Об уродстве

Об уродстве

В далеких землях, куда еще не ступала нога человека, и, боюсь, никогда не ступит, вдоль тенистых проселочных дорог, расположившихся между непроходимыми лесами и бурлящими реками, живут крошечные существа, о названии которых они и сами не знают, однако всем привычно называть их феями, как мы и будем к ним обращаться в нашей истории.

Целыми днями они бродят по пригоркам и опушками, играют на флейте и следят за тем, чтобы чужаки не вредили их лесу.

Среди них, как и среди нас с вами, была одна крайне удивительная, отличная от других. Юноши-феи обыкновенно рослые (конечно, лишь среди своих, для нас-то они все — коротышки), широкоплечие молодцы с крыльями черными, как густые чернила. Они всегда спешат защитить свой дом и крошечный, но гордый народ, беспамятства рвуться в бой и обладают силой, сравнимой не иначе как с Аполлоном.

А тот, о ком я поведу свой рассказ, не был таким. Имена фей обычно теряются в истории, так что об этом мне не ведомо, но для удобства будем называть его Жасмином.

Жасмин не был силен и мужественен, он не любил браться за меч, а глаза его были наполненный добротой и состраданием. И крылья его не чернели, как тоскливое ночное небо, они точно были сотканы из тончайшего голубого кружева, что переливалось на свету.

Дни свои Жасмин проводил то в поле, то в лекарской, помогая милосердным докторам-феям излечивать товарищей. Но надо сказать, это ему, как явно более просвещенному в деле медицины, должны были помогать, ведь стоило Жасмину войти в укромную теплую каморку, отодвинув шторку из двух-трех листьев березы, что служила дверью, как тут же его внимательный взор цеплялся за любую ссадину или рану у кого-нибудь на запястье или за чье-нибудь бледное лицо, пораженное не гневным врагом, а лихорадкой. После взгляд его останавливался на полочке со всяческой фейской фармацевтикой, и начиналось:

– От такого синяка надо приложить мороженные лепестки розы, а от простуды нужно принимать горячий отвар из лепестков гиацинта и тычинок азалии… — твердил он, нагружая и без того беспокойные головы медсестер.

Право, будто бы они сами не знали? И вообще, чего это он в женское дело лезет, когда его не просили? А коли он такой инициативный здесь нашелся, так пусть идет охранять их границу и не путается под ногами.

Но этим он заниматься вовсе не хотел, поскольку сражаться у него просто не получалось. Стрелы пролетали мимо цели, а щит так и норовил выскользнуть из рук. К тому же крылья его слепили других фей, вернее, они так говорили. За это его прозвали “калекой” и “недоумком”. Жасмин тихонько обижался и горько плакал долгими вечерами.

Другие феи говорили, что он больше похож на девчонку и что такому слабаку под стать лишь надеть юбку с передником да пойти помогать чистить котлы в столовой. Но Жасмину было невдомек, что говорили это они лишь из самого простого чувства, что так сближает людей с феями.

Они все смотрели на прекрасные крылья, заботливые и аккуратные руки и добрые глаза Жасмина, в кровь кусая локти. Ни одному юноше-фее не видать было таких чу́дных черт лица и ласкового, кроткого нрава. Ни один их юноша никогда бы не заполучил таких крыльев, благодаря которым Жасмин взлетал так высоко, что казалось, будто сейчас он коснется далекого небосвода, и благодаря которым он мог поразить их красотой даже кого-то с самым холодным и черствым сердцем.

Поэтому все, что ни было у Жасмина, все считалось уродством. Лишь из простого чувства, которое называется “зависть”.

Однако, думается, многие согласятся с тем, как трудно порой объяснить даже человеку, что его обидчики творят свои пакости лишь из гнилой зависти, а уж фее объяснить подобное вовсе невозможно, да и не горел никто таким желанием. Поэтому каждое утро, глядя в водную гладь ближайшей речки, Жасмин пытался понять, что же с ним не так, что ужасного нашли в нем.

– Вот здесь волосы неровно лежат, а крылья… они такие большие! За ними, наверное, ничегошеньки не видно, — приговаривал он.

И однажды очередная едкая обида кольнула Жасмина по самое горло, от чего тихое дыхание сбилось, а ноги подкосились. Долго мучался Жасмин: его то одолевал насморк, то стреляло в заостренных ушах, а то головная боль не могла утихнуть ни на секунду. Он весь осунулся, показалась не прелестная белоснежная улыбка, а грустный кривозубый оскал, прежде уложенные волосок к волоску длинные локоны стали похожи на воронье гнездо, а глаза более не источали любви и тепла.

Устав от вечных болезней и горестей, Жасмин улетел далеко в лесную чащу и, проходя мимо весело журчащего ручейка, сказал своему искаженному в бурной воде отражению:

– Дурацкие крылья… Все беды от них! Не было бы этих крыльев — был бы нормальной феей, были бы и друзья, и почет, и… и… И меня бы не обижали!

В уголках глаз проступили слезы, Жасмин громко и протяжно всхлипнул, взял небольшую острую веточку и, сам не помня ни себя, ни того, что окружало его, наотмашь ударил ею по своим крыльям.

Только вот Жасмин, как хорошо бы не разбирался в медицине, не знал, что может сделаться с феей, коли она лишиться крыльев. Его более никто не видел, а звонкий ручеек принес лишь пару голубых переливающихся на свету крыльев к одному из домиков на окраине, где жила старенькая медсестра-фея.

Вскоре по окрестностям ужасающим вихрем пронеслась страшная болезнь. Лекарство от нее мог бы знать Жасмин, или, по крайней мере, он мог бы найти его, но, к несчастью, его высокой и худой, ловко скачущей по всей лекарской с желанием помочь фигуры более не было рядом.

Все вокруг пришло в упадок, больные феи не смогли подготовиться к зиме. И голодными, холодными вечерами им только и оставалось ютиться в одной маленькой комнатушке, укрываясь двумя большими переливающимися на свету голубыми крыльями феи, горюя о том, как глупы они были, когда завидовали, а не радовались своему милому другу, Жасмину.