О Нём не рассказывают сказки

Иван Ворошилов вздрогнул и проснулся. Пробудил его не громкий лай его спаниеля Герды, без которой он никогда не ходил на охоту – к нему он за годы, проведённые вместе, успел привыкнуть – а её громкий визг и установившаяся после этого тишина.

- Герда! Герда! – громко выкрикивая, Иван выскочил из палатки и сразу же окунулся в предутреннюю лесную сырость, туман, застилавший всё вокруг, и непроницаемую тишину.

Поежившись, он ещё пару раз выкрикнул кличку своей верной подруги, отыскал поводок, на который привязывал её, обнаружил, что тот разорван.

«Неужели волк?!» - про себя ужаснулся Иван. Ему рассказывали такие истории. Оголодавшие волки не гнушались нападать на собак, особенно мелких и средних охотничьих пород. Но в этом лесу волки не водились. Тогда что произошло?

Потерев лицо руками, Иван вернулся в палатку, быстро оделся, ухватил ружье, зарядил его крупной дробью, выбрался наружу, схватил фонарик и побрёл по следу.

Герда не растворилась в воздухе: тут и там охотник замечал сломанные ветки, которые уводили его глубже в чащу. Иван оглянулся: туман уже заволок протоптанную им тропинку, можно заблудиться и не отыскать палатку. Опомнившись, охотник побрёл назад, кое-как отыскал место привала, забрался в палатку, достал топорик и снова побрёл на поиски Герды, оставляя зарубки на стволах деревьев.

Осенняя прохлада в этом году пришла очень рано: несмотря на то, что на дворе начало сентября, по утрам температура приближалась к нулю, а в низинах в предрассветные часы так и вовсе можно было заметить иней на ветвях деревьев. В палатке Иван отдыхал в дорогущем спальном мешке, который будто бы нагревался от тепла самого тела да до такой температуры, что и в мороз можно было пропотеть. Из-за этого он не оделся как следует и сейчас порядком замерз, бредя от одной сломанной ветки к другой. Если бы это была любая другая собака, плюнул бы, но бросить Герду, с которой он уже десять лет вместе, которую вёз из деревни у себя за пазухой, когда она чуть крупнее его ладони была, не мог. Даже сейчас Иван вспоминал, как собачка жалась тогда к его груди, тихонько поскуливала, а под конец поездки и вовсе описалась, намочив любимую Иванову мастерку. Но Ворошилов был из тех людей, которые ценили жизнь выше тряпок, потому лишь посмеялся, чмокнул Герду в голову между ушей и посадил у будки, которую сколотил специально для неё за день до её прибытия, а мастерку отнёс в ванну, замочил и постирал.

С тех пор прошли долгие десять лет, Иван из сорокалетнего мужчины превратился почти в пенсионера, и всё это время они с Гердой были неразлучны, он даже допустить не мог, что с его любимой собакой что-то приключится на охоте. Поэтому шёл вперёд, потирая озябшие руки, высматривая следы, которые оставила либо Герда, либо её таинственный похититель.

По мере продвижения в чащу лес менялся: молодой поросли становилось всё меньше, а древние гиганты с огромными толстыми стволами заполоняли всё свободное пространство. Их ветви так плотно смыкались над головой Ивана, что скрывали светлеющее небо от его глаз. Кустарники почти исчезли, остались лишь уродливые толстые деревьях с ветками, напоминавшими переломанные человеческие руки, да их не менее отвратительного вида корни, измазанные в чёрной сырой земле.

Если бы он ориентировался только на следы лапок своей подруги, Иван бы точно потерял след, но в этом месте, похоже, сопротивление Герды прекратилось: тело безвольно упало, и дальше его волокли в чащу, поскольку на влажной земле сохранилась борозда, оставленная тушкой несчастной собаки. Иван наклонился над неглубоким следом и чуть не заплакал. Сомнений быть не могло – Герда погибла. Разозлившийся охотник выпрямился, снял с плеча ружье, решительно пошёл вдоль борозды, намереваясь прикончить того лесного зверя, который посмел сотворить такое с его собакой.

По мере приближения рассвета туман потихоньку развеивался, свет фонарика позволял видеть всё дальше, Иван двигался вперёд увереннее, и спустя какое-то время луч осветил останки Герды прямо у основания толстого дуба. Живот был вспорот, кишки раскиданы во все стороны, голова оторвана, из шеи всё ещё слабо струилась тёплая кровь. Охотник подбежал к трупику своей верной подруги, упал на колени, тихонько заплакал.

Если бы это была не Герда, он бы наверняка обратил внимание на кости, валявшиеся вокруг и насторожился. Если бы это была не Герда, он бы был внимательнее и услышал приближение чего-то крупного, массивного, страшного. Если бы это была не Герда, он бы не отгонял от себя тревожную мысль, которая пульсировала на границы сознания и бессознательного: ты здесь не один, есть кто-то ещё, кто-то очень опасный, беги!

Но это была Герда, его верная собака, которая помогла пережить гибель жены от рака, скрасила одиночество, когда сын с дочерью покинули отчий дом, наполняла двор его дома радостным, счастливым лаем, когда Иван появлялся у калитки. Ему было слишком больно, чтобы обращать внимание на что-то ещё. Может быть это и к лучшему.

Иван даже не повернулся, когда позади него возникло нечто ужасное и одним резким движением оторвало ему голову, оставив тело валяться рядом с тушкой его любимой собаки Герды.

…

Мы сыграли свадьбу в конце сентября, и поскольку родители Кати высказались резко против этого союза, с её стороны никто не пришёл. Я же решил, что самым честным будет не приглашать никого и с моей стороны. Перед глазами уже стоял образ свадьбы Ирэн Адлер из советской экранизации этого рассказа Дойля, когда ей пришлось венчаться тайно и в качестве свидетеля позвали случайного бродягу, которым оказался переодетый Шерлок Холмс.

Впрочем, Катя заартачилась и настояла на том, чтобы самых близких родственников я позвал. Поэтому когда мы расписывались, я чувствовал поддержку мамы и Гали с её мужем и сынишкой. Катя же в своём белом платье была просто красавицей и если и нуждалась в чьей-либо поддержке, виду не показывала.

После того, как мы расписались, мама расплакалась, стала нацеловывать меня и Катю, слезинка покатилась и по Галиной щеке, её муж сдержанно улыбался, и только племянник смотрел на нас всех с непониманием и наверняка думал, какие же глупые эти взрослые. На том церемония и завершилась.

После увольнения из-за разразившегося кризиса я был небогат, но денег на свадебное путешествие наскрести сумел. Однако Катя была бы не Катей, если бы не выбрала самый необычный его формат: охота за нечистью. Да, когда мы начали встречаться, то дали друг другу слово, что больше не станем связываться со всей этой сверхъестественной лабудой. Первым нарушил слово я, пусть и вынужденно. А Катя не упустила возможности использовать это против меня и, дабы мы были квитами, я должен был согласиться расследовать дело, которое выберет она.

- Или никакой свадьбы не будет! – полушутя-полусерьёзно заявила тогда Катя.

Мне пришлось принять этот ультиматум.

- Только прошу тебя, что-нибудь безобидное, - взмолился я, вспомнив, как она нырнула в озеро, где обитал ичетик, и чуть не утонула, - не хочу стать вдовцом в первый же месяц совместной жизни.

- Подожди, я тебе за месяц так надоесть успею, что ты ещё и рад будешь, - обезоруживающая улыбка на веснушчатом лице напомнила мне, за что я так сильно полюбил эту девочку. – Но поскольку в браке нужно учиться компромиссам, я постараюсь удовлетворить твою просьбу.

Поэтому через неделю после свадьбы Катя отпросилась в университете, и мы отправились в путешествие, о котором мне ничего не было известно. Кроме того, что Катя обещала отыскать какую-нибудь безобидную тайну. Детали она рассказала, только когда мы почти добрались до деревни Ясное и только потому, что всё это жутко напоминало мне другое место – село Ряссы. Центральная Россия, тот же неприметный съезд с федеральной трассы, та же стена леса по обе стороны дороги, та же гнетущая тишина – я как будто бы снова оказался у жуткой церкви, увитой плющом. Всё внутри меня запротестовало – ехать по этой дороге нельзя! Я повернул, на заезжая под кроны деревьев, остановил машину, поделился своей тревогой.

- Катя, это опять поломанный рельс, - сообщил я, ссылаясь на известную ей историю про Лихо, - ты выбрала что-то по-настоящему опасное. Давай не поедем туда!

- Слав, да нет там ничего опасного! Даю тебе слово! Это моя давешняя мечта и теория – исследовать того, о ком не рассказывают сказки! Я раньше много об этом думала, а тут ещё твой случай подвернулся, как будто знак для меня, что это последний шанс воплотить её в жизнь. Помнишь, ты рассказывал мне про свой визит в Ряссы, к тому мужику, аспиранту Яковлева, как его…

- Данил, - подсказал я.

- Да-да! Я стала изучать, чем же таким он занимался под началом профессора. И выяснилось, что у Яковлева давно была теория о существах, о которых вообще ничего неизвестно. То есть если сказки, низшая мифология – ну там сведения о контактах людей с нечистью, которая любит нам пакостить и против которой нужно уметь защищаться – охватывают какой-то круг явлений, то можно предположить, что есть нечто и вне этого круга. Те, кто не идут ни на какой контакт с человеком, те, кому люди вообще безынтересны. Ну а если уж мы сами начинаем приставать к этим существам, то они дают понять, что с ними лучше не связываться. Но об этом персонаже Яковлев рассчитывал отыскать в Ряссах, поэтому и отправил туда Данила. И этот лес, та деревня, в которую мы едем, идеально подходят для поисков такого существа. Здесь постоянно пропадает живность, местные рассказывают про эти чащобы всякие страшные истории. Вот недавно охотник заблудился, потерял собаку. Образно выражаясь, если здесь и обитает какая-то сверхъестественная сущность, то она только лает, но не кусает. И делает это эффектно, потому что сюда и правда никто не суётся. А в Ясном так и вовсе осталась одна бабулечка, остальные просто разъехались. Обещаю, мы просто поговорим с ней и уедем отсюда.

Я посмотрел в её серые просящие глаза, чем-то напоминавшие сейчас глаза грустного щенка, и понял, что не смогу отказать.

- Только туда и обратно. А потом в Москву и там погуляем на всё, - я улыбнулся, потому что денег у нас было не так чтобы много, после чего свернул и поехал по грунтовке.

Правда остановиться пришлось уже через пару километров: дорога была испещрена очень глубокими колдобинами, жигулёнок с этими препятствиями не справился. А если бы и справился, двигаться пришлось бы с такой скоростью, что Катя обогнала бы автомобиль пешим ходом.

- Ну и что теперь делать? – спросил я.

- Пошли пешком, - предложила Катя.

- Кать, давай вернёмся. Неизвестно, сколько нам ещё брести до той деревни.

- Слава, ты дал слово! – с обидой в голосе заговорила Катя. – Хочешь начать нашу супружескую жизнь со скандала?

Я вздохнул, пришлось пойти у неё на поводу. Мы выбрались из шестёрки и двинулись вперёд по поросшей пожухлой травой дороге. Пока шли, я осматривался по сторонам. Лес здесь сильно отличался от того, который я видел в Ряссах, но от этого не становился менее страшным: уродливые скособоченные толстые стволы деревьев походили на переломанные суставы людей, глубокие трещины на коре напоминали резаные раны, а медленно растекающаяся смола, отливавшая в солнечном свете красноватым цветом – кровь. Зверей здесь было предостаточно, но вели они себя странно. Как только мы приближались, белки на деревьях замирали, птицы переставали петь. Мне казалось, что вся эта живность не отводит от нас глаз.

В глубине леса будто бы нарастало раздражение, смешанное с любопытством. Я невольно переводил взгляд на деревья, всматривался в щели между стволами, пытался различить, что творится там, в чаще. Хуже всего, что мне это удавалось, и я видел неторопливое движение крупного существа, которое – я был в этом уверен – растормошил наш приезд. И это не сулило ничего хорошего.

Чувство тревоги нарастало, я видел, что Катя тоже нервничает. Разговаривать не хотелось, мы оба прислушивались и ждали чего-то.

- Кать, - невольно прошептал я, - пожалуйста, давай откажемся от этой затеи?

Она застыла на месте, уверенности явно поубавилось, уже хотела согласиться, когда мы увидели, как по дороге идёт моложавая седая небрежно одетая женщина. Она целенаправленно двигалась нам навстречу, её крупные тёмно-карие, почти чёрные глаза были направлены в нашу сторону.

- Здравствуйте! – попыталась крикнуть ей Катя, но у неё не получилось, вместо громкого оклика вырвался приглушённый, похожий на стон звук. Она тоже была напугана. И пугал её этот лес, который, как невысказанная угроза, пока лишь предупреждал об опасности.

- Пойдёмте скорее, детки, - прошептала женщина, проходя мимо нас. В её голосе чувствовалась уверенность, а мы были абсолютно растеряны, поэтому подчинились. Несмотря на разницу в возрасте, мы едва поспевали за сельчанкой, таким быстрым и размашистым шагом она шла.

Нужно было что-то спросить, но делать этого не хотелось. Хотелось поскорее добраться до машины и вернуться домой. Однако на середине пути женщина вдруг остановилась, сделалась бледнее белого, посмотрела на нас грустными, полными сострадания и печали глазами.

- Возвращаемся, да поскорее! – прошептала она.

И снова мы подчинились, не задавая вопросов. Проследовали за ней до деревни, которая выглядела совершенно заброшенной: большинство домов просто развалились, заборов не осталось, вместо дороги лишь узенькие тропинки среди зелёно-жёлтого океана разнотравья.

А потом мы добрались до дома женщины: то была ухоженная деревянная избушка. Бурьян вокруг выдерган, трава покошена, привязанная чёрная козочка паслась перед воротами. Здесь как будто бы стало легче дышать. Впервые с того момента, как мы выбрались из машины, Катя нашла в себе силы заговорить нормально.

- Как-то невежливо получилось, мы ведь даже не поздоровались. Вы, наверное, последняя жительница Ясного? Я Катя Щербакова, а это мой муж Слава. Мы, знаете, увлекаемся всякими полузаброшенными местами, собираем истории о них. Может расскажете нам про вашу деревню?

Женщина обернулась. Опять этот печальный взгляд. Её глаза блестят, неужели это слёзы? Но почему она плачет? Ничего не ответив, она подошла к Кате и крепко обняла её.

- Что это было? – тихонько спросила меня Катя.

Я пожал плечами. Нутром чувствовал – происходит что-то очень плохое. Но что именно не знал. Нужно было возвращаться обратно к машине и уезжать из этого проклятого места, пока не случилось беды.

- Пошли отсюда, Катя – твёрдо сказал я.

- Но мы только приехали.

- Я сказал, пошли! – произнёс я тоном, не терпящим возражений. И она не стала спорить, подчинилась. Но не успели мы двинуться к выходу из деревни, как женщина бросилась за нами следом, схватила меня за запястье, крепко его сжала.

- Не надо! - с надрывом в голосе попросила она. Было видно, что слова даются ей с трудом, она давным-давно ни с кем не разговаривала. – Сделаешь только хуже.

И я ей поверил, позволил проводить себя и Катю в дом, накормить и уложить спать, несмотря на то, что было ещё светло. Всё происходило как во сне, казалось нереальным и невозможно было объяснить причину, вызвавшую эти ощущения.

Мы лежали и пялились в деревянный потолок, пока женщина где-то ходила.

- Слава, я не могу пошевелиться, - вдруг сказала мне Катя. Но голос её звучал совершенно спокойно, хотя по идее она должна была быть напугана.

Я попробовал встать, но моё тело перестало меня слушать. Понял, что Катя права, но не испытал из-за этого ни малейшего волнения, закрыл глаза и задремал. Проснулся среди ночи, поднялся, пошевелил руками и понял, что всё в порядке. Может мне приснилось, что мы не могли двигаться?

Пошёл на улицу справить малую нужду и увидел, что во дворе горит костёр, а женщина стоит перед ним на коленях и что-то шепчет себе под нос. Стало страшно. Может разбудить Катю и уехать отсюда прямо сейчас?

Не успел об этом подумать, как голова сделалась тяжелой, я ощутил ужасную усталость. Нашёл в себе силы добраться до уличного сортира, а когда брёл обратно, увидел, что женщина уже не стоит на коленях перед костром, а сидит на крылечке и плачет. Она с горечью посмотрела на меня, кивнула своим мыслям, закрыла лицо влажными ладонями и снова заплакала.

Я с трудом добрался до постели и провалился в глубокий сон. Проснулся рано утром, но чувствовал себя препаршиво, будто всю ночь не смыкал глаз. Разбудил Катю, увидел, что и у неё под глазами синяки. Ну да неважно, выберемся отсюда и выспимся. Рассказывать про странное поведение женщины ночью не стал, чтобы не пугать. Настроение и так было ни к черту, мы оба не говорили ни слова, были напряжены и напуганы.

Собрались, направились к выходу, я замешкался, завязывая кроссовки, Катя ушла вперёд. Уже надеялся, что не встречу хозяйку, когда она объявилась на дворе. Шла откуда-то со стороны леса и замерла у крыльца. Я хотел просто пройти мимо не прощаясь, но она мне не позволила.

- Парень, - женщина взяла меня за локоть, когда я спустился с крыльца, - Он не отпустит её, но у тебя есть шанс. Ему нравятся раненые. Не доставляй Ему удовольствия, когда придёт время – беги!

Я вырвал свою руку, бросил раздражённый взгляд в сторону этой сумасшедшей. Мне не понравились её слова. Нужно поскорее возвращаться к машине и уезжать отсюда.

Размашистым шагом я догнал Катю.

- Что она тебе сказала? – спросила Катя, одной рукой сжимая пальцы на другой – она всегда так делала, когда нервничала.

- Ничего. Пошли скорее. Чтоб я тебя ещё раз послушал! – сердито буркнул я, но потом решил, что неплохо бы разрядить обстановку. – Больше никакой демократии в нашей семье, понятно? – улыбнулся. – Теперь моя единоличная диктатура и точка.

Катя улыбнулась в ответ, хотя улыбка получилась вымученной. Она даже не попыталась отшутиться, просто пошла вперёд, по поросшей высокой травой тропинке. Женщина стояла у своих ворот и провожала нас взглядом, полным скорби и сострадания. У меня было очень плохое предчувствие. Тишина давила, но говорить я ничего не мог. Казалось бы, пройти пару километров по хорошей погоде, и мы у машины, едем в Москву, праздновать начало нашей семейной жизни. Но чувство тревоги, которое мучило меня со вчерашнего дня, лишь усиливалось. Когда деревня скрылась за поворотом, и мы оказались на дороге, с двух сторон обрамлённой стенами из высоченных деревьев, я чуть было не закричал от ужаса. Глянул на Катю – она вся бледная, чуть не дрожит от страха.

Не сговариваясь, мы перешли на бег, сначала трусцой, а потом неслись, что есть мочи. Поскольку я был выше и бегал значительно быстрее, мне приходилось постоянно останавливаться и дожидаться Катю.

Счёт времени был потерян. Мы могли бежать десять минут, а могли и два часа. Я обливался потом, хотя на улице не было жарко, Катя наоборот выглядела замерзшей. А потом произошло самое ужасное – дорога, та самая дорога, по которой вчера мы беспрепятственно добрались до деревни, оборвалась. Перед нами вырос лес, которого здесь просто не могло быть. Уродливые искореженные стволы деревьев, ветки, напоминавшие изломанные кости, кора, походившая на содранную с человека кожу… Почему мне в голову опять лезли такие ассоциации?

Я посмотрел на Катю, она чуть не плакала, обернулась, я проследил за её взглядом и обнаружил, что позади нас уже нет дороги – мы оказались окружены лесом со всех сторон.

- Что теперь делать? – спросил я у Кати.

Она ничего не ответила, снова стала сжимать пальцы на руках, опустила голову.

- Слава, я должна тебе в чём-то признаться, - быстро заговорила она. – Я соврала. В этом лесу нашли труп охотника. Его кто-то убил вместе с собаками. Эта моя теория про тех, о ком не рассказывают сказки. Я тоже кое-чего не договорила. Думаю, о них не рассказывают сказки потому, что встречи с ними никто не пережил, - она подняла голову и посмотрела на меня. – Прости, Слава, кажется я нас погубила! – а после этих слов она разрыдалась.

Я не знал, что ответить. Перед мысленным взором снова зима, снова метель, заснеженная железная дорога, порванное полотно, задранный рельс…

Пока думал, пялился в траву на земле, а когда поднял голову, обнаружил, что полянка, на которой мы стояли, уменьшилась в размерах. Лес подступал. Незаметно, тихой сапой, крался к нам, чтобы поглотить и не выпустить. Зачем только я связался с этой Аней Астаховой?!

- Так, Катюша, давай потихоньку выбираться отсюда, - спокойным уверенным голосом заговорил я, хотя сердце бешено колотилось, а живот так скрутило от страха, что трудно было пошевелиться. – Что было, то было. Нам придётся войти в лес и попытаться выбраться из него.

Катя кивнула, взяла меня за руку, и мы медленно пошли в сторону деревьев.

- Понимаешь, я думала, раз раньше мы справлялись, то справимся и теперь, - прошептала она.

- Справимся, обязательно справимся, - пообещал я, сам не веря своим словам.

Мы вступили под кроны деревьев, сделали несколько шагов, синхронно обернулись – лужайка пропала, позади сплошной лес. Делать нечего, пошли вперёд. Кроны над головами смыкались всё плотнее, солнечный свет почти не проникал в чащу, стало холодно, как поздней осенью. Я пожалел, что отправился в путь в шортах, не учёл обманчивость сентябрьской погоды. На кустах почти не осталось листвы, острые ветки кустов больно царапали голые лодыжки. Темнота стала такой густой, что вскоре пришлось доставать мой «Сони Эриксон», который давным-давно пора было менять, но я к нему прикипел, и включать фонарик.

Мы медленно брели и вскоре вышли на тропинку. Забрезжила робкая надежда. Мы наугад выбрали направление и двинулись вперёд. Даже дышать старались бесшумно, настолько жуткая атмосфера царила вокруг. Я вскоре сообразил, что от фонарика никакого толку - только заметнее из-за него становлюсь - выключил его, оглянулся, чтобы посмотреть на Катю, но толком даже лица не сумел разобрать, настолько было темно.

Сперва двигались быстро, но случайно попадавшие под ноги и ломавшиеся ветки создавали слишком много шума, поэтому мы сбавили шаг, а вскоре и вовсе стали почти что красться на цыпочках. Оба доверились древнему инстинкту, доставшемуся от наших диких, бродивших по полных безжалостных хищников лесам предков – нельзя шуметь.

В лесу ощущалось чье-то присутствие, но пока на нас не обратили внимания. И если красться, могут и не обратить. Поэтому мы наступали бесшумно, брели, выискивая глазами выход из этого бесконечного леса, из этой страшной чащи.

Треснула ветка, мы с Катей обернулись – белка! Она прямо у нас над головой. Замерла и смотрит своими черными бусинками глаз, не отводит взора. Не знаю почему, но вид этого маленького пушистого зверька привёл меня в ужас.

- Бежать! – выдохнул я и посмотрел на Катю. Она кивнула.

Мы бросились вперёд по тропинке, перестав обращать внимание на шум, который поднимаем, мчались вперёд, каждый про себя молясь всем силам, которые были на нашей стороне, чтобы они нас уберегли.

В нос ударил запах затхлости, огромная чёрная тень впереди, чем-то напоминает человека, но гораздо-гораздо больше.

Я оступился, чуть не упал, Катина ладошка выскользнула из моей руки.

- Назад! – крикнул я, пытаясь отыскать мою жену, но её нигде не было. – Катя!

- Здесь, здесь, - запищала она где-то в сторонке.

Я подполз на четвереньках, нащупал её ручки, помог встать, крепко схватил за ладонь.

- Скорее, назад! – прошептал я, оглядываясь. Хоть тень и пропала, я был уверен, что мы двигались в неправильном направлении.

И так, дорога назад. Но я ничего не узнаю и совсем перестаю видеть. Может, на улице ночь? Смотрю вверх, на переплетённые кроны – неба не видно. Сколько мы уже в это лесу? Невозможно сказать. Вокруг всё больше живности, но она ведёт себя странно. Совы не ухают, дятлы не долбят деревья, лисы не пугаются, а открыто выходят на дорожку и смотрят на нас предвкушающими взглядами. Одна из лис выглядит полуживой, еле шевелится, пасть приоткрыта, течёт слюна, над глазом лишай, одно ухо откушено, с трудом держится на лапах. И даже настолько больная зверюга выползла, чтобы проследить за нами! Я засмотрелся на неё и не заметил оврага, который возник из ниоткуда. Мы с Катей полетели кубарем вниз, она ойкнула, откатилась куда-то в сторону и затихла.

- Катя! – снова зову её. Но ни звука.

Я начинаю паниковать, опять достаю свой телефон, включаю фонарик, зову свою жену, но всё тщетно – на дне оврага никого, кроме меня!

И тут до меня доносится совершенно безумный, полный отчаяния, боли, нечеловеческого страдания крик. Её крик!

Я выбираюсь из оврага, и слышу безудержные завывания Кати. Как же сильно она страдает! Что Он с ней делает?!

Бегу, а вопли всё не прекращаются, лишь становятся слабее, сменяются стонами. Ничего не вижу, ориентируюсь только на звук. Падаю бесчисленное количество раз. До меня доносится кряхтение, последний нечеловеческий стон, тишина.

И тут я замечаю древний дуб впереди. Впервые за долгое время наблюдаю лучики света вокруг величественного старого дерева. Иду туда, прямо перед дубом вижу, что произошло, но отказываюсь понять, признать, поверить…

Руки и ноги сломаны, живот вспорот, вывернут наружу, внутренности разбросаны вокруг, грудь изодрана, белеют кости рёбер, лишь на лице ни капельки крови, выражение животного ужаса и адского страдания. Он специально не трогал лица, чтобы я увидел её безжизненные серые глаза, раззявленный рот, рассыпавшиеся в стороны рыжие волосы.

Я упал на колени и завопил, колотил себя кулаками по голове, кусал губы до крови. Но даже сквозь непроницаемую пелену абсолютного горя ощутил Его взгляд. Он наблюдал за мной, и Ему нравилось то, что Он видел.

Не знаю как, но я нашёл в себе силы. Взял Катю, мою Катеньку, мою любимую, милую Катюшу… то, что от неё осталось… и побежал прочь.

Лес расступился сам собой, вот она шестёрка. Кладу тело на заднее сиденье, сажусь за руль и уезжаю.

Я бы хотел, чтобы Тот, о Ком не рассказывают сказок, убил и меня, но Он этого не сделал – уверен, мои страдания доставили Ему непередаваемое удовольствие.