О чём плачут слизни

Место казалось плотным, но Кика знала, какая прорва скрывается под ковром переплётшихся трав. Конечно, кто опаско ходит, тот пройдёт, но девка с коробом клюквы за плечами шагала, не чая никакой беды, и, конечно же, вляпалась в самую хлябь. Оно и обошлось бы, девчоночка была худёхонькая, а ивовые лапотки расшлёпаны, что гусиная лапа. Этак можно через любую топь словно на лыжах пройти, но за плечами в щепном коробке лежало поболе пуда сладкой подснежной клюквы, и ягодный груз потянул девчонку вниз.

Даже теперь можно было выбраться из трясины, если не рваться на волю дуриком, а спешно скинуть ношу, притопить её и выползать на волю, ломая дранковые бока короба и давя нежную ягоду. Но путница либо не сообразила, как можно спастись, либо просто не поняла опасности и пожалела портить тяжким трудом собранное добро. А через минуту уже было поздно выбираться, болото жадно вцепилось в добычу, и всякое движение только ускоряло неизбежный конец.

Болотная жижа по весне холодна, сверху может июнь жарить, а под моховой шубой прячется стылое воспоминание о декабрьской стуже. Потому и болотная ягода цветёт позже всех иных.

Почувствовав, как ноги охватила липкая стылость, девчоночка закричала, но слабый голосок сорвался, крик получился неубедительный. Даже если услышит кто, то не помчится сломя голову на выручку, а лишь плечами пожмёт.

Девчонка билась уже бестолково. Исцарапанные руки рвали податливую траву, вялые после зимы корешки. Им бы ухватиться за что-то стОящее – ни в жизть бы не выпустили, выволокли бы засосанное тело из трясины, да нет кругом ничего ни стОящего, ни стоЯщего. Болото...

Кика страсть не любила наблюдать последние мгновения утопающих, когда жидкая грязь силком лезет в горло, тина застилает взор, а предсмертный кашель рвёт лёгкие, с кровью выплёскиваясь наружу. Болото неторопливо и убивает неспешно, позволяя в полной мере прочувствовать происходящее. А Кике какая радость с тех мук? Деревенские, конечно, всякое болтают, но что их слушать? Ни один из них в прорве не живал и дела не знает. Люди только поверху ходят, оттого и глубины в их суждениях нет. А у самой Кики никто не спрашивал, нравится ли ей прохожих топить.

Не дожидаясь последних судорог, Кика рванулась к утопающей, обхватила длинными руками и потянула в глубину. Крик жертвы пресёкся, залитый мутной водой. Пыталась ли утопленница сопротивляться или её просто ломала предсмертная тоска, Кика не разобрала, недосуг было. И без того приходилось волочить не только саму девчонку, но и короб, так и не скинутый с плеч и ужасно мешающий. Еле управилась с такой-то работой. Втащила обмякшее тело в затинок, освободила от ненужной ноши, уложила поближе к огоньку. Синий болотный огонь почти не светит, и тепла от него, что от лучины, а всё с огнём уютнее. К тому же, горит он день и ночь, успевая малость согреть тесный затинок.

Утопленница не дышала, и Кика, которой вовсе не интересно было возиться с мёртвым телом, перевернула её на живот и особым образом ударила между лопаток. Лежащая дёрнулась, горлом пошла пена, смешанная с грязью и илом. Всё в порядке, значит, оживёт. Люди, пожалуй, девку и не откачали бы, а для Кики в том ничего сложного нет. Сейчас отплюётся и задышит.

Лежащая застонала и открыла глаза.

– Ну что, – спросила Кика, – оклемалась?

Утопленница обвела безумным взглядом затинок. Кику она разглядела не сразу, но, разглядевши, задрожала крупной дрожью и глаз уже не отводила. Оно и не удивительно, болотная жизнь никого не красит, вернее, красит, но в зелёный цвет. Кика шевельнулась, и девка немедленно подскочила, забилась в угол, поджав ноги, словно боялась, что Кика сейчас ухватит её за лодыжки и утащит в самую глубь болота, в затинок. А чего бояться, когда уж давно в затинке сидишь?

– Спужалась? – поинтересовалась Кика. – А ты не пужайся, хозяйка я здешняя.

– Это ты меня утопила? – девушка, наконец, разлепила перемазанные илом губы.

– Утопла ты сама, а я тебя спасла. Кабы не я, лежала бы ты сейчас в ямине да торфянела потихоньку.

– Спасибо, тётенька.

– А ты не спасибай зря. Таким как я вовсе спасибо не говорят, мне ваше спасение без надобности. Давай, лучше, думать, к какому делу тебя пристроить.

– Тётенька, отпустили бы вы меня домой...

– Ишь, что удумала! – Кика усмехнулась. – Так я тебя не держу, дверь не заперта. Только учти, тута над головой илу семь сажен. Умеешь в иле плавать, так ступай.

– Что же делать-то? – девчонка, всё так же сидящая в углу, глянула на Кику глазами полными слёз. Не было уже в этом взгляде страха, одна глупая надежда.

– Вот и я думаю, что делать? – ворчливо ответила Кика. – Будешь со мной жить, станешь как я, болотной хозяйкой.

– Я не хочу.

– Да кто ж тебя спросит, голубушка? На-ко, вот, глони, – Кика достала из туесочка слизистый комок, протянула девушке.

– Что это? – утопленница плотнее вжалась в угол.

– Это, милочка, редкая вещь – слеза слизня. Как ты её сглонёшь, то память о прежней жизни тебе враз отшибёт и станешь ты мягкая да всему покорная, как тот слизняк. Тогда я тебя в кикимору переделаю, и будет нас тут две хозяйки.

– Я не хочу! – девушка затрясла головой.

– Не хочешь – не надо, – покладисто согласилась Кика, пряча драгоценную каплю. – Неволить не стану. Сиди тогда здесь. Ты рукодельству какому ни есть обучена?

– Обучена! – с готовностью заторопилась утопленница. – И прясть умею, и на кроснах ткать, и по канве вышивать могу...

– На коклюшках умеешь?

– И кружево всякое – на коклюшках и крючком...

– Крючком – это как? – заинтересовалась Кика.

– Просто это, просто! Я хоть сейчас научу, у меня и крючок с собой!

Девушка добыла откуда-то тонкую железку, приняла от хозяйки клубок тонко спряденных зелёных ниток, принялась споро вязать, поясняя, что и как делает:

– ...крючком сквозь петлю нитку-то тащу... а тут – разом две. А можно одну нитку сквозь две петли, вот оно и закружавится...

Кика наблюдала за работой, молча кивала головой. Тому, кто всю жизнь рукодельничает, переспрашивать не нужно, он с первого взгляда науку перенимает. Потом спохватилась, сказала:

– Хорошо, ластонька, ловко у тебя выходит. Только давай сперва у огня пообсушись. Это мне, жабочке болотной, сырость на пользу, а тебе поберечься надо – простудишься, неровен час.

Верно молодая утопленница устала бояться, потому что безропотно сняла сарафан, развесила его перед огнём, сама укутавшись полушалком, который Кика связала из клочьев линялой волчьей шерсти, набранной по весне на родном болоте. Нет лучше средства от простуды, чем волчья шерсть, недаром волк, покуда шкура цела, никогда не простужается.

Девчоночка отогрелась и её сходу сморил сон, что порой нападает на человека, глянувшего в лицо жутковатой гибели. Иной, избежав опасности, по трое суток не спит, а другого сон валит, что топором. Кика притушила огонь – и без того в затинке натоплено, как и зимой не бывает – прикрыла девчонку второй шалюшкой, а сама всю ночь просидела, разбираясь с плетёным кружевом, что выходило из-под стального крючка. Крючок понравился, хотя Кика не любила металла. Но это не беда, можно самой смастерить, из птичьей косточки, ещё и лучше будет.

Кика, как и всё её племя, спать не умела и под утро выбралась наружу: набрать свежей тины и гусиных яиц на завтрак. Гуси как раз начали обустраивать гнёзда, и Кика разорила одно, зная, что гусыня покричит сердито, а потом снесёт новые яйца.

Вернувшись домой, увидала, что девушка проснулась и сидит за работой. Была она уже переодета в своё, а шалюшку аккуратно сложила. Такое дело Кике понравилось. Захотелось утешить бедняжку, сказать что-нибудь ласковое, но что можно сказать живому человеку, запертому в затинке?

– Ничего, девонька, привыкнешь. Ты, я вижу, работящая, а работящей везде хорошо. Не пропадёшь.

Девчонка глянула затравлено и ничего не сказала. Видно было, что у неё на уме, но просьбишка осталась не высказанной.

"Ох, чует сердце, не привыкнет она, – подумала Кика. – Зачахнет девчонка, как пить дать. Может, надо было силком её заставить слезу сглонуть? Или сейчас окормить?.."

Ничего не придумавши, Кика занялась обедом. Поела сама и девчонку поесть заставила, ничем не окормивши. Потом вдвоём уселись за работу – прясть, а то готовым ниткам уже конец виден был.

Тину прясть девка не сумела, пальцы не те. Вроде бы и тоненькие, и ловкие, а зелёные пряди размазываются слизью, не желая скручиваться в нить. Пришлось прясть самой, а помощнице отдать плетение. Та послушно делала всё, что ни прикажут, на вопросы отвечала кротко и коротко, сама вопросов не задавала.

– Чего ж ты не спрашиваешь, зачем рукодельничаем? – не выдержала Кика.

– Зачем зря спрашивать? Работа и есть работа, её делать надо.

– Хе!.. Моя работа не простая. Вот, смотри! – Кика отворила окошко, указав рукой наверх.

Окошко в затинке не простое, выходит оно в липкую, непроглядную мглу, но видать сквозь него далеко и ясно, словно в подзорную трубу. Хочешь – нижнее царство разглядывай, хочешь – на волю выгляни. И видно всё, и слышно, только потрогать нельзя. И ещё, всего обзора – не дальше болота. В своём царстве Кика хозяйка, а на чужое – и глядеть не моги.

На этот раз окошко открылось из-под низу. Густой ил казался полосами тумана, комья торфа висели среди болотной жижи словно чёрные клубы дыма. И лишь задавленный родничок на самом дне струил ледяную воду, омывая волшебный Стынь-камень. Плывун вогнутым небом нависал над головой, ограничивая кругозор.

– Красиво? – с гордостью спросила Кика.

– Страшно.

– Это потому, что ты ещё не привыкла. Времечко пройдёт, любоваться будешь – не налюбуешься. А работа моя – вон она, над головой. Плывун, думаешь, сам по себе стелится? Это же ковёр болотный, его соткать надо. Слепому глазу в нём видны только белые корешки, да зелёный мох, а на деле всё это нитки, которые я спряла. Зелёные – из тины, белые – из пушицы. Придёт срок, будем пушицу собирать. Её прясть легче, у тебя получится. А на окна болотные, на няши да чарусы – самое тонкое кружево плетём, только малому куличку пробежаться. Плывун присмотра требует, заботы и починки. День пробездельничаешь, глядь – коврик и расселся. Получится не болото, а безобразие. Не пройти, и не проплыть. И я без дела, и людям без пользы – один комариный звон. Потому и стараюсь. Вон, видишь, дырища? – это ты её просадила, когда с тропки сбилась. Там работы на всю весну хватит.

– Не нарочно я, – ответила девушка, глядя на зеленоватое пятно, за которым угадывалась воля. Глаза, который уже раз за эти два дня, медленно наполнялись слезами, прозрачными, как волшебный комок, дарующий беспамятство. Впрочем, давно известно, что у женского полу глаза на мокром месте посажены.

– Не реви! – строго прикрикнула Кика. – Вашим слезам веры нет!

– Я н-не реву... – всхлипнула утопленница. – Просто по солнышку взгрустнулось...

– Отвыкай. Солнышко не про нас. Оно там, а мы тут, в тенёчке. У него своё дело – ягоду растить, а у нас своё – моховой ковёр штопать. Эвон, гляди, кто-то болотом прётся – зыбун так ходуном и ходит. Каждый след, считай, дырка в ковре. Я бы такого ходока своими руками на дно утянула. Давай-ка поглядим, что за невежа...

Кика огладила ладонями чешуйчатое окошко, и сразу плёнка зыбуна над головой стала прозрачной, в затинок глянуло полуденное солнце и словно ветром пахнуло, настоянном на багульнике и сосновой смоле.

По болоту шёл человек. Молодой парень, безбородый ещё, лишь ржаные усы начали пробиваться на губе. Был парень одет по-городскому, в длиннополый сюртук, кучерявый чуб выбивался из-под картуза, на ногах красовались болотные сапоги с раструбами, в каких, ежели их развернуть, то хоть выше колена в воду заходи – ног не промочишь. На плече небрежно висела тульская двустволка, наводящая ужас на боровую и болотную дичь.

– Стёпа!.. – девчонка так кинулась к окну, что едва не вышибла его и не залила весь затинок жидким илом. – Стёпушка, тут я!

– Тише, шальная! – крикнула Кика, стараясь утихомирить бьющуюся девку. – Затинок на части разнесёшь. Ну что ты развоевалась, парня знакомого углядела? Эка невидаль!..

– Это же Стёпа! Меня он ищет!

– Ой, не дури! С чего ему тебя искать? Сама же видишь, на охоту парень пошёл, куликов стрелять. Я этого гулёну давно приметила – бекасов в лёт сшибает.

– Это он для виду на охоту, а на деле – за мной. Мы с ним ещё когда сговорившись, осенью сватов обещал прислать. Матушка, пусти меня к нему!

– Куда я тебя пущу? Прорва тут, не видишь? Сейчас окно вышибешь – так к нему даже пузыри не взойдут.

– Матушка, пусти! Это же мой Стёпа, не могу я без него, люблю его больше сердца! Пусти к нему хоть на минуточку!

– Ты, девка, на себя посмотри. Ты же в болоте утопла. У вас таких даже на кладбище не хоронят. Стёпа твой от тебя, поди, враскорячь побежит.

Девчонка не слушала. Билось в окно, звала своего Стёпушку, любимым кликала, дролечкой, кровинкой ненаглядной... – откуда слова такие брала. Вязкая топь равнодушно гасила крики, ей было всё равно, что топить.

Стёпа ушёл, и девчонка замолкла, забилась в угол, лишь вздрагивала порой, словно подстреленная и по недосмотру недобитая зверушка.

"Не приживётся, – огорчённо думала Кика. – Так и исчахнет тут зазря".

Кика сама понимала, что напутала в своей пряже – дальше некуда. Не полагается так-то живых людей в прорве держать. Девку следовало притопить до смерти, отнести к Стынь-камню, там, замершую, нетленную, поить болотными настоями, растирать жижей да слизью, пока утопленница не оживёт. Тогда только она станет настоящей кикиморой – существом угрюмым и недобрым. Но ведь сама Кика иначе на свет произошла, и ей было одиноко без подруги. Потому и копила беспамятную слезу, надеясь обрести товарку с живой душою. А живая душа, вишь, о Стёпушке плачет. Далась ей эта любовь, будь она неладна.

Молчание длилось долго, часа может быть три. Тишина в затинке такая, что и в могиле не сыщешь. Тут молчать – себя не любить, недаром вся болотная нежить ворчлива, сама с собой беседы ведёт. Вот и сейчас, первой Кика тишину нарушила:

– Хватит дуться, что мышь на крупу. Пошли, покажу тебе кой-что.

Кика подошла к стене, отворила проход. Девка, до того сидевшая безучастно, подняла голову и чуть слышно произнесла:

– Ты же говорила, отсюда выхода нет.

– Так его и нет, выхода-то. Видишь, дорога вниз идёт. Это дело такое – вниз всегда катиться можно. Падать и дурак сумеет, а ты сумей наверх подняться. Ну, чего стала? Пошли, посмотришь, что там у меня хранится.

Кика двинулась по проходу, зная, что девчонка идёт следом. Думает, что хуже, чем есть – не будет, а так – хоть что-то новое. Пусть вниз, а всё-таки – дорога. Эх ты, дурёха, тебе же ясным языком сказано: не всякая дорога к добру ведёт. Погоди, ещё раскаешься...

Под ногами зажурчала родниковая вода. Пальцы сразу свело. Потом впереди появился свет: мертвенное мерцание, что заставляет впустую напрягать глаза, но не освещает ничего.

– Ну, что скажешь? – спросила Кика, останавливаясь.

– Что это?

– Это, милочка, Стынь-камень, болоту нашему сердце. Он воду студит, от него все кипени в округе. Ручьи да речки здесь начало берут. Без него болото или лесом зарастёт или озером растечётся. Ни ягод не станет, ни журавлей, ни воды чистой. Тут всему самое древнее начало. Люди болото не больно жалуют, а ведь без него ничему в мире не быть. Озеро загниёт, лес в засуху погорит. Останется только сушь да пыль. Поняла теперь?

– Поняла, хозяюшка.

– Так подойди поближе, глянь попристальней, может, увидишь чего...

– Боязно мне.

– Тебе, подружка, бояться уже нечего. Глубже Стынь-камня не нырнёшь, выше затинка не подымешься.

Девчонка стояла в нерешительности, и тогда Кика, отшагнув в сторону, резко толкнула её в спину, как толкают купальщицу, не смеющую окунуться в холодную воду. Вскрикнуть девчонка не успела, ладони её коснулись Стынь-камня, и она мгновенно застыла, замерла в костяной неподвижности, не живая и не мёртвая. Не билось сердце, не дышала грудь, лишь взгляд, казалось, всё понимал. А может и не понимал, кто его знает? Очнётся – ничего помнить не будет.

Теперь можно браться за притирания, за мази да слизи. Колдовать, ворожить, росой с росянки поить, жабьими молоками потчевать... И родится небывалая кикимора с живой душой и человеческой памятью. Это о том, что возле Стынь-камня творилось, ничего не запомнится, а прежняя жизнь не денется никуда, помниться будет до капельки, до распоследнего словечка. А значит, останется в лягушачьем сердце человеческая любовь. И поползёт зеленомордое страшилище в деревню, к своему ненаглядному Стёпушке...

Вот о такой нежити и рассказывают люди самые страшные сказки.

Кика взвалила одеревенелое тело на плечи, поволокла прочь от Стынь-камня. "Ишь, царевна, – ворчала она дорогой, – второй уж день только тем и занимаюсь, что тебя на руках ношу. Делать мне больше нечего".

Из затинка вынырнула в заросший омут, сквозь пласты ила пробилась к свету. Девчонка не дышала и подводное путешествие не могло повредить ей. Девушку Кика оттащила в кочкарник, где место и впрямь было плотное, так что и захочешь, глубже чем по колено не провалишься. Уложила на солнцепёке, полюбовалась на свою работу. Девчонка лежала грязная, мокрая, исцарапанная. Бледное лицо заляпано илом. Кикимора, да и только! И о какой это любви ей возмечталось? Тут, впрочем, не Кике судить; если и впрямь так любит Стёпушку, то отлежится на солнце и оживёт. А ежели соврала, захотевши поиграть в любовь, – то не взыщи. Не быть тебе тогда ни девкой, ни кикиморой, и вообще никем.

Кика развернулась и беззвучно канула в болотной глубине.

Дома подошла к окошку, глянула: как оно там? В самую пору поспела: девушка зашевелилась, открыла глаза и села во мху. Несколько мгновений непонимающе смотрела на стебли болиголова и кривые сосенки, медленно поднялась, шагнула, не глядя, и вдруг повалилась на колени, ткнулась лбом в мох: "Спасибо, хозяюшка, спасибо, родная! Век буду бога молить!"

– Фу ты! Кого она будет молить?.. и о ком? – Кика отмахнулась четырёхпалой рукой и сплюнула через правое плечо.

* * *

Дни потянулись обычные, словно и не бывало в укромном затинке человеческой гостьи. Как там на деревне дела, Кика не ведала; окно деревню не показывает, а самой ползти не положено, да и охоты нет. Это по вязкому ходить Кикины ноги подходящи, а по сухому – изволь ползать. Потому и нет охоты деревню навещать.

Поначалу тревожно было: всё-таки девка и Стынь-камня касалась, и тиной её отёрло, – а потом Кика успокоилась. Если подумать как следует, то в хорошей бабе и от русалки чуток должно быть, и от кикиморы. А то не женщина получится, а пресная лепёшка.

Летом народа на мху мало бывает, только ежели за морошкой кто прибежит. В летнюю пору огороды да сенокос людей возле дома держат. Лишь однажды целой гурьбой явились бабы за мхом, избы конопатить. Новые избы зимой рубят, а мох для стройки с лета запасать надо. Знакомой девки (имени её Кика так и не узнала) среди пришлых баб не оказалось. Зато Стёпушка ходил на охоту частенько, нанося ужасный ущерб уткам и куликам. Вот только прочесть по его лицу нельзя было ничегошеньки.

К августу по лесным закраинам созрела хмельная гоноболь, а там и брусника зардела густым горько-сладким багрянцем. Народ стал на мху показываться. Кое-кто из жадности и клюкву зеленцом хапать начал. А уж в сентябре все за клюквой побежали. Вместе со всеми и Кикина знакомка объявилась. Ходила с бабами, стараясь от громады не отставать. Ягоду хватала споро, не разгибаясь, не позволяя себе даже минутного отдыха. Словно выслужиться хотела, показать, какая она справная да работящая. Кика помогала как могла: отводила других баб с не обобранных мест, оставляя посестренке лучшие ягоды. Хотя уже знала, что забота ни к чему; ещё летом выследила она Стёпу с другой.

Хоть и сухи лесистые песчаные островки, а принадлежат болоту и из затинка насквозь просматриваются. Вот там-то, в укромном грибном месте и миловался Стёпушка со своей новой зазнобой.

– Оченно ты мне, Тонечка, по сердцу пришлась, – твердил он, правой рукой обнимая босоногую красавицу за плечи, а ладонь левой деликатно положив на талию – не ниже и не выше.

Тонька ловко выскальзывала из объятий, отмахивалась лукошком:

– Руки-то не распускай бесстыжие. У тебя своя Анюта есть, с ней и обнимайся.

Вот и узнала Кика, как зовут не утонувшую утопленницу.

– С Анюткой у меня ничего не было, – отвечал Стёпа, петушком подбегая к Тонечке, – а что было, то быльём поросло. Не люба она мне, одна ты мне до ужаса нравишься.

– То была Анютка люба, а теперь – не люба? – дразнилась Тонька, вновь ускользая от жадных рук, но, не отбегая далеко. – Все вы, мужчины, переменщики, и веры вам ни на грош.

– Ледащая она и тиной от неё воняет, – оправдывался Стёпушка. – Вот ты – иное дело, земляникой от тебя пахнет, и вся ты как ягодка, так бы и съел!

– Не твоим зубам ягодка зреет! – хохотала Тонька.

Были бы у самой Кики зубы – скрипела бы ими от злости и обиды за посестренку. И ведь ничего не скажешь, Тонька и впрямь фигурой куда казистее; Кика, видом схожая с корягой, ценила в людях телесное дородство и оттого особо переживала беду отпущенной гостьи.

– К тебе, Тонечка, всем сердцем прикипел! – разливался Стёпушка, кидаясь вдогонку за ускользающей сластью.

И ведь добился своего, уломал девку, уложил на колючую постель из сухих сосновых иголок.

Потом она уже сама к нему бегала, ласкалась да ластилась, дролечкой величала, кровинкою. Кику ажно корёжило, когда слышала она эти сворованные слова. Стёпка жмурился, что сытый кот, врал про любовь до гроба, обещал сватов по осени прислать.

– Ой! – счастливо смеялась Тонька. – Ужо погоди, отец тебя на Малушке Герасимовой женит – тогда запоёшь!

– Вот ещё! – отмахивался Степан. – Нужна мне та Малушка... она же гугнивая.

– Зато отец у неё богатей, – неумно накликивала Тонька, – ещё побогаче твоего. Деньги к деньгам, гляди, сговорятся отцы, тебя и не спросят.

– Я уж давно по своей воле живу, – спесиво отвечал Стёпка, пощипывая соломенный ус.

Тут у Кики всякое зло на разлучницу пропало, даже топить её раздумала. Знала, что накаркала Тонька на свою голову. Отцы-то уже неделю как сговорились, и было это тут же, на болоте, при котором кормились все окрестные деревни. Два мужика шли не гаченной тропой на дальние острова проверять ягодные балаганы. Там с сентября и до самого снега будут жить наёмные работники, грести частыми хапужками клюкву, ссыпать в короба. А уж вывозить собранное станут зимой, санным путём, потому как на себе такое не перетаскаешь, ягоду на островах берут сотнями пудов. К такому промыслу нужно заранее готовиться: поправить балаганы, запасти харчи. В страду заниматься этим будет некогда. Вот и шли богатые мужики, державшие в руках островной промысел, оглядывать своё хозяйство. А Кике любопытно было послушать, о чём гуторят люди, опрометчиво полагающие себя хозяевами окрестных мест. Тоже, хозяева нашлись – смех и грех! – через её-то голову! Но подслушать чужой разговор всё равно надо, это дело святое...

– Так-от я думаю, Емельян Андреич, – говорил один из мужиков, упорно перемешивая сапогами вязкий мох, – пора мне Стёпку женить.

– Это дело хорошее, – отвечал другой, также размеренно переставляя ноги.

– И у тебя Малуша в возраст вошла. Не прогонишь, если сватью пришлю?

– Оно бы и ничего, да балует твой Стёпка, говорят. Гуляет с кем-то из деревенских, да и не с одной.

– Это, Емельян Андреич, дело молодое, чтобы девок портить, – отвечал Стёпкин отец. – Дурной ещё, вот и гуляет. А как оженится, то перестанет. Дело известное.

– Так-то оно так, и я не прочь Малушу пристроить, а вот что приданного ты за ней хочешь?..

До дальних островов путь медленный и долгий. Сговорились отцы.

На Покров мхи покрыло первым нетающим снежком. О ту же пору и невестам издавна покрывают головы бабьими платками. Прежде этот день посвящён был Велесу – плодородному скотьему богу, всем сельским работам в этот день конец, и скотину с этого дня резать можно. Потому и праздник, весёлый, языческий, потому и свадьбы.

С утра зазвонили в сельской церкви. В осеннем воздухе звон далеко слышен, да самых укромных укрывищ достигает.

– Звонят – воду мутЯт, – ворчала Кика.

Вообще от колокольного звона не было ей ни жарко, ни холодно, но сегодня всё не так. Трезвонили к свадьбе, дролечка Стёпа женился на гугнивой Малушке. Как-то там посестринка убивается?.. Не показывает чудесное окно деревни, праздничных людей, румяные лица. Лишь бряканье железного била в медный колокольный бок доносится в затинок. И сколько ни смотри, увидишь только приснеженную топь, исчахлые деревца и девчонку, что, прижав кулачки к груди, бежит, не увязая в подмёрзшем мху.

У болота цепкая память, сверху может декабрь трещать, а под моховым одеялом прячется воспоминание об июньской жаре. Тепла трясина и гостеприимна.

Кика встретила беглянку на полпути к незамерзающим окнам.

– Куда ты, подруженька?

Анюта остановилась, кинулась в ноги болотной хозяйке.

– Кикушка, родная, помоги! Я знаю, ты говорила – у тебя средство есть. Забыть его хочу!

– Есть средство, как не быть. От всего на свете есть средство, – Кика достала заботливо припасённую слезу. – На, вот, глони. Полегчает.

Ни мгновения не колеблясь, девушка проглотила прозрачную каплю.

Кто знает, о чём плачут среди травы скользкие болотные слизни?

Взгляд Анюты стал спокойным и отрешённым. Не приведи судьба никому из живых смотреть на мир таким взглядом.

Кика ухватила названную сестру за руку, повела к знакомому топкому месту.

– Вот и хорошо, – твердила она, – вот и ладненько. Пошли сестрёнка домой, в затиночек. Ты, главное, пока сквозь трясину плыть будем, зажмурься и не дыши. А там – Стынь-камень всякую боль остудит.