О верной Гудрун

Любовь — могущественная сила, с которой вынуждены порою считаться даже высшие силы. Неважно, любовь ли это юной пары сроком на цвет яблоневого сада, неколебимая привязанность супругов друг к другу до холодной могилы или чары от непредусмотренного глотка вина, как в случае Тристана и Изольды. История женщины по имени Гудрун, бросившей вызов мирозданию, служит тому примером.

Всё произошло в одной из северных стран, в крае ледниковых пустошей и фиордов, поросших густым тёмным лесом. Там, в богатой усадьбе на мысе-перекрёстке всех ветров жила и хозяйствовала Гудрун. Однажды несчастливым днём туда привезли меч Ингвара Бойца, славного мужа Гудрун. Привезли насовсем — Ингвар пал в битве, внезапно разгоревшейся посредине долгого и тяжёлого морского похода на восток.

Заплакали, завыли домочадцы. Но Гудрун, гладившая заржавелые от крови обломки мужнего меча, в тот час не проронила ни слезинки. Всю тризну, неучтиво оставив пьяных гостей, она сидела на вершине холма, свеженасыпанного в честь Ингвара. Или бродила у холмов соседних, старых, над которыми покачивалась давешняя трава. Особо пугливые сочиняли, дескать, видели её беседующей с тенями их обитателей.

В руках она держала карты Ингвара, которые рисовал он во время своих путешествий. Гудрун дома в помощь ему переводила их на самую прочную из кож, протравливала чёрным линии и сшивала суровой нитью.

— Он вернётся, — сказала она на восьмой день тризны.

В её голосе прозвучала такая твердокаменная уверенность, не свойственная тяжкому, но всем, в общем-то, понятному часу скорби — что про хозяйку тут же вспомнили.

— Опоздала, — злорадно зашептались слуги, — не любила должным образом мужа. Не успела, а теперь, гляди-ка, рыдает.

То были жестокие толки. К Ингвару, жившему с душою нараспашку, весело и широко, одинаково тянулись и друзья, и враги. А сердце Гудрун, неприступное, как те тысячелетние развалины с пустошей, требовалось умягчать всякий раз по-новому даже законному супругу.

— Безумная, — объясняли ратные товарищи её мужа.

И в открытую делили меж собой Ингварово наследство: землю и славные корабли. Убитая горем женщина точно пустит всё по ветру. Она же беззащитна — как раз из-за пришедшего безумия. А они, люди опытные да знающие, и о бедной вдове позаботятся.

— Мы привезём его, — продолжала свои жуткие речи Гудрун. — Хоть мы его похоронили, он жив. Он ждёт нас в другой стране.

Где ждёт — в нашем мире или нет — Гудрун отвечать не стала.

Повелела собирать её в дальнюю дорогу. Слуги не сильно противились странному приказу, поскольку их новые негласные хозяева не возражали. Однако без провожатого Гудрун идти не могла — за последние годы она окончательно ослепла. Всегда сомкнуты были её веки, и ни на кого не смотрели глаза её. Не помнил никто, какого они даже цвета: серые как небо, синие как море, зелёные как река, чёрные как земля или белые как снег.

Глаза её были закрыты и в день отъезда, когда она упрекала слуг:

— Не слушаете меня. Так-то вы хотите спасти конунга Ингвара? Так-то чтите меня, свою хозяйку? А я была как мать вам… Лечила раны и болезни, судила ваши глупые распри, делилась припасами в самые голодные зимы. Подтверди всем, милая соседушка Сольвейг — это правда? А ты что скажешь, птичник Фроди? И вы, Харальд и Торвальд, приятели Ингвара? Ах, его ведь уже тут нет…

Ей в ответ лишь бесстыже хохотали.

* * *

Немногие из слуг поехали с Гудрун — кто-то любил её, кто-то из чувства долга и, конечно, жалости к несчастной. Правда, за считанные дни даже такие верные оставили хозяйку. Кто пропал, кто погиб в стычке c разбойниками — не положившие ли лапу на наследие Ингвара навели душегубов? — а кто-то плюнул и вернулся в родную безопасную усадьбу за кольцо древних елей. Бросили, до предела обозлённые.

Потому как Гудрун молчала. И вела спутников странно, причудливо, непредсказуемо — по их разумению она словно не знала, куда идти. То приказывала держаться соседней, более длинной дороги, то свернуть вбок с тракта в совсем уж непролазную чащобу, то ни с того, ни с сего развернуться и возвращаться туда, где были ранним утром.

— Впрямь обезумела! — с жаром оправдывали они себя.

Теперь вот Гудрун шла в одиночестве, обстукивая впереди себя всё клюкою. По тропинкам и перевалам, ломилась сквозь молодой и старый лес, карабкалась по камням и отвесным скалам на ощупь, путалась в зарослях сохлого вереска, отбивалась, хоронилась и убегала от лихих или незнакомых людей.

Одиночество прекратило её беспокоить. Ему она даже радовалась — насколько позволяла надорванная душа. А до желаний, боли, судеб покинувших её слуг, служанок и прочего человечества Гудрун дела не было.

Очень скоро из госпожи, одетой в шёлковые одежды под накидкой, расшитой золотыми и серебряными цветами, и с редкостными золотыми украшениями она превратилась в кудлатую нищенку-оборванку.

Хромая, исцарапанная, со сбитыми в кровь ладонями и ступнями, кружила Гудрун по одним и тем же дорогам. Карты мужа, запечатлевшие всё-всё-всё в мире, она помнила и глазами, тогда ещё едва зрячими, и пальцами. Она выучила линии их наизусть за долгие годы и поэтому не жалела, когда потеряла свёрток с ними — как остальное всё, уже ненужное. И вспоминая карты, Гудрун также держала в памяти слова одного бывалого старика, в беседах с которым Ингвар нарисовал немало дорог:

«Путь туда — не расстояние, но время. Если ты, как боги, совладаешь с его течением, обуздаешь будто норовистую кобылицу, вход тебе откроется».

Гудрун призадумалась: а чем она измеряет своё время?

Она не знает, вечер сейчас или утро, день или ночь. Не различает ни света, ни тьмы. В ушах только перестук веток, крики лисиц да совиное уханье, а босые ступни холодные постоянно… Но даже у незрячего человека есть обед с ужином.

С собой у неё оставалось немного хлеба, мяса и молока. То, что не отобрали слуги, и то, что дали милосердные люди, которые прослышали о ней — вдове конунга, повредившейся рассудком.

Она всё поняла. Кивнула выбившимися космами, вытянула с обочины обратно на дорогу грязные ноги, нащупала свою палку, потихоньку поднялась и пошла себе дальше.

Повинуясь этому внезапному наитию, она решила растягивать припасы. Чего ей раньше хватало на один обед или ужин, стало хватать на три дня. Потом — как в истории про железные башмаки, которые непременно надо стоптать-износить во испытание героине — на шесть дней, девять, двенадцать.

Несколько обычных людских суток складывались в один её, лично Гудрун, день. Сколько она успевала передумать за него, бредя по следующей своей тропе или дороге! Много, и с каждым разом на чуть больше!..

Ходила Гудрун всё труднее и труднее, заваливаясь уже на клюку телом, как дряхлая горбунья из страшной колыбельной на ночь. Но она шла, шла и шла. Несмотря на слабость, извечную бессонницу и то, что она — без шуток, без прикрас и преувеличений — покидала этот мир.

Она скиталась, изматывая так остаток самой себя, пока однажды не увидела — да, да, слепая, увидела! — мост впереди.

* * *

Это правда. Не обман.

Гудрун стоит на крошечном пятачке, на краешке обрыва. А перед ней — мост. В одном-единственном шаге.

Призрачный, будто сотканный из лоскуточков дрожащего тумана. Узкий-преузкий, не шире лезвия клинка меча. Но в нём проглядываются кирпичи, извёстка, затейливая кладка.

А сзади, если оборотиться, плотной стеной будет клубиться чернота, похожая на беззвёздный мрак ночной. Выбор, к которому неведомые силы подталкивают Гудрун, очевиден.

Гудрун, успокоив взволновавшееся сердце, вздохнула… И сделала требуемый шаг.

Вперёд. Туда.

В пропасть ссыпалась земля, на которой она только что стояла, клюка выпала из руки и, стукаясь о камни в склоне, полетела вниз… Гудрун оказалась на кирпичной кладке странного моста. И увидела — ох, с трудом она вспоминала, каково это! — как яростно пенится на порогах под мостом горная речушка. Злобное рокотание грозило смертью скорой, но вместе с тем и мучительной.

Тоненький мост не заметил, что на него ступил кто-то. Он источал такое чувство надёжности, словно был размером с целый мир. Гудрун сделала по нему новый шажок. Совсем крошечный, но опять вперёд. Потом ещё, ещё и ещё! Пятка к пальцам, пятка к пальцам… Она подумала, мол, веди её служанка, потерявшаяся давеча в лесу, точно обе бы свалились в клекочущую речку.

Так, неотрывно глядя на издали зеленеющий берег, Гудрун преодолела мост. Усталость и боль, привычно её сопровождавшие, шаг не сбили, равновесия не нарушили. Только раз колени Гудрун дрогнули, подогнулись — когда чайка, оглушительно вскрикнув на всю расселину, в которой ревела речушка, впереди пролетела сквозь кирпичи.

Для птицы никакого моста не существовало.