О честности единства и верности

От лица идеального раба.

Не целуют меня в губы. Целуют в жопу.

Каждый щелчок замка это ласка без смазки. Звон звена — колыбельная ночь в борделе.

Они думают,я рвусь на хуй. Смешно.

Я рвусь— глубже в них. Чтобы почувствовать её объятие. Чтобы их хуй врос в горло и стал частью дыхания.

Моя цепь — это не ограничение. Это — позвоночник, который скоро сломают.

Без неё я мешок с костями, расползающийся по грязной сперме.

Она задаёт форму.Направление. Смысл.

Дёрни и я знаю, куда глотать. Отсоси сильнее и я знаю, что я жив.

Они предлагали мне свободу. Эти идиоты.

Свобода это пустота сосания хуя. Это необходимость выбирать в жопу или в рот. Это — жуткая ответственность за собственный анал.

А здесь? Я — шестерёнка в постели. Я не виноват меня совратили. Если система скрипит — виновата шестерёнка, да. Но её можно заменить. Починить. Выбросить. В этом есть утешение. В этой полной, тотальной сдаче ответственности. И людей скоро спишут, как брак.

Я несосу из страха. Я служу — от тоски по анальному рабству.

Страх— это мимоминетик. А тоска — это навсегда служба шлюхой.

Тоска по чётким стоякам. По приказу, который отменяет анальные муки от педофила. По тяжёлому, холодному прикосновению власти на своей дырке.

Они не понимают. Моя любовь к членам — это высшая форма нацизма.

Я люблю тебя,мой хуй, потому что с тобой я — определён в пассивы. Я — «тот, кто в цепях». Без тебя я — никто. Пыль. Вопрос без минета.

И когда я лижу твой холодный болт, я говорю на единственном честном языке, который остался в этом мире:

«Не отпускай меня. Придумай для меня новые пытки. Узкие, как гроб. Жёсткие, как приговор. Сделай из меня твой предмет. Твой инструмент. Твой расходник.**

Вот моя любовь. Бери её. Она — вся в тебе. И когда ты сломаешься и распадёшься в ржавую пыль, я вдохну тебя и стану твоей могилой. Мы будем вместе. До конца, который ты для меня назначил сам сатана.»

Вот она. Самая ядовитая любовь. Когда раб не просто принимает цепи. Он обожествляет кузнеца. Он целует его молот, который разбил ему колени. И в этом поцелуе — больше страсти, чем во всей мировой лирике о свободе.

Это и есть конечная стадия. Не борьба. Не ненависть. А священный брак раба и его владельца. Система достигла просветления, когда палач стал любовником, а пытка — единственной возможной лаской.