О синицах и журавлях

Детство, 1876

Часто Коле ещё в детстве приходила мысль, а запомнится ли ему сегодняшний день или сольется с другими, уже прошедшими? Ведь обязательно должно же такое произойти в жизни человека, что придет день, что оставит след на долгие, долгие годы, а может и до конца жизни.

Иногда с утра ему казалось, что сегодня день именно такой, но ощущение это было обманчиво, все шло как обычно, он завтракал с братом Мишей, отцом и матерью, занимался французским с гувернером и сбегал в сад за домом, чтобы залезть на яблоню, а оттуда смотреть на широкое-широкое поле, что уходило зелеными травяными волнами до самого горизонта, где чернел сосновый лес. Миша пугал его, что там водится огромный волк и разбойники, а Коля все никак не понимал, как разбойники до сих пор не поймали волка или как волк не съел разбойников? Миша на этот вопрос всегда шутливо давал младшему брату щелбан.

И все-таки, Коля ждал. Ждал, когда после ужина поле накрывал бледный, лиловый туман, стрекотали кузнечики. Он сидел на ветке, прижавшись к шершавому стволу дерева и дрожа от холода, жадно всматривался в мир, что медленно накрывала ночь, пока его не находили. Обычно за ним приходила нянька Марфа, высокая, полная грузная старуха. Она стояла под яблоней, притворно ругалась, но Коля видел, что она совсем не против и даже рада его озорству. Над ней можно было немного посмеяться, подразнить. Особенно Коле нравилось передразнивать птичье пение. Марфа охала, удивлялась, куда делся её любимый мальчик, откуда тут взялся такой соловушка. И Коля, удовлетворённый своей шуткой, скоро спускался. Если приходил отец, Михаил Алексеевич шутить не следовало. Нужно было быстро спуститься, скоро протараторить «Pape, простите меня» и идти за отцом, если у него не было настроения говорить. Было несколько раз, когда отец шел с ним в дом не сразу. Такие дни Коля отнес к особенным, их он запомнил.

— Хорошо на свете жить, Nicolas? — спросил его как-то Михаил Алексеевич, когда Коля спрыгнул с яблони.

Коля замешкался с ответом. Отец так запросто говорил с ним редко, да и не знал он, что сказать, чтобы не прогадать. Так ему хотелось, чтобы отец говорил с ним так как с Мишей! Почти как с взрослым, хоть старше Коли тот был всего на два года.

— Очень хорошо! — пожалуй слишком горячо воскликнул Коля, чтобы отец не подумал, что он долго не отвечает от того, что он глуп и не знает, что сказать и тут же смутился от своей горячности.

— Ну, дай Бог, чтобы ты всегда так думал, — усмехнулся отец, — Смотри, Семен, коней в поле погнал, — Михаил Алексеевич указал за ограду на поле и сел на камень под деревом.

Коля жадно впился взглядом в далекие силуэты коней. Их серебристые шкуры терялись в вечерней дымке, так, что и не разглядишь почти, да только где-то отблескивали розовым последние закатные лучи. Шли медленно, неторопливо, будто плыли в разлитом по полю молоке.

— Я, Nicolas, хочу, чтобы ты хорошим человеком стал, понимаешь? — отец привлек Колю к себе и усадил на колено, — Хорошему человеку и жить в мире хорошо, понимаешь?

Коля кивнул, прижавшись к отцовскому пиджаку одной щекой, а вторую приятно холодил вечерний воздух. От отца пахло табаком, а ещё чем-то теплым, домашним.

— Pape, а кто такой хороший человек? Что мне нужно сделать?

Михаил Алексеевич задумался, поправил той рукой, которой не придерживал Колю, очки.

— Живи по совести, не желай чужого, будь сдержан, Коля.

Это «Коля» из уст отца прозвучало для него особенно строго, но была в этой строгости какая-то затаённая нежность, тоска, которую он понял только годы спустя.

— Сдержан, да, — ещё раз повторил отец, — это я тебе особенно подчеркну. Вы с Мишей хоть и братья, но разные, как вода и лед, вроде в сути своей одно, а один холодный, жесткий, другой журчит, шумит, все рвется куда-то.

Отец замолчал и уже обеими руками прижал к себе Колю. Так они и сидели молча под яблоней на камне. Семен прошел с табуном мимо ограды, крикнул, разрывая вечернюю тишину «Здравствуйте, барин!» и увел лошадей на ночной выпас. Зашло солнце, отец поднялся и увел Колю в дом, передал его Марфе, которая начала причитать, что мальчик ее совсем замерз, что вечера стали холодные.

Иногда за ним приходила и мать, Александра Ильинична. Коля не любил такие дни. Он скоро спускался к матери, а та прижимала его к себе, вся сгибалась, приникая к нему, будто хотела закрыть от всего и что-то сбивчиво шептала ему в затылок. Коле казалось, что она вот-вот заплачет и от того он начинал плакать сам. Мать иступлено гладила его по голове, сама всхлипывала и хоть вскоре и успокаивалась, но на Колю это всегда производило тягостное впечатление. Он никак не мог понять, отчего же мать плачет, если она хорошая, а хорошим людям, как говорил отец, и жить хорошо.

Его пугала и отвращала ее слезливость. Коля смотрел на мать как на одну из отцовских ваз из дорогого китайского фарфора. Красивая, тонкая бледная женщина с узлом светлых волос и всегда влажными сероватыми почти до прозрачности светлыми глазами, а дотронуться страшно. От того, что не понятно, улыбнется она от его слов или заплачет. Было в Александре Ильиничне что-то болезненное, хрупкое, что Коля чувствовал всей душой. Если отец был хоть и строг, но прям и понятен, то мать оставалась для него тайной. Всегда зябко куталась в свою кружевную белую шаль, как бы ни было тепло в доме. Иногда она сидела у окна с вышивкой в руках и будто не замечала никого, держала в руках нитки и ткань, но могла не сделать за день и стежка. «Мама думает» говорил Миша Коле со значением, как будто он один в доме понимал её думы. Может так оно и было. Только старший сын в такие дни мог с ней говорить. Миша садился подле матери, она гладила его по таким же светлым как у себя волосам и тихо ему отвечала.

Коля так не мог. Он тряс матерь за руку, громко звал её в такие моменты, но Александра Ильинична только качала головой, бормотала что-то вроде «Коля, не сейчас», а дальше его подхватывала Марфа и уносила от матери.

И все-таки Коля её любил. Иногда мать казалась ему ангелом, особенно, когда он заставал её перед иконами в утренней молитве. Свет, играющий в ещё не собранных с утра волосах, обрамлял её худое, восторженное в такие минуты, лицо нежным солнечным нимбом. Светлые платья, несколько широкие для её тонкой фигуры, делали мать похожей на тех бесплотных светлых ангелов с икон в их деревенской церквушке.

***

И вот сегодня Коля снова проснулся с ощущением, что день будет особенный. Что-то точно должно было случиться.

Он проснулся раньше обычного, даже раньше Марфы и остался очень этим доволен. Тихонько ступая по нагретому ранним летним солнцем деревянному полу, Коля вышел в коридор, а оттуда во двор. Возле поленницы, на траве в одуванчиках лежал, прикрыв глаза от солнца стареньким картузом и подложив что-то под голову, Семен.

— Семен! — окрикнул его Коля, — Семен! А где же кони!

— О, барин, — Семен приподнялся с земли, хохотнул, — а чего это вам не спится? Коней сегодня с поля Яша повел, у меня другая забота будет. Вот приедут Елизавета Александровна, я её лошадками заниматься буду, пока она у нас гостит, — он лег обратно и снова прикрыл глаза картузом.

Коля сел рядом на траву, поморщился от того, что ещё не испарившаяся роса холодила голую кожу и крепко задумался. Гости у них бывали нечасто.

— Семен?

— Чего вам, барин? — не открывая глаз спросил тот.

— А кто такая Елизавета Александровна?

Семен фыркнул, Коле даже показалось, что сделал он это совсем по лошадиному.

— А я почем знаю? Жена отставного генерала, говорят. Он старый, у него жена умерла два года назад, две дочери остались, он и женился второй раз, чтоб дочек порадовать. Значит, она или страшная, или бедная, раз за старого вдовца вышла, — рассудил Семен, — больше не знаю.

— А генерал этот воевал, да? — спросил Коля и сам стушевался от того, каким глупым вышел вопрос.

— Известное дело, воевал! Да я его не знаю, не видел никогда. Вот брата его знаю, Михаил Алексеевич как-то посылали. Он медициной занимался, какие-то микстуры я у него забирал тогда. Дочь у него вроде есть, — Семен лениво зевнул, — А больше ничего не знаю.

Коля насупился.

— Ну расскажи ещё, — он легонько толкнул Семена в бок, — Ну знаешь же!

— Ну замуж его дочку вроде хотят отдать за Фартова через пару лет. Ещё, слышал, слуга у них сбежал. Я его видел, на цыгана похож, Гришкой звать. Ух и жук! Украл серебро и убёг, вот так.

— А куда убёг? — Коля снова толкнул Семена.

— Вот вы заладили, барин, пойду-ка я и разбужу Марфу! Нечего вам тут! — Семен лег на бок спиной к Коле, — мне откуда знать, в лес, наверное, убёг, а потом в город, не нашли пока.

— Так волк же в лесу, — растерянно проговорил Коля, — Большой такой, в три дома высотой. Как же он в лес?

Семен не ответил, сделал вид, что уснул и ничем себя не выдал даже когда Коля снова толкнул его в бок.

— Коля! Коля! Куда подевался? — услышал он звучный Марфин голос со стороны дома и не мешкая не секунды побежал в сад. Пусть нянька поищет его во дворе! То-то весело будет, если он проберется незаметно от нее в дом, в свою комнату и притвориться спящим, вот это Марфа удивится!

Босыми ногами он по садовой дорожке добежал до окна Мишиной комнаты. Раньше они оба жили на мансарде, но теперь, когда Миша учился в гимназии и приезжал только на каникулы, летом и на рождество, отец решил, что у сыновей будут раздельные комнаты. Сам Коля должен был поступать только на будущий год и страшно Мише завидовал, в особенности его новенькой чернильнице и гимназической форме.

— Миша! — крикнул он и оглянулся, не услышала ли Марфа? — Миша, открой!

Коля знал, что Миша может и не спит, а не отвечает ему из одной только вредности, но за окнами было тихо, не шевельнулась даже шторка. «Спит,» — подумал Коля. Медлить было нельзя, ещё немного и Марфа растолкает Семена, а он точно скажет, куда Коля побежал и шутки не выйдет! Коля осмотрелся по сторонам в поисках небольшого камешка или ветки, чтобы постучать в окно.

— Семен! Ну-ка проснись, — услышал он в отдалении голос Марфы. Думать Коле было некогда, он схватил первый попавшийся камень и кинул в окно. Нужно было попасть в широкую деревянную раму, тогда точно проснется. Но раздался оглушительный звон, на пол Мишиной комнаты посыпалось стекло. Коля ойкнул и, недолго думая, уперся ногой в стену, подпрыгнул, схватился за раму, подтянулся и ловко запрыгнул в комнату, чудом не наступив на осколки. Они бликовали, лежали на ковре маленькими кусочками солнца, Коля невольно засмотрелся и не сразу обратил внимание на только проснувшегося Мишу, что полусидел в кровати удивленно и испуганно потирал глаза.

— Ты чего наделал? — его взгляд метался от окна к осколкам на полу, от осколков к Коле, а от него обратно к окну.

— Тише, — Коля на цыпочках прошел к кровати и сел рядом с Мишей на одеяло, — Ты зачем окно на ночь закрываешь? Душно же.

— Отец будет зол, — в ужасе пробормотал Миша.

— Если не узнает, то не будет, — дернул плечом Коля.

— Я не буду ему врать, — Миша поджал губу, как будто собирался расплакаться, — Это не хорошо.

— Так ты не ври, просто молчи, может он и не подумает, что это мы разбили.

— Мы? — Миша зло толкнул его в бок, — Мы?!

— Ну да, ты же мне не открывал, вот я и постучал. Может подумает, что кто-то разбил, пока тебя в комнате не было?

— Кто? Марфа? Яшка? Семен? Месье Мартен? Ещё варианты?

— Ну уж точно не я, — фыркнул Коля, — А может и совсем не заметит.

— Мне что же без окна жить что ли! — крикнул Миша.

— Ты же все равно скоро уедешь, а там до рождества как-нибудь…

Миша не ответил, он сердито раздувал ноздри и исподлобья смотрел на брата. Коля отвернулся к окну. Ну и подумаешь! Велика важность!

Но стоило свежему утреннему ветерку погладить Колю по волосам, он тут же перестал сердиться на брата. В саду нежными трелями заливался соловей, слышался мирный шелест листвы. Сердце Коли захлестнула такая нежность к миру, такой восторг перед начинающимся днем, что он и сам не мог понять, что на него нашло. За окном родилось утро, во всей своей августовской прелести оно щедро дарило последнее летнее тепло деревьям, земле, жучками в траве, всему живому и им двоим, своими косыми лучами, что лились из пустой рамы на битое стекло. Светлые длинные шторы надувались воздухом, как паруса, будто они с Мишей были двумя капитанами маленького, но гордого корабля. Коля подумал, что вечером они могли бы сыграть в пиратов, если Миша перестанет дуться.

— Отец будет кричать, мама будет плакать, — прервал его размышления Миша. Хотя говорил он скорее для самого себя, не обращаясь к брату.

— Ничего не говори и никто не будет кричать, — Коля спрыгнул с кровати и решил оставить примирение на вечер.

Коля юркнул из комнаты в коридор, незамеченным добрался до лестницы, где его встретила мать.

— Nicolas, уже не в постели? — она слабо улыбнулась, — Где Марфа? Почему у тебя ноги в земле?

— Я проснулся раньше и вышел поискать Марфу во двор, — не моргнув и глазом соврал он.

— Приведи себя в порядок, — Александра Ильинична наклонилась и поцеловала его в лоб, губы у нее были какие-то холодные, Коля не сдержался и незаметно для матери потер лоб, чтобы избавиться от этого стылого зябкого ощущения, — сегодня у нас гости, будешь хорошим мальчиком?

Коля кивнул и побежал наверх, ждать Марфу, хоть и подумал, что хорошим мальчиком у него сегодня быть вряд ли выйдет.

За стол его позвали через час, когда приехала Елизавета Александровна и все собрались за завтраком. Как и предполагал Семен, гостья оказалась молодая, но весьма и весьма несимпатичная женщина. Ничего в ее внешности не вызывало отторжения, но не было и чего-то, что сделало бы ее хотя бы симпатичной. Бывает так, что к обычным, скучным чертам прилагается чудо какие прелестные губки, милый румянец или любая другая черта, которая делает человека, очаровательным. В Елизавете Александровне ничего такого не было. Глаза у нее были небольшими, темными, губы узкие, бледные, волосы какого-то мышиного неопределенного цвета, она была не худа и не толста, в общем, выглядела ровно так, что новые знакомые забывали любые подробности ее внешности сразу после знакомства. Запоминался, пожалуй, только взгляд, до того прямой и строгий, что Коля неуютно заерзал на стуле. Позже Коля услышал от кого-то, что только так и могла себя держать женщина в её положении. Все в округе, да даже их конюх Семен, знали, что замуж она вышла за старого вдовца генерала и что сделала это единственно потому, что у семьи её не было денег расплатиться с долгами. Генерал ее, кажется, любил и помог разобраться с кредиторами, но такую гордую душу, какая была у Елизаветы Александровны, не могло не унижать её положение. Оттого она и надела на себя маску чопорной холодности сразу после венчания, да и забыла, как её снять.

Коля перевел взгляд на Мишу, стараясь поймать его взгляд, чтобы наверняка понять, расскажет отцу про окно или нет? Миша мелкими глотками пил чай со сливками из изящной фарфоровой кружечки и упорно избегал смотреть на брата. Свежеиспеченную булочку, что заботливо подложила ему Марфа, он оставил без внимания, верно не было настроения. Отец пил кофе. По своему обыкновению Михаил Алексеевич любил кофе без молока, с сахаром. Каждый завтрак, сколько Коля себя помнил, начинался с того, что отец аккуратными щипчиками клал в кофе три кусочка сахара и только после этого по негласному правилу можно было приступать к еде. Мать пила травяной, заваренный специально для нее из мяты, мать и мачехи, и других трав, названий которых, Коля не помнил, и медленно, скорее рассеянно, чем элегантно ела булочку, намазанную маслом. Сам Коля, не мало не стесняясь гостьи, пододвинул к себе чашечку с крыжовниковым вареньем и старался выловить оттуда самые крупные ягоды. Елизавета Александровна последовала примеру хозяина дома, но все-таки попросила добавить в кофе немного сливок.

— Мадам, — неожиданно для сидящих за столом прервал разговор взрослых Коля, — Мадам, а где ваш муж?

Елизавета Александровна обратила на него взор. Удостоила вниманием. Изучающе, внимательно окинула взглядом, но отвечать не торопилась.

— Я только хотел спросить, — Коля мучительно покраснел оттого, что понял, что мог выглядеть глупо только после того, как задал вопрос, а не подумал об этом заранее, — Нет ли у него какого-нибудь ордена? Может, святого Георгия?

— А ещё Святого Владимира и Святой Анны, — голос Елизаветы Александровны неожиданно утвердился, — Второй степени.

Коля почувствовал, как по спине побежали восторженные мурашки.

— Я бы хотел, если только было бы можно, посмотреть на них когда-нибудь, — скоро проговорил он, не отрывая взгляда от гостьи, — Мне иногда кажется, мадам, что со мной скоро случится что-то особенное, что я, быть может, когда-нибудь тоже получу орден!

Миша иронически усмехнулся. Отец тоже не скрыл улыбки, но она была скорее покровительственной, одобрительной, Коля решил на нее не обижаться. Лишь мать осталась серьёзна.

— Я уверена, — ответила ему Елизавета Александровна, — Абсолютно уверена, что такого мальчика как ты ждет необыкновенная судьба.

— Право, не нужно, — неожиданно оборвал её Михаил Алексеевич, — Пусть растет обыкновенным добрым, честным человеком.

— Я убеждена, Михаил Алексеевич, что не бывает обыкновенных добрых и честных людей. Каждый особенный. Чтобы быть честным нужно иметь немалую смелость, чтобы сохранять добро перед лицом того, что иногда происходит в мире, нужно иметь силу и немалую.

— Мадам, я знаю своих детей, — князь вздохнул, — В Николае нет и не будет, помяните мое слово, силы сдерживать свои порывы. Да, он вырастет, время сгладит его ветреность, но другим человеком он не станет. Вы говорите, что, чтобы сохранять добро перед лицом зла нужна смелость? Я бы не поставил Nicolas перед лицом даже не абсолютного, чистого зла, а просто перед лицом обычного, тривиального житейского порока. Преступно давать человеку испытание ему не по силам. Я знаю, что если не запру кабинет и не спрячу ключи, Nicolas окажется там, стоит мне выйти и, наверняка, сделает то, что его просили не делать, например, прольет чернила мне на стол с бумагами, как это было в прошлом месяце, — Коля обиженно засопел, но отец продолжал, — Поэтому я закрываю кабинет. Но если бы, я знал, что в мой кабинет случайно забрел Михаил, я был бы абсолютно покоен. Понимаете?

Миша бросил победный взгляд в сторону Коли и тот понял, Миша обязательно расскажет про окно.

— Однажды жизнь все равно даст ему выбор, и вы это знаете. Не выйдет запереть все двери. То, что вашему старшему сыну не интересно порыться у вас в кабинете не делает его более благодетельным. Вы просто ещё не знаете, какие двери нужно закрывать от него.

Коля с удивлением отметил, что на всех сидящих за столом Елизавета Александровна смотрит совсем по-разному. Во взгляде, обращенном на него была какая-то снисходительность, но вместе с тем и заинтересованность, однако, не такая сильная, как при взгляде на отца. Когда Елизавета Александровна говорила что-то Михаилу Алексеевичу её глаза загорались каким-то азартным огнем, всякий раз, когда ей удавалось умно и складно ему ответь, ее щеки розовели, как Коле подумалось, от гордости за себя саму. На маму с Мишей она будто вообще не обращала внимания, ее взгляд скользил по ним иногда, но вряд ли в нем был больший интерес, чем к аккуратным фарфоровым статуэткам, что стояли у них на каминной полке.

— Поэтому, я хочу, чтобы они оба не искали больше тех дверей, которые им открыты, — отец отвечал очень спокойно, размеренно и тем не менее, Коля приметил, что беседа ему интересна.

Александра Ильинична, до того молча следившая за беседой, нервно улыбнулась, поставила чашку на блюдце и тихо проговорила.

— Однако же человек, знаете ли, Елизавета Александровна, такое странное существо. Такое странное… Бывает открыты сотни дверей, а хочется даже не в ту, что заперта, а ту, которую от тебя закрыли изнутри, бранят и говорят идти прочь. Нужно же довольствоваться тем, что Господь послал, нужно, тогда и будет человеку счастье. Кому и моря мало, чтобы напиться, а кому и кувшина много.

— Море солоно, Александра Ильинична. Этот ваш человек, которому моря мало, может о кувшине и мечтает, коли он полон воды или молока, — Елизавета Александровна повела бровью, — Что странного в человеке, который хочет большего? Этот человек виновен только в том, что он живой.

— Кому много дадено, с того много и спросится, — князь жестом указал Марфе долить ему кофе, — А я добавлю, кто многого хочет, с того кратно отнимется. Почему мы считаем человека алчного до денег безнравственным, а алчного, до чувств, скажем, благородным, ищущем?

— Блаженны алчущие и жаждущие, ибо они насытятся, — парировала Елизавета Александровна.

— Алчущие и жаждущие правды, — поправил её Михаил Алексеевич, — А правда в том, что во всем нужно знать свою меру. Я же не говорю про то, что человеку должно жить полным аскетом, ничего не желать, ни к чему не стремиться. Отнюдь, я уважаю такое право в человеке и говорю только то, что глупо хотеть то, что тебе во вред или то, что тебе недоступно.

— А царство Божье человеку доступно?

Коля завороженно смотрел на гостью. Он совершенно забыл, что счел её некрасивой при первом впечатлении. Всё ее невыразительное лицо, неказистые черты освещал внутренний огонь, будто льющийся из её горящих глаз, щеки горели румянцем. Не было уже никакого дела до её плохо сидящего серо-зелёного платья, был только взгляд и голос. Сильный, иногда дрожащий от сознания собственной правоты голос. Коля перевел взгляд на Мишу, чтобы понять, заметил ли он то же. Его больше занимал пирожок с вишней и рисунок на чашке. Миша перевел взгляд на Колю и не понял, отчего он так на него смотрит, даже повернулся посмотреть, нет ли чего интересного у него за спиной, но так и не понял.

— Человеку нет, — недолго подумав ответил Михаил Алексеевич, — Человек лишь может уповать на милость Божью, что его грешного, суетного и убогого Бог не отринет от своей милости. Той надеждой и жить стоит.

— Так что же, по-вашему, — тон Елизаветы Александровны стал строже, — Спаситель крестную жертву принес, чтобы человек, — со значением повторила она, -Человек! Созданный по образу и подобию! Боялся о рае помыслить, для которого и был создан?

Вопрос так и повис в воздухе, за столом замолчали.

— Ещё девицей с родителями ездили мы к старцу Пантелеймону, слышали вы о таком, Елизавета Александровна? — своим обычным тихим голосом начала несколько издалека Александра Ильинична, — Мне было тогда восемнадцать лет, я страшно бунтовала против них и мой мудрый батюшка привлек отца Пантелеймона, чтобы разрешить наш спор. Был конец июня, липы цвели. Я это запомнила, потому что они под окнами кельи росли, а я отца Пантелеймона слушать не хотела, все упрямилась, хоть и понимала, что не права. Четыре часа он со мной говорил, четыре часа я на эти липы и просмотрела. Думала ещё, вот, цветут они, к небу тянутся, никто им не указ, никто им не мешает. Отец Пантелеймон прозорливый очень был, понял, о чем душа моя тоскует и сказал мне, что липки эти как посажены здесь, так и растут, к свету Божьему тянутся. Никто их не спрашивал, хотят они в монастыре стоять или в городском саду, но и здесь они без солнца, без воды не остались, потому что у Господа для всякой твари припасено своё. Я это на всю жизнь запомнила, стоять на своём месте, да к небу тянуться, вот и вся мудрость.

На Елизавету Александровну эта история большого впечатления, судя по всему, не произвела.

— Человек то не дерево, ему сердце дано, свобода, — она хотела что-то ещё добавить, но в комнату вбежал Семен, скоро подошел к Михаилу Алексеевичу и что-то заговорил ему на ухо.

— Это Коля! — крикнул Миша, который быстро сообразил в чем дело, — Это он мне окно разбил! Pape, накажите его!

Коля понял, что попал. Он юркнул под стол, задев на своем пути накрахмаленную скатерть, услышал, что на столе, кажется, что-то упало. Быстро, на четвереньках пополз под столом в сторону двери. Только бы успеть, быстрее, чем Семен обогнет стол! Тогда можно будет спрятаться где-то на дворе до вечера, а ночью попроситься ночевать к Марфе, она его пожалеет и пустит. А к утру отец остынет.

— Попался! — стоило Коле вынырнуть из-под стола, Семен схватил его за шиворот, — Что прикажете Михаил Алексеевич?

Коля, внутренне сжимаясь от страха, все-таки посмотрел на отца. Тот, к его удивлению, не собирался кричать, но взгляд его выражало такую тоску, разочарование, что Коле стало не по себе. Ему даже показалось, что взгляд этот вызван не его поступком, а чем-то другим, чем-то, о чем Коля не знает и знать не может. И тут Семен грубо, как щенка, тряхнул его за шиворот. Было в этом что-то до того унизительное, что Коля не выдержал и в голос зарыдал.

— Высеки, Семен, — вздохнул Михаил Алексеевич.

Коле стало так обидно, так несправедливо, что он зарыдал ещё гроше, задергал ногами, тщетно пытаясь вырваться, но Семен держал его крепко. Елизавета Александровна приподняла бровь, мать осталась безучастна, а Миша не сдержался и торжествующе улыбнулся, и показал Коле язык, его обидчик будет наказан по всей строгости.

— Семен, — отец перевел тяжелый взгляд на Мишу, — и его тоже.

***

Вечером Коля лежал, отвернувшись к стенке у себя в комнате и редко, как это бывает после долгого плача, всхлипывал. Было не больно, уж он то привык и падать с забора, и цеплять занозы, и даже пару раз дрался с мальчиками из дворни. Просто очень и очень обидно. Отец не стал его слушать. Пока Семен уносил его из гостиной, Коля сквозь слезы пытался докричаться до Михаила Алексеевича, объяснить ему, что он не специально. Отец же просто молча отвернулся от него и жестом указал Семену унести Колю.

Скрипнула дверь, вошла Александра Ильинична.

— Коля, — тихо позвала его мать, — Коля, почему ты не спустился к ужину?

Коля обиженно шмыгнул носом, но к Александре Ильиничне не повернулся. Она поставила на письменный столик поднос, негромко звякнула посуда.

— Семен ходил на реку, Марфа сварила уху. Поешь, мой мальчик, — Александра Ильинична села рядом с ним на кровать и коротко погладила его по плечу.

— За что он приказал, — Коля повернулся к ней и уткнулся носом в мягкую материнскую юбку, — за что он приказал, — он снова и снова повторял начало вопроса, что крутился у него в голове уже несколько часов и никак не мог кончить, без того, чтобы не сбиться.

— Я зажгу тебе свечи, — она поднялась, как будто больше не могла выносить того, как Коля хнычет и цепляется за ее юбку, — уже темно. Если бы ты не упрямился и не сидел весь день у себя, то мог бы как Миша пойти с Семеном удить рыбу. Ты знаешь, Миша совсем не расстроился, потому что он понимает, что виноват перед отцом и знает, что мы желаем вам только того, что пошло бы вам на пользу.

Коля не ответил, он не мог представить себе, как он бы после всего случившегося мог пойти с Семеном, который только что его высек, на реку.

— Ненавижу его, — пробормотал он тихо, но так, чтобы мать услышала, — Это все гадко! Гадко, что он приказал меня бить! Я ведь не хотел бить окно, — начал было Коля, но заметил, что мать его не слушает и осёкся.

— Ты так на него похож, Коля, отец лучше знает, что для тебя лучше, — Александра Ильинична слабо улыбнулась и Коля замер.

Что-то было неправильное, ужасно неправильное в том, что мать, которая так часто рыдает попусту, впадает в меланхолию, не могла приласкать его, когда ему грустно, не могла поплакать вместе с ним. Коле стало стыдно за то, что он пытался найти в ней утешение, по-детски цеплялся за ее юбку. Он отвел взгляд, молча подошел к столу и стал есть.

— Вот и умница, — Александра Ильинична снова села к нему на кровать, — рассказать тебе сказку?

Коля кивнул. С матерью, как и с отцом, братом и Семеном он твердо решил никогда больше не разговаривать, но послушать все-таки хотелось.

— Давным-давно далеко-далеко отсюда жила на свете одна Лошадка. У неё была белая грива и золотые копытца, она слыла в округе самой красивой и быстрой из всех животных. А ещё Лошадка очень любила музыку, стоило ей услышать пение, как она веселым галопом радостно скакала по полю. И был у Лошадки добрый друг Братец Ветер. Они встретились, когда она была ещё маленьким жеребенком и сразу же полюбили друг друга. Лошадке нравилось то, как Братец Ветер приносит ей самые лучшие песни из окрестных деревень, а Братцу Ветру нравилось, что в самый тихий день он может уцепиться ей за гриву и весело бежать за нею следом. Но вот однажды Лошадка гуляла по лесу, зашла совсем далеко в чащу и потерялась. Долго ходила она по лесу и кликала Братца Ветра, но он не мог пробраться к ней сквозь густые деревья и только грустно свистел над кронами дубов. И вот шла Лошадка по лесу день, шла два, очень устала, захотелось ей пить, увидела она сухое русло ручейка и пошла по нему. Русло привело её к большому камню у горы. «Лошадка, — раздался голос из-за камня, — Лошадка, я Родник, злые люди принесли сюда камень и теперь я не могу выбраться, помоги мне!». Добрая Лошадка отодвинула камень и Родник наполнил русло ручейка водой. «Могу ли я попить из тебя?» — спросила тогда Лошадка. Родник разрешил ей и терпеливо ждал, пока она не напьется, а после сказал «Прости меня, Лошадка, я не сказал тебе, что я волшебный Родник. Те люди заперли меня. Потому что каждый, кто выпьет из меня никогда уже не найдет пути из лесу. Но у меня никогда не было друзей, а ты спасла меня от камня, а я тебя от жажды и я подумал, что не так уж страшно будет, если ты навсегда останешься со мной!». Посмотрела Лошадка вокруг и поняла, что не знает, куда идти, где дом её. Посмотрела на небо, понадеялась, что услышит Братца Ветерка, но и он молчал. Осталась Лошадка с Родником, — мать замолчала.

— А дальше? — Коля устал ждать, пока она продолжит, — Что станет с Лошадкой? — он нетерпеливо отложил ложку.

— Не знаю, Коль, — задумчиво ответила Александра Ильинична, — Наверное ничего.

— Тогда это очень глупая сказка, почему Братец Ветерок не позвал никого на помощь, чтобы спасти Лошадку?

— Не знаю, Коль, ничего я не знаю, — она резко поднялась и вышла из комнаты. Коле показалось, что голос её как-то странно дрогнул.

Закрылась дверь в детскую, как закрылось много, слишком много дверей после.

А запомнилась почему-то эта.