Оберег для Бо́рзого

Жил на краю села Запушаны, в избе, что клонилась к болоту, как пьяный сторож к забору, дед Онисим. Жил не то чтобы бедно, а как-то боком к богатству и лицом к забытью. Из имущества — старая собака по кличке Борзый, которая уже лет пять не борзела, а лишь вздыхала, переваливаясь с боку на бок, да бесчисленное множество баночек, скляночек и мешочков с травами. Дед славился как знахарь, но слава была специфическая. Люди шли к нему в последнюю очередь, когда официальная медицина, сельсовет и даже местный батюшка разводили руками. Отчаявшиеся шли.

И вот как-то раз, на излёте осени, когда небо висело низко и мокро, как потёртый валенок, прикатил к Онисиму невиданный гость. Не на телеге, а на чёрном, ладном «мерседесе», из которого вышел мужчина в такой же чёрной, ладной шубе. Лицо у него было денежное, гладкое, но глаза — бегающие, как мыши в пустом амбаре. Представился столичным бизнесменом Аркадием.

— Мне, — говорит, не садясь, — оберег. От конкурентов. Чтоб ни сглаз, ни порча, ни недобрый взгляд. Денег не пожалею.

Онисим, ковыряя в зубах щепкой, посмотрел на него, потом на Борзого, который, фыркнув, отвернулся к стене.

— Обереги, — процедил дед, — они, милок, не для этого. От дурного ветра, от ночной кривды, чтоб корова молоко не теряла. А от вашей… конкуренции… нешто же поможет? Тут либо топор в руки, либо в прокуратуру.

Но Аркадий настаивал. И пачку хрустящих купюр на стол положил. Долго они говорили. Вернее, говорил Аркадий — о подлых партнёрах, тендерах, рейдерских захватах. Онисим слушал, жмурясь, будто на солнце смотрел, а сам в душе ковырялся: «Эх, темнота. Рухлядь да скарб потерять боится, а душу свою, человечью, кровную, что насущнее всего, и не признаёт».

В конце концов, вздохнул, полез на полати. Гремел склянками, бормотал. Спустился с узелком, туго перевязанным бечёвкой.

— На, — говорит. — Только чур, по всем правилам. Ехать надо до старого дуба на Раздольщине, там, где дорога в три ручья разбегается. Встать спиной к дубу, на восход смотреть. Развязать узел, три раза прошептать: «От меня, для меня, ко мне». И всё. Но смотри — оберег на другого человека работает. На того, кто в эту минуту о тебе без зла, с жалостью подумает. Его и защитит, а через него — тебя. Как мост.

Аркадий схватил узелок, сунул ещё купюр, умчался в своём чёрном корыте, лишь брызги грязи из-под колёс.

А Онисим вышел на крыльцо, погладил Борзого по жилистому загривку.

— Что ж, старик, — сказал он псу, — теперь жди. Богатому невдомёк, что самый трудный в мире труд — это о чужом человеке без зла подумать. Особенно о таком.

Прошла неделя. Две. Зима вступила в права, заковав болото в хрупкий синеватый лёд. И вот однажды, под вечер, снова зарокотал мотор у калитки. Вышел Аркадий. Но не прежний глянцевый, а помятый, бледный. В глазах — та же мышиная беготня, но уже отчаяние.

— Не работает! — хрипло бросил он, даже не поздоровавшись. — Всё рухнуло! Контракт сорвали, счёта арестовали… Я всё сделал, как ты сказал! У дуба стоял, шептал!

Онисим, грея руки над печкой, покосился на него.

— А кто, выходит, о тебе в ту минуту пожалел,добром подумал?

Аркадий заморгал. Перевёл взгляд на Борзого, на глиняный горшок на столе, на потолок. Лицо его стало будто бы землистым.

— Я… думал… Ну, мать, наверное. Или жена…

— И?

— Мать в Ницце на вилле сидит, ей до меня, — он махнул рукой. — Жена… Мы в процессе развода, имущество делим. Она мне в тот день смс прислала, чтоб я… — Он замолчал.

Тишину в избе нарушило только потрескивающее в печке полено, да тяжёлое дыхание Борзого.

— Так кто же? — прошептал, наконец, Аркадий.

Онисим подошёл к окну, заёрзанному морозными узорами.

— А кто его знает, милок. Может, старый друг, которого ты когда-то в долю не взял. Может, та самая секретарша, которой ты зарплату полгода не платил. А может, — дед ткнул пальцем в заиндевевшее стекло, — вот тот воробей на заборе. Или этот пёс мой, Борзый. Он добрее многих. Видит человека несчастного — и жалеет. Безо всякой причины, от избытка души. Только такая жалость и работает. Бескорыстная. Чистая. Для неё твои дубы и заклинания — как шелуха. И бумажки свои забери,ни к чему они мне.

Аркадий стоял, опустив голову. Казалось, его дорогая шуба вдруг стала на три размера больше и висела на нём, как на вешалке.

— Что же мне теперь делать? — спросил он глухо, и в голосе его впервые пробилась нота, не связанная со счётами и процентами.

— А вот этого, — честно сказал Онисим, поворачиваясь к нему, — я не знаю. Я знаю, что полынь от глистов помогает, как от болотной лихоманки излечить. А от одиночества… — Он развёл руками. — Попробуй для начала сам кого-нибудь, просто так, пожалей. Хоть того же воробья покорми. Авось, и на тебя капля отскочит.

Аркадий уехал. Больше его в Запушанах не видели. А дед Онисим так и живёт на краю села. И Борзый теперь каждое утро находит на крыльце полную миску самого лучшего мясного фарша. Кто подкладывает — загадка. Но дед, глядя на это, только усмехается в седые усы.

«Вот, — думает он, — какой оборот. Оберег-то сработал. Только не для того, кто хотел уберечь деньги, а для того, кто уберёг в себе капельку обычной, бескорыстной, чистой жалости. А это, милые вы мои, и есть самая сильная защита. От всего на свете».