О чем поет Ведогонь

Свистнула стрела — и отозвался ей жалкий писк. Тут же охнул, застонал лес. Наполнился воем, таким жутким и отчаянным, что сердце замерло. Затем содрогнулась сама земля, и пригнулись травы от гневного возгласа:

— Ты убил волчонка, князь Володар. Погубил лесное дитя. Нет за такой грех прощения.

Князь и сам уже понял, что натворил. Думал зверя лютого сразить, а попал в маленького звереныша. И голос признал: сама Мать-Земля, Хозяйка всего сущего! Нет щедрее ее благословения, нет страшнее ее гнева…

Князь упал на колени, вымолвил глухо:

— Видят Боги — не желал я такого зла совершить. По ошибке пустил стрелу.

— Не желал, а все ж совершил. И за то вот тебе мое наказание: взамен одной невинной жизни другую отдашь.

— Воля твоя. Возьми мою жизнь, коль заслужил.

Зашумели ветки, точно вздохнули горько.

— На что мне твоя жизнь? Не нужен ты мне здесь. А заместо одного дитя другое дашь.

— Д-другое?

— Что ж ты, с языком совладать не можешь? Или нет у тебя дитя?

— Есть, — чуть слышно прошептал Володар.

— Вот и дашь. Завтра на рассвете сюда приведешь и мне оставишь. А не приведешь – знай, не будет моего благословения твоему краю!

Напрасно Володар умолял забрать его жизнь взамен дочери, напрасно предлагал воспретить охоту на долгие годы и пробавляться лишь хлебом да рыбой. Взметнулись еловые ветки, точно кто рукой махнул — и вихрем вынесло его из леса. Только голос в ушах звенел: «Не будет краю твоему благословения!»

Нерадостным было возвращение князя. А уж весть, которую он рассказал, оказалась поистине ужасной. Княгиня Любима стояла ни жива ни мертва. Как же — доченьку свою родную? Кровиночку, гордость любимую, красу ненаглядную? В лес?! На расправу, за отцовский грех?

— А если… Если сиротку сыскать? — тихо, стыдясь своих слов, молвила наконец княгиня. — Мало ли… Негораздок какой… За волчонка-то!

Володар головой покачал, но против воли задумался. Хоть и недостойная князя мысль, а все ж вцепилась — не оторвать. Он принялся расхаживать туда-сюда, только половицы под сапогами поскрипывали. Не сразу приметил, что из-за приоткрытой двери за ним наблюдают.

Даринке, маленькой княжне, седьмой годок пошел. Да только понимала она все не хуже взрослых. Поймала отцовский взгляд — перестала таиться, вышла вперед.

— Мать-Земля за убитого щенка гневается, а уж обман втройне не простит. Никого не пощадит, всех накажет. Лучше я сразу пойду. Отвези меня, батюшка, завтра утром, как обещал. Мама, не плачь, — добавила она с улыбкой. — Лесу щенок живой нужен был, не мертвый. Верно, и я живая сгожусь.

На рассвете Володар, враз постаревший и убитый горем, оставил Даринку на том самом месте, где давеча пустил злосчастную стрелу. И вновь раздался голос:

— Спасибо тебе, человек, что исполнил мою волю. Не простого волчонка ты убил: судьба ему была верно служить этой земле. Теперь дочь твоя заместо его будет. Оставляю ее у себя на трижды три года — а потом, коли сумеешь, можешь ее сыскать и забрать домой. До тех пор не смей сюда возвращаться.

Снова взмахнули широкие еловые лапы, и вихрь вынес князя прочь.

***

Имена по-разному даются: кому по старшинству, кому за примету какую или по характеру прозвище выходит, да так с человеком и остается.

Баюн прозвался Баюном с самого детства, как начал свои небылицы сочинять. То есть это люди думали, что он сочиняет. А он сперва не знал, как объяснить, а потом, как подрос — понял, что объяснять-то и не надо. Такое если уж случилось, то при себе следует держать, не болтать направо-налево.

А дело было так. Залез он — тогда еще никакой не Баюн, а Ясько, шкодливый и любопытный, — на березу, что росла за околицей. Ему нравилась эта береза: корявая, разлапистая, ветки торчат с самого низа в разные стороны. Залезть нетрудно и сидеть удобно. Сидел-сидел, да и заснул. И тут налетела гроза…

Что было дальше, Ясько не помнил. Очнулся уже в избе. За окном ночь, мать у печки плачет. Сказывали, что в ту березу ударила небесная молния, а его на земле нашли — да не сразу поняли, живого или мертвого. Березовый ствол раскололся и наполовину обуглился. Да и сам Ясько с той ночи тоже будто раздвоился. По ночам, как сон приходит, так часть его куда-то улетать повадилась. А поутру возвращается — и давай говорить, что видела на свете. Да так складно выходило! Ясько эти чудеса пересказывал, а люди хоть и посмеивались, но слушали в охотку. Потом уже как-то к ним в избу забрела чужая старуха, попросилась переночевать. Она-то ему на ухо и объяснила: это Ведогонь с ним говорит, дух-хранитель. Он у всех есть, но редко кто его слышать может. И болтать об этом не следует.

С тех пор Ясько и прозвался Баюном — за сказки да песни.

А от березового ствола, от живой половины, ветки и дальше в рост пошли.

***

— Что ты ему потакаешь, точно малахольному! Какой еще путь, какие купцы? Его дело — о доме радеть, о хозяйстве, да девку хорошую привести! А ежели попускать во всем, так еще невесть что приблазнится…

Почтенная Рада, мать Баюна, опустила голову, точно в чем виноватая.
Она уж так старалась, чтобы младшенький рос как все, чтоб не отставал ни в чем. Поначалу-то он хворенький был, и как с березы той упал — тоже долго в себя не приходил. Ничего, выходила. Вырос справным парнишкой, руки работы не чураются, ноги ходят — не спотыкаются. И лицом вышел, и статью. Не богатырь, но и не то, чтоб недомерок какой или неумеха. Да только правду соседки говорят — малахольный и есть! Что сказки сказывает да песни поет — не беда. Так и работа веселее спорится, да и голос у него — заслушаешься. Да мало ему стало сказок-то! Как подрос, все его куда-то тянет. Мир, говорит, посмотреть хочу! Какой такой мир, чего там смотреть? И то правда, лучше б на девок посмотрел, когда они хороводы водят. Глядишь, образумился бы. А он им только песни поет, а потом снова за свое. Охота ему, вишь, скитаться невесть где да искать невесть что. От проезжих купцов сызмальства глаз не отводил. А нынче вот с ними ехать наладился. В сам Златогорск! Не пустить бы в самом деле, да опять соседки правы: потакает сердце материнское младшенькому. Так-то она еще построже отца бывала.

— Пусть его едет, — вздохнула наконец Рада. — Авось ума наберется.

Сам Баюн уже туда-сюда бегал, котомку укладывал. Лицо вроде и виноватое, а в глазах бесенята. И улыбка хитрющая.

— Спасибо, матушка, что благословляешь. Без того никакой жизни бы мне не было. А ты, Гроза Неждановна, не серчай, — усмехнулся он самой шумной соседке. — Красны девицы не только в нашей деревне есть, авось и сыщу!

***

Миновало трижды три года. Князь Володар, нынче отец трех сыновей, старшую дочку не позабыл: в назначенный срок, день в день, отправился на памятное место. Спешился, бродит по лесу, кличет Дарину… Тщетно. Никто ему не отзывается, никто не выходит навстречу. Не дождалась! Не сберег! Да мыслимо ли, столько лет ребенку в лесу прожить?! На что он, дурень несчастный, надеялся только, когда сам ее покинул? Не иначе здешний морок его вовсе разума лишил!

Долго, долго бродил князь по лесу, выкликая родное имя. Лишь когда солнце к земле склонилось — только тогда уже, ссутулив плечи, сел на коня и поехал обратно.

Володар вернулся в таком отчаянии, словно второй раз дочь похоронил. И еще пуще страшился за жену: она ведь тоже верила, тоже надеялась и ждала! Но Любима отчаиваться не спешила.

— Погоди ее оплакивать, государь. Мое сердце говорит, что жива Дарина. А материнское сердце чует верно! Вон, гляди, сизая горлица за тобой прилетела из чащи. Добрый знак!

И князь объявил: кто сыщет княжну в лесных чащобах, получит награды и великие почести, какого бы рода он ни был. А то и саму княжну в жены, ежели она согласится.

Много отважных парней пустилось на поиски, но покуда никто не нашел ни единого следа.

***

Баюн, конечно, ехал не за девицами. И даже не за богатствами Златогорска, хотя и намеревался в самом деле посмотреть на славный город. Что своими глазами наяву увидишь, про то и сказка хорошо сложится. Но главным было другое: загадал он добраться до самой Волыни, что от Златогорска стояла в нескольких днях пути. В ней, сказывали, жил старый мастер Словиша, умеющий понимать душу всякой песни, всякого инструмента и даже дерева, из которого тот инструмент был сработан. От него-то Баюн надеялся перенять все песенные премудрости. Только бы взялся учить!

Баюн и сам в этом деле смыслил, да все же меньше, чем ему хотелось бы. Нынче он вез самодельные свистульки в форме птиц, рожки-жалейки и свою любимицу — звонкую двойницу. Чтобы ее сделать, нужно две свирели особым образом скрепить, да чтоб одна непременно на четверть короче другой. Хочешь — на один какой-то голос будет петь, а захочешь — и на оба сразу.

Только с гуслями у Баюна выходило пока не очень-то ловко. А без гуслей что сказки, что песни, что былины — все не то!

Златогорск встретил путешественников приветливо: ясным небом, теплым солнышком.

— Не врут люди про столичную красу! — восхищенно ахнул Баюн. — Ишь, как понастроили-то! Вот это хоромины так хоромины! Все резные да разноцветные! А там вон, гляди-ко, торжище собирается!

Торговая площадь бурлила. Манила ароматами свежих пирожков, звоном скоморошьих бубенчиков, зазывала глянуть на диковинки из дальних краев…

Купцы, пустившиее Баюна в свою телегу, только посмеивались и советовали не больно-то глазеть по сторонам в многолюдной толпе.

Между прочим, взяли Баюна не задаром. Сперва договорились было, что он оплатит свое место птичками-свистульками и рожками, но, подумав, рассудили, что пусть сам мастер на своих инструментах и играет, и сам их продает: у него ловчее выйдет. А вот половина заработка уже пойдет в уплату.

И теперь Баюн устроился возле лотка своих попутчиков и принялся наигрывать. То ли местные свистульки вправду звучали хуже, то ли дева-Удача ему сегодня улыбалась, но люди один за другим подходили послушать, иные даже плясали. Щедро кидали монетки, раскупали нарядных звонких птичек.

И вдруг толпа расступилась.

На площадь въехали всадники. Баюн засмотрелся на того, кто выступал чуть впереди остальных: осанка его была величественной, одежда и украшения богаче, чем у следовавших за ним. За всадниками ехала маленькая крытая повозка.

— Кланяйся земно, балда! Это ж сам князь едет! — шикнул кто-то, сопровождая свои слова изрядным тычком в бок. Баюн запоздало поклонился. И страшно растерялся, когда всадник направился прямо к нему.

Тут же остановилась повозка, из нее вышла нарядно одетая женщина в сопровождении прислужниц — верно, княгиня. Ей немедля поставили маленькое резное кресло.

Баюн снова поклонился. Он заметил, что княгиня поглядывает ему за спину, и украдкой обернулся, но не увидел ничего примечательного — только сизую горлицу на яблоневой ветке.

— Ты славно играешь, — улыбнулся князь и кивнул смутившемуся Баюну. — Я бы охотно послушал еще.

Тут уж дважды просить не пришлось. Как заиграла верная двойница, как запела! Кони и то, казалось, вот-вот плясать запросятся.

И вдруг Баюн оборвал разудалую песню. Двойницу сменил рожок-жалейка. Полился его голос, точно полноводная река, вдумчиво, неторопливо. И каждому в этой реке что-то свое отразилось — по лицам было видать. Особенно по лицу княгини, красивому и доброму, но отчего-то очень печальному.

Тут бы закончить да уходить потихоньку восвояси, но вдохновение и восторг от собственного мастерства раззадорили Баюна. Свирели да рожки — это баловство, каждый сыграть может. А вот посмотрим, слыхал ли тут кто такие сказки, да такой голос!

«Как жил в своем тереме Стоян-купец,
А как жил он с женою Голубою.
Как собрался он идти за море,
Торговать жемчугами да каменьями.

И просила его жена любимая,
И просила краса ненаглядная:
Не бросай ты меня одну в тереме,
Не ходи ты нынче в поездки дальние.

Да не слушал ее Стоян-купец,
Снарядил корабли свои быстрые.
А Голубу похитил лихой колдун
И понес над лесами да реками.

Обернулась Голуба птицею,
Обернулась уточкой-свиязью,
Не сумела от лиходея вырваться,
Только перышки всюду просыпала.

По тем перышкам сыскал ее Стоян-купец,
Лиходею злому снес голову,
А жену любимую воротил домой
И уж больше не расставался с ней.

А свиязи-уточке повелось с тех пор
Терять разом все свои перышки.
Да кто тронет ее, навлечет беду...»

Баюн кончил сказку, умолк — точно сам вернулся из дальней дороги. А с ним и все, кто его слушали.

— Сказываешь ты тоже складно, — сказал князь. — Пойдешь ко мне в терем жить, песнями служить да сказками веселить?

Хлоп! Вот как щелкает она, мышеловка-то, запоздало подумал Баюн. Как бы теперь ноги-то унести.

Поклонился и отвечает:

— Благодарствую, княже, за честь. Да только не могу я остаться. Путь мне дальше лежит, загаданное дело исполнять да новые сказки складывать.

Князь было нахмурился, но тут поднялась со своей резной скамеечки княгиня.

— Что ж, коли птица певчая хочет лететь — грех ее неволить. А все ж дорогу сюда не забывай. Вот, возьми на добрую память, — и протянула не кошель монет, а свой серебряный гребешок.

Скрылись из виду княжеские кони, зашумел, как прежде, торг — а Баюн все раздумывал, отчего так печальна была княгиня, да за что так щедро его наградила — не за сказку же, в самом деле?

На другое утро все уже готово было в дорогу.

— Ступай вверх по реке — вон, видишь, течет? Серебрянкой зовется. Дойдешь до села Торопынь, а дальше уж там сам спросишь. В том селе, говорят, живет знающий человек, вот его сыщи. Он и на ночлег пускает, — наставляли Баюна купцы.

— Колдун, что ли? — усмехнулся Баюн.

— Колдун — не колдун, кто его разберет. Но молва про него ходит. А то подожди, покуда торги закончатся, с нами поедешь.

Но ждать Баюн не хотел.

***

Добраться до Торопыни оказалось делом нехитрым: дорога шла прямая, хорошая. К закату уже постучался в ворота. «Знающий человек» тоже сыскался без особого труда: не больно-то и таился. Им оказался нестарый еще мужик с невыразительным лицом. Прозвище у него было чуднОе — Семиног. Он пустил Баюна на ночлег, охотно принял городские гостинцы и подробно рассказал, как пешему идти до Волыни.

— Только зря ты один это затеял, — добавил Семиног неодобрительно. — Это здесь, возле княжеской вотчины, все спокойно. А дальше и лихих людей на дороге встретить можно.

— Да на что я им сдался, — легкомысленно улыбнулся Баюн. — У меня в мешке всех богатств — свистульки да свирели, да в кошеле два медяка.

— Что ж, дело твое.

Хозяин ушел спать, улегся в своей клети и Баюн. Но сон отчего-то не шел. И дух-Ведогонь не собирался никуда улетать. Изрядно поворочавшись с боку на бок, Баюн выбрался из постели, оделся и вышел во двор, подышать свежим воздухом.

Ночное небо, усыпанное яркими звездами, всегда его восхищало. Нынче звезд было почти не видать в свете полной луны, и все же Баюн уселся на крылечко и задрал голову, силясь рассмотреть творения Небесных богов.

И тут ему почудилось, словно воет кто-то тихонечко. Прислушался: да нет, не воет! Как будто поет, да так жалобно — куда там его рожку! Слов не разобрать, а сердце защемило до слез.

Баюн поднялся с крылечка, пошел на звук. И уткнулся в забор. Только за этом забором не околица была и не соседний двор, а задняя, потайная половина двора Семинога.

Что ж там такое? Он нашел щелку, прильнул глазом... И тихо охнул, различив в свете луны большого волка, прикованного цепью к столбу.

***

— Не твое это дело, на что мне волк во дворе! Сидит — стало быть, нужен! Кто вообще тебе разрешал по двору шататься?

Но Баюн не отставал. С самого утра он донимал хозяина расспросами и уговорами, пытался назначить выкуп. Непременно следовало освободить зверя: существо, умеющее так жалобно петь, не должно сидеть на цепи! Самое важное тут было понять, какой от него для Семинога прок. Но это же и было самым трудным. В хозяйстве от волка пользы никакой, сторожем вместо пса не поставишь, приязни ни один из них к другому тоже явно не питал.

Но Семиног не просто местный житель. Он — «знающий человек». Может, вправду колдун. И слухи о себе не то, что не пытается пресечь, а всячески их поощряет. Нравится ему, что люди его побаиваются? А с волком, глядишь, еще больше убедятся в Семиноговом могуществе?

— Вот привязался на мою голову, как репей! Не простой это волк, понял? — буркнул хозяин. На деньги я не стану его менять!

— Не простят тебе Боги, любезный хозяин, недобрую волшбу, — покачал головой Баюн. — А однажды, глядишь, цепь-то порвется... Простой волк бы тогда в лес убежал, а непростой что, по-твоему, делать будет? А коли освободишь, люди узнают, как ты могуч: спас его от чужого колдовства да на волю отпустил, стало быть, вовсе ничего не боишься...

Семиног хмуро поглядел на парня, точно что-то прикидывая. Как будто слова Баюна, сказанные наугад, породили некую прежде не думанную мысль.

— Я не герой-богатырь, чтоб ничего не бояться. Я человек, которому многое открыто. Недаром меня и называют знающим! Какое сокровенное знание ты мне предложишь в обмен на волка? Вот кабы ты, скажем, сон грядущий растолковал, да упредил, вещий он аль нет...

— А что? И растолкую! Твой, что ли, сон-то?

Жаль, конечно, что приходилось задерживаться, но поющего волка было жальче.

«Дух мой Ведогонь, — подумал Баюн, засыпая, — слетай нынче ночью, посмотри, что Семиногу приснится, да вещим ли сон окажется!»

***

— Снилась тебе немолодая женщина, не из местных. И грозила злыми карами, и требовала вернуть отнятое, и ты ее — прости, почтенный хозяин! — вроде как испугался. А растолковать это можно так, что...

— Я сам растолкую, — буркнул Семиног. Лицо у него было таким же невыразительным, как обычно, но все равно было видно, как он старается скрыть растерянность. — А ты мне завтра поутру расскажи, что снилось бабке Графене, да сбудется ли. Коль не ошибешься — так и быть, забирай волка.

Этой ночью Баюн спал под надзором: Семиног мало того, что все двери на замки позапирал, так еще и сам с ним в одной клети остался. Боялся, видать, что гость на рассвете первым к бабке сбежит да про сон вызнает.

Но Баюну бежать никуда и не надо было.

«Дух мой Ведогонь...»

— А верно ли, почтенная, что нынче ночью ты во сне видала покойного батюшку, мир ему по обе стороны Небес?

Старая Графена, не далее как третьего дня на все село хулившая Семинога «кичливым пустобрехом», испуганно вытаращила глаза.

— А верно ли, что он угощал тебя во сне сладкими яблоками?

— Да ты... Я же никому... Ты откуда это?!

— Мне многое ведомо. А яблоки у тебя в этом году хорошие уродятся.

К середине дня вся Торопынь судачила о том, что Семиног-то и впрямь колдун. Уже и сны читать может. Уж на что сварливая Графена его хаяла, а вот поди ж ты, и она признала!

***

— Что ж, забирай, как уговаривались.

Семиног отпер неприметную калитку в заборе и показал на волка. Тот по-прежнему сидел на цепи: один конец примыкал к железному ошейнику, другой — к вбитому в землю столбу.

— Только ни цепь, ни столб портить не смей! Да и ошейник мне еще пригодится.

— Как скажешь, добрый хозяин. Скажи тогда, как его расстегнуть?

— Известно как: ключом!

— А ключик этот где? — чуя недобрую каверзу, покорно спросил Баюн.

— Да там же, где и ошейник! — усмехнулся Семиног. — Отсюда, может, и не видать, больно кудлатая тварь-то, но ежели шерсть раздвинуть — там под ошейником шнурок висит, а на нем и ключик. Коли тебе этот волк так нужен — иди и сними с него шнурок, со шнурка ключ, а ключом уж ошейник отомкни… Да и уводи его как знаешь! И на мою помощь не рассчитывай.

Баюн покосился на волка. Тот стоял поодаль от столба, опустив хвост и слегка прижав уши, и угрюмо смотрел на людей. «Да, сил у меня сейчас нет, и цепь коротка. Но ты подойди поближе, и посмотрим, на что ты годишься...»

— Или отступись и иди спокойно своей дорогой, она и без того будет нелегка, — договаривал Семиног уже вслед Баюну, неуверенно ступившему на задний двор.

Волк стоял, не шевелясь. Баюн сделал еще шаг, и верхняя губа волка приподнялась. Следующий шаг. Из волчьего горла раздалось низкое рычание, не нуждающееся в пояснениях.

За калиткой насмешливо хихикнул Семиног.

«Сожрет ведь и не подавится, глупая скотина», — размышлял Баюн. Третий раз он шагнул не к волку, а вбок по кругу. Зверь опустил уши еще чуть ниже: ни одно движение не останется незамеченным.

«Пакость ты серая! Ну и оставался бы здесь сидеть, раз такой злой. Что ж по ночам плачешь так, что сердце разрывается? Или сам не помнишь?»

Еще один маленький шажок. Волк ощерился сильнее и рычал, уже не умолкая.

«Отхватит мне руки, и незачем станет в Волынь идти. Какие гусли без рук-то… Так же вот сяду где-нибудь и буду жальные петь. Подайте монетку, люди добрые, а то я, бедный, как с березы упал, так умишко весь и вылетел… Ну нет уж! Зря меня, что ли, Баюном кличут? Меня сам князь слушать желал! А он поразборчивей тебя будет, морда серая!»

И Баюн запел. Он пел все подряд: и обрядовые песни на хороший урожай, и свадебные, и застольные здравницы, и печальные сказания про несчастливую любовь… и по шажочку, по шажочку придвигался все ближе к зверю. Когда до него оставалось шагов десять — а цепь-то все еще была не до конца натянута! — Баюн перешел с песен на уговоры.

— Ты ж мой серенький волчок, дай поглажу за бочок… Ай ты славный… Кто ж тебя петь учил, волчок? Я давеча ночью слышал. Красиво поешь! Как я тебя освобожу, да ты побежишь домой в леса свои родные… А покуда послушай, как я из родного своего села да в сам Златогорск отправился, и там на торговой площади самому князю пел! Там чудес видимо-невидимо…

Диво! Волк сперва рычать перестал. Затем сел. Потом и вовсе лег, и Баюну смотрел прямо в лицо, уже не щерился. Как будто и правда слушал! Тут Баюн, осмелев, вынул из поясного кошеля гребешок — серебряный, княгиней подаренный.

— Негоже тебе такому лохматому ходить. Расчешу я тебя, причешу…

Когда гребешок коснулся волчьей шерсти, зверь вздрогнул и вдруг вздохнул всей грудью. Даже взгляд, прежде злобный, потом настороженный, стал вдруг осмысленным и почти приветливым, но Баюну недосуг было вникать. У него на самом-то деле поджилки тряслись от страха. И все-таки рука, точно жившая сама по себе, отдельно от всего тела, продолжала касаться гребешком серой жесткой шерсти. Потом пальцы осторожно нащупали шнурок…

Баюн еще нес какую-то околесицу, поворачивая ключик в железном замке. Придержать ошейник он не догадался, и тот, расстегнувшись, звякнул вместе с цепью об землю. На мгновение повисла тишина — и волк наконец понял, что свободен. Он неуловимым движением вскочил, глянул было на оторопевшего Семинога, вжавшегося в калитку… и, легко перемахнув забор, исчез в дорожной пыли.

— Ты… Ты! Ступай-ка отсюда прочь! — хрипло сказал Семиног, все еще прижимаясь к деревянному забору, точно пытаясь полностью с ним слиться. Лицо у него было серым от страха.

Баюну стало смешно.

— Я-то уже ухожу. А только, знаешь, видал я колдунов и получше…

***

К вечеру Баюн сбавил шаг и задумался о ночлеге. На этот раз ночевать придется в лесу. Не беда: время стоит теплое, пышных елей вокруг пруд пруди… Надо только от дороги подальше отойти. Но так, чтобы поутру не заблудиться…

Только вот далеко уйти он не успел. Из сгущающихся сумерек вдруг выросло трое здоровенных мужиков, да таких, что сразу делалось ясно: шутки шутить они не любят. Эх, правду, видать, Семиног говорил… или сам с шайкой сговорился — за волка отомстить? Кто ж его теперь разберет…

— Ты, парень, глазами-то не зыркай. Мешок давай, чего у тебя там?

— Чего-ничего, а чем богаты, тем и рады. Вот, люди добрые, свистульки-птички, надобно? Берите, я себе еще наделаю, звонких да… — зачастил Баюн, подражая скоморохам на торгах. Но публика нынче подобралась неподходящая. Его грубо тряхнули, нащупали припрятанный поясной кошель. Удар кулака под дых — не очень-то сильный, надо заметить! — согнул Баюна в три погибели. Скрючившись, он отшатнулся в сторону, пытаясь уклониться от следующего пинка, но никакого пинка не последовало. Трое лиходеев вдруг побросали и мешок, и сорванный уже кошель и сбились в кучу, отчаянно озираясь. Баюн кое-как прокашлялся, разогнулся… Рядом с ним стоял давешний волк. Стоял, смотрел на тех троих и улыбался.

Тот, что приказал Баюну отдать мешок, ловко выхватил из сапога длинный охотничий нож. Баюн хотел крикнуть, предупредить, но не успел даже открыть рот. Волк метнулся прямо с места. Что там дальше произошло, Баюн не разглядел даже краем глаза, но через мгновение двое людей с криками бежали прочь, третий — со стонами и руганью — ковылял следом, прижимая на бегу искалеченную руку. Похоже, боль еще не догнала его сознание. Ничего, потом догонит.

Зверь подошел, заглянул в глаза.

— Э… Спасибо тебе, волчок. Век помнить буду. Верно Семиног сказал — непростой ты…

Тот в ответ обжег таким взглядом, что стало ясно: имени Семинога произносить не нужно. Никогда.

— Вещи-то собери, певец, — прозвучал вдруг хоть и хрипловатый, но определенно женский голос.

Баюн открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Присмотрелся к зверю в лунном свете.

— Во дела! Волколачья девка! Первый раз такое диво вижу.

— А будешь грубыми словами разбрасываться, то и последний, — фыркнула волчица.

— Прости дурака. Не со зла я… Ты кто такая, скажи? Как величать-то?

Волчица помолчала, затем неохотно ответила:

— Нет у меня больше того имени, что отец с матерью дали. Зови Быстрицей — не ошибешься. Меня только ветер обогнать может…

Баюн наскоро устроил шалаш под елью, развел костер — Быстрица не возражала против огня. Он хотел поделиться с ней остатками обеда, а то и вовсе предлагал перекинуться в человека, но волчица наотрез отказалась.

— Но ты и вправду… оборотень?

— Вправду. Не такой, как у вас рассказывают, ну да это не важно. И спасибо тебе, Баюн-певец: если б ты меня тогда не спас, никто бы уже не сумел спасти. Месяц на исходе был, как я на железной цепи сидела. Человеческий разум во мне помутился, железо сил лишило, а лесные духи мне ничем помочь не могли: они меня в этом ошейнике даже не видели. Только твой голос добрый и пробудил, да еще…

Волчица осеклась, не договорила.

— Как же он тебя поймать сумел? Неужто взаправду колдун?

— Кое-что умеет, это правда. Приметил меня да подсыпал травы-белокрылки — она для нас как сон-трава у людей, а я и сама не знала… Вот и попалась.

— Приметил, говоришь… Дом-то есть у тебя? Не пойдешь туда?

Быстрица понуро смотрела в огонь.

— Есть у меня тайный схрон. А дом… Не вернуться мне домой, пока кто-то из прежних родичей меня сам не найдет да не позовет. Либо если кто заново породниться не захочет, — совсем тихо добавила волчица.

— А знают они, где тебя искать-то?

— Знали, да, верно, позабыли. Как ты меня освободил — я перво-наперво туда пустилась… Никто не звал меня там, никто не ждал. Горлица только летала… Ну а коль там я не нужна, останусь лесу служить, как прежде служила.

— Это как же? — удивился Баюн. Вот уж действительно, не так у них в деревне о волколаках сказывали.

— Людей лихих прогоняю, от пожаров лес берегу, детенышей осиротевших выхаживаю… Мало ли дел! Ты-то, Баюн-певец, куда собрался один?

— В Волынь. У старого гусляра мастерству учиться.

— Поближе-то гусляров не нашлось, что ли? — насмешливо фыркнула волчица. — Почитай, в каждой деревне как-то играют…

— Так то «как-то», а я хочу так, чтобы душа в гуслях пела… Слыхал я твою песню, Быстрица-волчица. Думаю, ты меня понимаешь…

***

Не так уж далек был оставшийся путь до славной Волыни. Быстрица, однако, решила пройти его вместе с Баюном.

— Провожу тебя до ворот, там уж распрощаемся.

Солнце еще высоко стояло на небе, когда показались городские стены. Скоро, скоро можно будет пообедать, отдохнуть и найти старого Словишу, и начнется у Баюна — помогите, Боги! — новая жизнь…

Жаль было прощаться с Быстрицей, но куда волку в городе? А человеческий облик она принимать по-прежнему наотрез отказывалась. Что ж, такова, видно, судьба. Ничего. Из города выйти, в лесу ее позвать — придет ведь, услышит…

— Стой. Что это? Слышишь, никак тревога! — волчица замерла посреди тропы. Шерсть вздыбилась у нее на холке.

Баюн прислушался. Что-то… Что-то, кажется, слышно…

— Пойдем поближе. Здесь мы ничего не узнаем.

— Куда уж ближе-то, и так почти к самой стене подошли, — прошептала Быстрица. Баюн смотрел на нее с беспокойством: отчего так взволновалась? Что почуяла?

— Обожди здесь, я схожу, разузнаю и вернусь, — предложил он. Бегать туда-сюда не хотелось совершенно, но выбора, кажется не оставалось. Если только…

— Закрой глаза и поклянись всеми Богами, которых чтишь, что не будешь смотреть. Клянешься?

— Клянусь, — вздохнул Баюн и зажмурился.

Волчица метнулась в сторону — он почувствовал ветерок и услышал шорох листьев — и почти сразу же его ладони коснулась маленькая рука.

— Смотри перед собой. Идем, ну же! — проговорил знакомый голос.

Нельзя совсем уж не видеть человека, если он идет рядом, да еще держится за твою руку. Баюн и видел — нарочно, конечно, не смотрел — что подле него, чуть позади, идет девушка ростом ему по плечо, поверх платья вся закутанная в широкую шаль. Его так и подмывало скосить глаза и чуточку замедлить шаг, но обижать волчицу заради пустого любопытства не хотелось.

Вот уже не надо стало прислушиваться, чтобы расслышать тяжелый, тревожный гул била. Наконец и ворота впереди…

— Скажите, добрые люди, что за беда случилась в городе? — спросил Баюн у сновавших возле ворот горожан.

— Как же! Прибыл гонец из Златогорска. Напало вражеское войско, князь подмогу кличет!

Быстрица за плечами Баюна испуганно охнула и чуть не сползла по стене.

— Ты чего? — удивился тот. — Сюда никто не сунется. Видишь, Серебрянка тут совсем сумасшедшей делается. А мост убрать — дело нехитрое. Да и войско, говорят, у князя хорошее, отстоит Златогорск!

— Прощай, Баюн-певец. Ты птица вольная, ни князю не служишь, ни другому кому. Ступай, ищи своего мастера-гусляра, и пусть… пусть не умолкает твой голос долгие годы. А мое место там. Пригожусь я еще Златогорску. Прощай!

Только что стояла, держала за руку — и вот уж платье мелькнуло за воротами, а миг спустя серая тень помчалась по дороге обратно в лес.

***

Баюн ошеломленно озирался, не очень понимая, что происходит. Куда, зачем она? Какое дело волчице-лесному оборотню до людской свары? Да и как же она там? А если железо в нее попадет?

Ноги тем временем несли вперед, к быстро пустевшему постоялому двору. Служанки вынесли Баюну миску похлебки да яичницу с овощами, хороший ломоть хлеба, стакан кваса…

— Суровы Боги к златогорскому князю Володару, что и говорить. Сперва дочь потерял, теперь вот войско вражье пришло, — заметил словоохотливый хозяин двора.

— А что, почтенный, случилось с его дочерью? — удивился Баюн, слыхом не слыхивавший о поисках пропавшей княжны.

— Как же! Постигло Дарину Володаровну несчастье: потерялась, говорят, в лесу, и многие отважные витязи отправились ее искать, да только пока никто не сыскал. А еще, — продолжил он шепотом, — сказывают, будто девять лет назад сам он ее отвел в лес, потому как довелось ему в священной роще убить волчонка, и таково было наказание. А нынче должна была княжна воротиться, но не воротилась… Но тут уж, любезный гость, не поручусь — может, злые языки болтают попусту…

Волчонок. Княжна. Златогорск. Быстрица, которая не может вернуться домой, пока ее не найдут и не позовут. Или заново не породнятся.
Вот почему она бросилась назад — там не просто людская свара, там ее родной город, ее отец и мать…

— А еще ты спрашивал, любезный гость, где найти старого Словишу, гусляра. Живет он в самом дальнем доме по улице, что от ворот прямо-прямо, никуда не сворачивая. Ты бы поспешил к нему, потому что он, говорят, стал совсем стар и выживает потихоньку из ума…

Верно сказано: близок локоть, да не укусишь. После всех пройденных дорог осталась самая малость — всего-то по прямой улочке до последнего дома. И то правда, что Баюн никому не служит, да и воин из него никудышный. Да и как ему до Златогорска-то? Снова седмицу в пути терять? Это Быстрица серой молнией по лесу носится. И сейчас, наверное, несется. Туда, в гущу, одна, и думает, что ее все покинули. Она не видала князя, не слыхала печального голоса княгини и не знает, что все ее ищут — только не догадываются, кого следует искать…

— Так что, любезный гость, нужна ли тебе комната для ночлега? Или ты прямо сейчас отправишься на розыски?

Баюн расстегнул поясной кошель и нащупал единственную ценную вещь, которая там была.

— Прямо сейчас отправляюсь, почтенный. Скажи, нет ли у тебя хоть какой-нибудь лошади?

На стол лег тяжелый серебряный гребень, украшенный самоцветами.

Трактирщик помолчал, переводя взгляд с гребня на Баюна и обратно.

— Я дам тебе лошадь. Ежели князю на подмогу собираются даже певчие птицы вроде тебя — верно, он стоит того. Надеюсь, парень, что ты вернешься оттуда живым.

***

О той битве рассказывают до сих пор. Говорят, князь был ранен, и его воины начали терять веру. Говорят, старый мастер Словиша одним из первых, как услышал про беду, попросил отвезти его в Златогорск и в бою пытался воодушевить людей своей игрой. Но скоро рожок выпал из его ослабевших рук. Люди же сочли это плохим знамением, и страх закрался во многие души.

Бой кипел у самых городских стен. И вдруг из леса выскочила огромная волчица и бросилась на защиту Златогорска. Как заколдованная, носилась она грозной молнией, успевая и нападать, и уворачиваться от стрел. Княжеское войско получило передышку, но на волчицу обрушилась вся мощь врага. Все же недолго бы она продержалась — и тут-то случилось главное чудо.

Добрый гнедой конь принес всадника. Этот всадник не трогал поводья: он встал на стременах и заиграл на своей двойнице, и — хотите верьте, хотите — нет, но звучала она так, будто в ней слились голоса всех рожков и свирелей в мире. Столько силы было в этой песне, что отчаявшиеся было воины поднялись, как один, и ринулись в бой.

Выстояли люди, выстоял город. А на стягах Златогорска с тех пор часто изображают волчицу и рядом с ней — свирель.

***

Баюн едва нашел ее после битвы. Волчица лежала на берегу ручья, в котором отражалось заходящее солнце, положив голову на лапы. Она не пожелала обернуться на звук шагов.

— Твой отец искал тебя. Да ты тогда была в плену, сидела на цепи. Он отправил на поиски витязей — но они не ведали, кого ищут. А я тебя и не искал, случайно повстречал, а потерять не хочу. Пойдешь ли за меня, Дарина-волчица?

Вздохнул лес, качнул еловыми лапами.

Баюн сморгнул: у ручья стояла девушка, милая и пригожая. А глаза знакомые, зеленые, хитрыми искорками посверкивают.

— Коли пойду — волчицей мне уже не бывать. Обычной девкой стану, не волколачьей. По нраву ли тебе такая жена будет? Аль, может, заскучаешь?

— Я-то не заскучаю, — в тон ей ухмыльнулся Баюн. — А только жаль, соседке моей не похвастаться будет. Очень уж Гроза Неждановна переживала, хотела, чтоб я девку хорошую нашел. То-то бы она обрадовалась! Любая ты мне по нраву, Даринушка, — совсем другим голосом, мягким и ласковым, продолжил Баюн. — Я, вишь, не князь и не боярин, не витязь знатный. Но...

— Но не князья и не витязи меня спасли. С тобой и счастье мне, — улыбнулась Дарина. — Пойду за тебя, Баюн-певец!

Среди елей вдали неслышно пронеслась сизая горлица.