесила мысль… о сумасшедших домах! — дохнул перегаром Марк Семёнович. Костлявые пальцы Ерошина могли бы служить клещами.

Камчатский завизжал, намереваясь от души влепить старику в ухо, но рука неожиданно провалилась в пустоту, чуть смазав по небритой старческой щеке, а потом Петю ударили кувалдой.

Пролежав у столба какое-то время, Камчатский сел на пятую точку, боясь даже прикоснуться к левой скуле. Глаз заплыл и почти ничего не видел, щёку дёргало, даже губами шевелить стало трудно. В ушах звенело, как в пустой цистерне. А ведь старик его приложил всего раз.

В руке Пятак по-прежнему сжимал отнятую у девочки пудреницу, но даже не осознавал этого. Он сунул коробочку в карман, забрался в заросли и там разлёгся. Голос за спиной что-то шептал, но сейчас Петя не слушал. Какая сила не управляла бы им, но даже она не могла заставить что-то делать такое измученное тело.

Уткнувшись лицом в прохладную свежую траву, Пятак не то уснул, не то потерял сознание.

* * *

Егор зажимал укушенную до крови руку, Ванька прыгал на пятках, держась за ушибленный пах. Оба даже пожалели, что бросились забирать Олину безделушку. С другой стороны — разве можно так обращаться с маленькой девочкой, особенно если ты уже не один десяток лет как вышел из детсадовского возраста?

Макс обнимал сестру, Кристина присела на корточки и тоже успокаивала ревущую девочку, утирая ей глаза и нос.

— Это что за животина была? — спросил Егор, глядя на проступающие на месте укуса капли крови.

— Это Пятак, у него справка есть, что он дебил, — объяснил Валерка. — Вы чего, не знали его?

— Не имели удовольствия, — проворчал Егор.

— Я ему тоже отшибу всё, что можно, — пообещал Ванька жалобным голосом. — Слышь, бро, тебе бы в больничку, а то человеческие укусы — паршивые, я тебе реально говорю.

— Да знаю я. А что я отцу скажу?

— Ну…

— А пошлите к Нине? — предложил Валерка. — Она всё сделает. У меня от её лекарства ссадина за три дня затянулась. Она тут вот рядом живёт.

— Она врач? Она что, уколы от бешенства и всякого такого ставит на дому?

— Она, как бы… — Валерка замялся.

— Ведьма, — сквозь слёзы сказала Оля. — Никто типа не знает, что она ведьма, а сами все знают. Но она хорошая.

— Понял, я домой, — кивнул Егор. — Ещё по бабкам я не ходил.

— Да не слушай ты её! — остановил Егора Максим. — Фиг знает на счёт ведьмы, но она молодая, умная девка, у неё хорошая аптечка есть и она шарит.

— Между прочим, девка по-чешски… — встрял Ванька, но Егор одёрнул его:

— За языком следи! Ладно, если недалеко, то пошли, может, хоть перекись у неё найдётся или ещё что. Ну и урод этот ваш Хряк.

— Пятак, — поправил Валерка.

— Сказал бы я, кто он…

Одно расстройство принесла Нине прошедшая неделя. Вот уже седьмой день как Марк Семёнович вышел из больницы, но поговорить с ним так и не удалось — он либо не показывался из дома, либо ходил по деревне пьяный в стельку.

Наверное, его можно было понять, но сидеть сложа руки Нина не могла, а чтобы сдвинуться с мёртвой точки или хотя бы попытаться, нужно поговорить с Ерошиным. В общем-то, многое Нина узнала и от семейного духа Колпаковых. Из троих «псов» этот оказался самым серьёзным.

Выяснить удалось следующее: в лесу сидит какая-то разумная сущность, возможно, родственная мерзопакостям и насылает на людей видения, пробуждает в них самые болезненные воспоминания и чувства. Леший кружит голову забредшим в те места путникам и не пускает никого туда, где обитает эта мерзопакость.

И тут возникали вопросы.

Для начала, почему мерзопакость, которая, видимо, любит помучить людей, засела там, где людей этих встретишь пару раз за тёплый сезон? На этот вопрос у ведающих людей с форумов имелись предположения, сводившиеся в основном к тому, что сущность не такая уж разумная, и где плюхнулась, там и сидит. Или что лесной хозяин её каким-то образом «локализовал». Советовали поговорить с лешим.

Ещё более важным Нина считала состояние Ерошина — оставила ли злая сущность в сознании старика серьёзную рану? Ведающие допускали, что это возможно, и, скорее всего, так и есть. Они советовали пообщаться с «пациентом» и проверить, не прилип ли к нему паразит.

Ещё было очень интересно, почему Леший не заморочил голову Марку Семёновичу. Не захотел или что-то помешало? Тут ведающие расходились во мнениях: хозяева природы — далеко не всемогущие и часто непредсказуемые и капризные, а потому пойди пойми, что у них на уме. А если «пациент» относится к числу предусмотрительных людей, то может, «на всякий случай» таскает при себе оберег?

О многом Нина могла спросить хозяев лесов, полей и вод, но помнила о том, что всё ещё проходит проверку и собиралась обходиться без подсказок своих экзаменаторов. Птицы день и ночь исследовали ближайшие леса и пока ничего нового не находили. Нужно приводить Ерошина в порядок. Способы-то найдутся…

— Нина! — раздалось такое привычное на улице.

Нина вздрогнула. Этот голос она слышала по сорок раз на неделе. Нет, она любила детей, и особенно любила троицу, которая, кстати, безоговорочно поверила в её невиновность и даже провела расследование, лишь на первый взгляд кажущееся детской игрой. Да, она любила этих детей, но порой просто хотелось побыть в тишине и одиночестве. Вот как сейчас.

— У нас тут фигня с пацаном случилась! — продолжал Валерка.

Нина вздохнула.

— Веди свою «фигню», — крикнула она в окно без особого энтузиазма — принимать толпу неизвестных детишек она не очень хотела, но вдруг и правда что-то серьёзное.

В кухне, которая благодаря расположению служила Нине комнатой для гостей, на верёвках сушились пучки недавно собранных трав. Мелко нарубленная зелень вялилась на трёх противнях. От их ароматов щекотало в носу.

— Ой, как пахнет, — потянула носом Кристина.

— Люблю травяные чаи, — сказала Нина.

На кухонном столе стоял миниатюрный, но очень мощный ноутбук, купленный Ниной недавно. Пустой экран светился белым.

— С кем фигня приключилась? — спросила девушка, нажав на ноутбуке сочетание клавиш, и показался обычный рабочий стол с обоями в стиле деревенской пасторали. — Это кто тебя так? — воскликнула она, увидев укус.

— Пятак покусал, когда Егор его дубасил, — сообщил Валерка.

— Петя начал кусаться? Знаешь, дубасить таких людей — не самое умное занятие, — заметила Нина. — Тебе бы в больницу, парень, но для начала я обработаю.

— А без больницы никак? — состроил недовольную гримасу Егор.

Нина поглядела ему прямо в глаза и спросила:

— Тебе ведь рассказали, кто такой Пятак?

— Ну, в общих чертах, — замялся Егор.

Всем показалось, что он стал вдруг выглядеть младше.

Нина усадила парня на стул, закатала ему рукав, тщательно вымыла руки и стала обрабатывать рану пахучим составом.

— Камчатский уже месяц бомжует, пьёт всякую гадость, жрет, что придётся, — говоря, Нина нависала над Егором, а тот всё уменьшался и уменьшался, — не моется, а про чистку зубов я вообще молчу. Ну как, понадеешься на помощь деревенской… Хм… Ну, думаю, ребята тебе уже наговорили про меня ерунды в общих чертах. Или всё же в больницу?

Рану жгло от снадобья, Егор кривился, но терпел.

— За дело хоть дубасил? — спросила Нина.

— Он у меня зеркальце отобрал, — всхлипнула едва успокоившаяся Оля.

— Зеркальце? — удивилась Нина. — Зачем ему твоё зеркальце?

— А оно и не Олькино, Олька его у тёти Нади утащила, — съехидничал Валерка.

— Не утащила, а… — возмутилась Оля.

— …а стырила, — закончил за неё Максим.

Ребята единодушно согласились, что Пятак поступил, как скотина, то есть, как обычно, но Оля достала всех своим рёвом из-за старой, не очень-то красивой и совершенно бесполезной пудреницы. Даже Кристина, души в Оле не чаявшая, закатила глаза и сказала:

— Да на барахолке старых косметичек полно, еще и лучше!

— Мне не надо барахло, — подвывала Оля.

Нина слушала рассказ детей, ничем не выдавая интереса, только спросила в конце:

— Пудреница точно не серебряная?

— Точно, там нет пробы. Да я серебро на глаз отличу, у меня отец серебро любит, — уверенно сказал Егор.

— Ясно. Оленька, а какая там, говоришь, «русалочка» была на крышке?

— Не русалочка, а что-то типа Горгоны, — снова пояснил Егор.

— Скорее всего, этот дурак подумал, что коробочка дорогая, вот и отобрал.

— Жа-алко, — проныла Оля.

Нина вздохнула, улыбнулась, открыла сумочку и вручила Оле прозрачный флакончик с блёстками.

— Вот тебе. Я ещё даже не открывала. Зачем купила — не знаю, я и косметику-то не люблю.

— Это вы без косметики и такая клёвая? — восхитилась Кристина.

— Вот, спасибо, — расхохоталась Нина такой непосредственности. — Ты тоже красотка.

Валерка нервно икнул.

Кристина тут же стала договариваться с Олей, чтобы та ей обязательно дала воспользоваться блёстками в обмен на то, что Кристина научит Олю ими пользоваться в принципе. У Кристины дома были и свои блёстки, и помады, и туши, но такая уж она была.

Нина сняла с руки Егора компресс с травяным настоем, осмотрела рану вблизи и спросила:

— Так что на счёт больницы?

— Да, я, наверное… надо, — сказал парень, стараясь не смотреть Нине в глаза.

— И правильно, — кивнула Нина. — А с Пятаком вы лучше не связывайтесь.

— Надо только отцу что-то соврать, а то он этого Пятака в дурку захочет закрыть.

— Не худший вариант, между прочим, — серьёзно сказала Нина.

— Тогда получится, что я нажаловался! — вскочил со стула Егор.

Ванька и Кристина криво ухмыльнулись друг другу, видя зардевшееся лицо Егора. Кристина тихо пропела Ваньке на ухо:

— Теперь он красный по твоей вине, колдунья, колдунья.

Оба прыснули со смеха.

— Хочешь врать — ври, — пожала плечами Нина. — Ладно, чешите, красавцы, у меня ещё дел куча.

Вечером все ребята получили от Егора сообщение: «Если что, мы подрались с какими-то алкашами не отсюда».

* * *

На улице уже почти стемнело, последние отсветы заката ещё виднелись над западным лесом. Становилось прохладно. Скоро ночи будут совсем холодными.

Пятак был смертельно обижен на Ерошина. Зачем было пугать его сумасшедшим домом? Может, этот дед тоже работает на ведьму? Никому нельзя верить!

Левая половина лица у Пятака превратилась в болючую подушку. Ну когда его перестанут бить? Как обычно, Петя не связывал побои со своим образом жизни и поступками.

Голова кружилась и заметно подташнивало. Может, сотрясение, может похмелье. Пятак выбрался из своего укрытия в зарослях. Ноги держали относительно уверенно, только икры болели после забега. Шёпот пропал. Надолго ли?

Серебристая коробочка, отнятая у девочки, лежала в кармане. Пятак вынул её, чтобы рассмотреть: ничего особенного, у матери таких несколько, но без бабы на крышке. И зачем такая понадобилась… Кому?

Петя спохватился. Что же он наделал? Ведь его наверняка теперь ищут! Нужно где-то схорониться. Вариантов было немного, можно сказать, не было их. Идти домой — выловят там, да и не пустят его в дом мамаша с Лёхой.

«А ведь у мамаши крыша поехала, когда эта сука появилась в деревне», — сделал вывод Петя. Да и дядька тоже явился не просто так. Все беды, которые валятся на него — не просто так.

Только Петя свернул с тропинки на широкую дорогу, как путь ему преградил большой чёрный кот с белыми «сапожками» на лапах. Он спрыгнул с полуразрушенного сарая, мягко приземлился и сел, помахивая хвостом.

— Ведьмин кот! — прошептал Петя. Он оглянулся и даже не удивился: в спортивном костюме, в тёмной бейсболке чуть поодаль стояла сама ведьма.

— За этим пришла, тварь? — ощерился Пятак, показывая пудреницу. Он быстро поднял с земли несколько камней.

— Кусаешься, камнями бросаешься, а дальше что? — спокойно спросила Нина. — Эту коробочку ты у ребёнка отобрал? Интересно, её отец тебе только руки сломает или ноги тоже?

Пятак молчал и зыркал по сторонам, прикидывая, куда отступить: забор, сарай, заросший участок, кусты, тропинка, на которой сидит кот.

«А чего это мне убегать? — подумал Петя. — А я ещё ща...»

— Отдал бы ты коробочку, тебе же лучше будет, — говорила Нина и медленно приближалась.

— Отдать? — Пятак поглядел на Нину, на коробочку, снова на Нину. — Ты же хотела, чтобы я её сломал?

— Я ничего не хотела от тебя, — спокойно приближалась Нина.

— Сломаю! — взвизгнул Пятак и поднял руку с коробочкой.

— Ломай, — легко согласилась Нина. — Ломай, может, так даже лучше.

Пятак недоверчиво смотрел на девушку и не мог понять, говорит она серьёзно или пудрит мозги. А если он расколотит коробочку и с ним случится что-то ужасное? А если он отдаст коробочку ведьме, и она с ним сотворит что-то? Ну конечно, что он ни сделает, а в выгоде останется только ведьма.

Так они и стояли, выжидая, кто атакует первый. По крайней мере, так думал Пятак.

«Ща я тебе башку проломлю», — подумал он и швырнул камень.

Первый пролетел мимо, от второго Нина увернулась, третий прилетел ей точно в висок. Острый, увесистый каменный осколок рассёк кожу. Нина пошатнулась.

— Сука! — радостно взвизгнул Петя и бросился в драку.

Нина встретила Пятака ударом ногой в грудину. Этот удар мог соперничать с Ерошинским. Воздух с громким «гыканьем» вылетел у Пети из лёгких, земля, саданувшая его по спине и затылку, вышибла остатки, в глазах вспыхнул фейерверк.

«Что ж ты, Петя, таким дебилом родился?» — вспомнил Пятак любимую фразу отца.

Ведьма наступила ему коленом на живот, придавливая к дороге. По её лицу стекала струйка крови. В глубине ведьминых глаз плясали синие молнии.

Кот запрыгнул на берёзу, растущую у забора. И чёрный лохматый пёс возник из ниоткуда, просто отделился от темноты, сгустившейся у обочины. Пес наклонил морду к земле и тяжело сопел.

Но что это за пёс? Не бывает у собак таких человечьих глаз!

Нина достала из поясной сумки пистолет и приставила его к Петиному лбу.

— Не стреляй, — жалобно проскулил Петя и закашлялся.

Стрелять Нина не собиралась. Она отвесила Пятаку пощёчину, милостиво не тронув левую щёку, брезгливо обшарила карманы и забрала коробочку. Заключённая в коробочке сила ощущалась просто физически.

Всё это — встреча с Пятаком, короткая схватка — заняло едва ли пару минут. Возиться дольше Нина не собиралась. Почему-то ей казалось, что большинство случайных свидетелей сейчас заняли бы сторону Камчатского. Она достала из той же сумки маленькую пластиковую бутылочку с жидкостью цвета спитого чая, морща нос, подняла голову Пятака за сальные волосы и приказала:

— Пей.

Пятак затрясся и плотно сжал губы.

— Как ты за свою шкуру трясёшься. Пей, сказала, не отравлю.

Из бутылочки пахло самогонкой. Обычной самогонкой, выдержанной на травах.

— Открой пасть, а то глотку перегрызу, — сказал парень, сидящий на корточках там, где ещё секунду назад находился пёс. Молодой, совсем мальчишка, лет пятнадцати — худой, в чёрной одежде. — Ты жив-то благодаря ведьме, которая тебя загрызть не позволяет.

— Пей, пей, — повторила Нина и наклонила бутылочку. — Всего-то на утро забудешь то, чего тебе помнить не надо. Честное слово, проще застрелить такого труса.

Все силы — и телесные и моральные — покинули Камчатского, но с этим наступило что-то вроде просветления. Он не стал больше сопротивляться. В конце концов, любая ведьмина отрава лучше, чем такая жизнь, решил он, послушно открыл рот и глотнул. В горле расплескался жгучий спирт. Давясь, Пятак выпил почти всё и зашлёпал губами, борясь с рвотным позывом. Ведьма отпустила его и торопливо вымыла руку остатками пойла.

В детстве, когда Петя простужался, мать перед сном поила его тёплым молоком с мёдом. После молока становилось тепло и приятно, как сейчас. Камчатский ещё успел произнести тихое «спасибо» и подумать, что умирать, оказывается, совсем не страшно, повернулся на бок и погрузился в глубокий сон.

Ранним утром его разбудит истеричный шёпот за спиной, который станет требовать чего-то. Пятак и сам почувствует, что не выполнил какое-то важное задание, но вспомнить про коробочку не сможет.

* * *

Небрежно заклеив пластырем, ведьма сидела на полу перед полукольцом горящих свечей. Металлическая коробочка с выгравированной на крышке девушкой — Олиной «русалочкой», распустившей змеиную шевелюру, — освещалась трепетным пламенем, отчего змееволосая казалась живой.

Конечно же это простая железка — ведьмы вообще редко заговаривают серебро, лишь в особых случаях. А гравировка с Горгоной или Змеицей — не более чем красивое клеймо мастерицы, наложившей чары. Это изображение особенно любили ведьмы прошлого, чаще молодые. Им казалось, что заговоренная вещица со Змеедевой будет смотреться эффектнее. В общем-то были правы — народу нравилось.

Но по этим клеймам невозможно было узнать, какая ведьма зачаровывала вещь, хотя Нина поняла и так — распознала след.

Та сила, что когда-то ведьминым словом была заключена в пудреницу, не несла в себе ни зла, ни добра, просто оказалась слишком велика. А силу можно применить по-всякому. В конце концов, не оружие убивает людей.

В воздухе потрескивало от магического напряжения. Гадальные камешки, сверкая, рассыпались по полу, общаясь с ведьмой на своём особом языке символов и образов. На заборе палисадника восседало несколько ворон — они надеялись, что у хозяйки найдётся для них задание, выполнив которое они заслужат щедрое угощение.

— Что же ты скрываешь, «русалочка»? — задумчиво спросила ведьма. — Да, я понимаю, почему чувствительных людей так и тянет к тебе. Вы ведь тоже чувствуете?

Фамильяр даже близко не стал подходить к пудренице, заявив, что у него от этой коробки дерёт глотку и по лапам бежит дрожь. Домовой почти никогда не выходил из-за печки, но знал всегда и всё:

— Бабская дребедень, — сказал он пренебрежительно, — причём самая обычная, а вот заклятие на неё наложили прочное.

— Точно, и пока я не пойму, что это за штучка, нужно изолировать. Дедушка, осталась у нас льняная пряжа?

Из-за печи тотчас выкатился большой клубок грубой нити. Ведьма задула свечи на полу, зажгла керосиновую лампу на столе и включила компьютер.

— Поглядим, как вяжется мешочек… Ага, ага… Проще простого.

— Разучилась вязать? — проворчал Ялат, на днях примеривший новую удобную сбруйку.

— Кошак неблагодарный, — беззлобно огрызнулась ведьма.

Ей предстояла бессонная ночь, и было бы здорово в это время по-дружески, любя ругаться с котом и домовым, чтобы не отключиться прямо за вязанием. Закончить мешочек нужно как можно скорее — он скроет следы чар, наложенных на пудреницу.

— Неудивительно, что Оля так плакала. Эта пудреница липнет не только к рукам, но и к самой душе. Оторви-ка от души прилепленное? Справился, называется, с ребёнком. Какой же он мерзкий.

— А ты его спасать думала, — ехидно сказал домовой. — Лучше со свету сживи поганца этакого.

— Знаешь, Дедушка, я сперва с его мерзопакостью разберусь, а со свету он и сам себя сживёт.

Ведьма вывязывала ряд за рядом, проклиная и чертыхаясь. Пятаковское тихое «спасибо» так и стояло в ушах. Она уж думала, что сделать из Пети человека не получится просто потому, что всё человеческое в нём давно сгорело. Но, видимо, остался в этом кострище уголёк, который если раздуть…

— И после всего не пошатнулось твоё человеколюбие? — спросил домовой, загремев котелками.

— Может, и пошатнулось, — призналась ведьма. — Моё человеколюбие заканчивается там, где начинается идиотизм, просто я ещё не совсем понимаю, где он начинается. Ну не могу я позволить, чтобы такая чёрная пакость мучила даже такую сволочь. Эти Валентинины духи куда хуже сотни Пятаков… Наверное.

Мешочек из льняной нити был готов к трём часам. Вышло не очень аккуратно, но ведь не на выставку. Ведьма положила в мешочек пудреницу и с облегчением вздохнула. Сам воздух стал легче и мягче, исчезло трескучее, как электростатика, напряжение.

— Очень интересно, откуда на чердаке у Надежды такая вещица? — сказала Нина, с удовольствием вдыхая полной грудью. — Это явно Валентина Петровна сделала, я её след чувствую. Она делала на заказ? Потеряла коробочку на улице? Украли? Кто в том доме жил до Надежды? Эх, расспросить бы её. Как думаете?

— Поспрашивай у других, у пьяницы этого старого, — сказал кот, растянувшийся на любимом столе.

— Или к Надьке в подруги набивайся, — хихикнул домовой.

— Эх, домовушко, ты бы мог всё разузнать за одну ночь у своих местных сородичей, — укоризненно сказала ведьма.

— Нам ваши людские дрязги неинтересны.

Ведьма вздохнула. Иногда ей казалось, что она и десятой части не знает о своём домовом. Что ж, надо действовать самой. Причём оба совета она рассматривала и сама. Но для начала нужно привести Ерошина в порядок. А вот завязать общение с Надеждой будет сложно. Они на улице-то не здоровались после случая с курами. С одной стороны, ведьма понимала Надеждин поступок, но большой симпатии к ней не питала. Хотя, до обид ли сейчас?

— Всё, хватит колдовства, — зевнула Нина и потянулась до темноты в глазах.

Она широко зевнула, не стала переодеваться в ночное и просто так легла на незастеленную кровать, накрывшись пледом.

Проснулась Нина рано, и только часы показали семь, набрала номер Зизитоп.

— Зин, доброе утро… Разговор есть. Занята? Ну надо же! Тогда Мичурину привет. Послушай, ты не могла бы сегодня ко мне зайти? Когда тебе будет удобно. Поболтать надо о нашем, о девичьем. Поняла, буду ждать.

— Что задумала, ведьма? — спросил Ялат, лениво потягивающийся у печи.

— Буду охмурять Наденьку-доносчицу, — засмеялась Нина.

— Ты прямо как настоящая ведьма, — проскрипел сонный голос из-за печи.

— Я и есть настоящая.