Обернись

Институт «Светлый Путь». Какое лицемерное название. Я всегда считала, что самые страшные вещи прячутся под самыми безобидными вывесками. Это не больница. Это перевалочный пункт между миром, который называют нормальным, и той тёмной бездной, которую люди с насквозь прогнившими лёгкими и расшатанными мозгами видят наяву. Здесь нет надежды. Здесь её выкачивают вместе с кровью на анализы. Воздух пахнет антисептиком, безнадёгой и тихим, смиренным безумием тех, кто уже сдался.

Некоторые пациенты похожи на детей — они не понимают, где находятся, и их улыбки леденят душу хуже любых криков. Но большинство... большинство просто сидят и смотрят в стены. Ты не захочешь с ними дружить. Ты захочешь убежать, даже не оборачиваясь. Но двери здесь запираются с громким, металлическим щелчком, который отзывается эхом в пустом желудке.

15:23, 14 июня 2024 г.

Меня привезли на рассвете. Синие мигалки «скорой» отбрасывали судорожные тени на кирпичные стены «Светлого Пути». Ирония, чёрт побери. Как можно назвать дорогой в ад «Светлым Путём»? Может, это шутка администрации? Но сейчас не до шуток.

Меня зовут Элли. После стандартных процедур — холодное прикосновение стетоскопа, бесстрастные вопросы — медбрат с лицом, как у выдохшегося боксёра, сунул мне в руки этот дневник. Старая, потрёпанная тетрадь в коленкоровом переплёте. Страницы пожелтели, чернила на некоторых расплылись. Предыдущие владельцы оставили свои послания: «Хранитель, я жду», «Я умру, а мир даже не чихнёт», «Что это за шум в углу?». Вы наверняка задаётесь вопросом: что делает здесь, в этом отделении для самых потерянных, девушка, которая может связно писать и, кажется, помнит своё имя?

На бумаге я могу выглядеть нормальной. Но моя нормальность кончилась, когда начали отваливаться лёгкие.

Не смейте смеяться. Вы слышали про астму? Конечно. Все слышали. Кашель, свист в груди, ингалятор. Милая, почти бытовая болезнь. Но вам не рассказывали, какой она бывает на самом деле. Вам не говорили, что лёгкие — эти розовые, упругие мехи жизни — могут не просто спазмироваться. Они могут высыхать. Трескаться. Отслаиваться внутри тебя, как старые обои. Кусочек за кусочком. Пока ты не начинаешь чувствовать, как с каждым вдохом что-то хрустит и осыпается в грудной клетке. А потом ты видишь это в мокроте. Маленькие, тёмные, словно обугленные, хлопья.

Новая зараза? Эпидемия? Врачи разводят руками. Больницы переполнены. Меня, бродяжку без страховки и адреса, списали сюда, в психушку, потому что мои симптомы «носят выраженный психосоматический характер». Они думают, я выдумала эту боль. Они не верят, что я вижу Духа.

Да, с большой буквы. Потому что это не просто дух. Это не детский чертёнок с вилами. Это холодная, липкая сущность, которая въелась в меня, как плесень в сырую стену. Она селится внутри, выполняет какую-то свою тёмную, непостижимую миссию, а потом, когда её дом — твоё тело — достаточно готов, она начинает его покидать. И лёгкие — это первый этаж, который она сжигает, уходя.

Моя стадия — последняя. Я не только чувствую её, я видела её однажды. Мельком, в зеркале в общественном туалете, за секунду до того, как оно треснуло. Этого хватило. Я поняла, что конец близок, и он будет мучительным. Но кому есть дело до слов бомжихи? Слишком поздно. БЫЛО СЛИШКОМ ПОЗДНО, КОГДА ОНИ МЕНЯ НАШЛИ.

И вот я здесь. Мне будут колоть витамины и транквилизаторы, чтобы я была тихой. Моя «палата» — камера с мягкими стенами и решёткой на единственном окне, за которым небо всегда грязно-серое. На потолке — камера. Чёрный, безжизненный глаз. Интересно, сколько он ещё проработает?

23:16, 14 июня

Ночь. В камере всегда горит тусклый свет — правило. Жёлтая, умирающая лампочка за решёткой. Я решила проверить, следят ли за мной по-настоящему, или это просто бутафория. Я посмотрела прямо в объектив и показала ему длинный, изящный средний палец.

Дверь распахнулась менее чем через минуту. Вошла не медсестра, а санитар — здоровенный детина с пустыми глазами. Без слов, с профессиональной отстранённостью палача, он вколол мне укол в бедро. Успокоительное. Значит, наблюдение ведётся. Круглосуточно.

Лекарство тянет ко сну тяжёлой, тёплой волной. Но я боюсь спать. Потому что сны теперь не мои. Их диктует Он. И я веду этот дневник, пока ещё могу. Пока мои мысли — это ещё мои мысли. Завтра всё может измениться. Или через час.

09:18, 15 июня

Я заснула. Кошмар. Он всегда один и тот же, но каждый раз — более детальный, более реальный.

Я иду по Мёртвому Лесу. Так я его называю. Там нет звуков жизни. Только скрип. Деревья здесь сделаны не из дерева. Это высохшая, покрытая струпьями и редкими чёрными волосками кожа, натянутая на белые, костяные каркасы. Если приглядеться, под прозрачным верхним слоем видны синие, раздутые вены, пульсирующие густой, тёмной жидкостью. Иногда дерево-кожа шелохнётся, и раздаётся звук — точь-в-точь как ломаются рёбра. Вокруг ноют, воют и чавкают невидимые существа. Я слышу чьи-то мольбы, крики о помощи, доносящиеся из чащи. И у меня дикое, всепоглощающее чувство: я в ловушке. Я не могу пройти сквозь эту стену из живой плоти, чтобы помочь. Я должна идти вперёд.

И всегда, на одной и той же развилке, стоит знак. Ржавая жестяная табличка, болтающаяся на одном гвозде. Надпись выцарапана неровными буквами: «ОБЕРНИСЬ».

От этого слова сжимается всё внутри. Холодеет кровь. По спине бегут ледяные мурашки. Это момент выбора, и выбор иллюзорен. Можно стоять и смотреть на знак, пока сон не кончится. А можно обернуться. Инстинкт, проклятое любопытство, голос в голове — всё толкает тебя сделать это. Обернуться.

Я оборачиваюсь.
Я вижу Его.
Ту самую сущность из зеркала. Она стоит среди костяных деревьев. У неё нет глаз, только мутные белки. Но она смотрит. И в этом взгляде — окончательный, бесповоротный приговор. Хи-хи-хи... Интересно, доктор Рид, мой новый психиатр, поймёт ли это, когда будет читать? Уловит ли скрытый смысл? Сейчас он как раз должен прийти... Посмотрим.

11:01, 15 июня

Доктор Рид. Молодой, с умными, усталыми глазами за очками. Он слушал меня не перебивая, не сводя взгляда. Не как другие — с жалостью или раздражением. Он вслушивался. Мне показалось, я увидела в его взгляде искру понимания. Не веры, нет. Но готовности рассмотреть возможность.

Когда он ушёл и дверь захлопнулась, я прильнула к холодной поверхности. Я услышала обрывки разговора в коридоре. Голос Рида, взволнованный: «...не место ей здесь, её симптомы, нужно проверить лёгкие...». Ему резко ответили более старший, сиплый голос: «...протоколы, Рид, она не первая с бредом чёрных лёгких, успокойся...». Его «утихомирили». Заколотили в гроб фактов и диагнозов.

Его уберут. Если он будет настаивать. Он будет приходить каждый день, и это станет игрой, в которой ставка — его карьера. Жалко парня. Но кто здесь на самом деле сумасшедший? Я, чувствующая, как во мне умирают органы? Или они, слепые служители системы, отрицающие то, что не укладывается в их учебники? Я так хочу узнать правду перед концом.

(Продолжение следует в том же стиле — с подробным описанием кошмаров, нарастающим физическим ужасом (ожог на плече после сна), манипуляциями Духа, превращением доктора Рида в подобие «Короля» под влиянием сущности, ужасающими результатами рентгена (пустой снимок) и кульминацией).

26 июня, запись медбрата Джона Стоуна, смена 15:00-23:00.

15:23. Пациентка Элли Сойер, палата 214, найдена мёртвой.
Причина смерти — экстремальное самоповреждение. Обнаружила медсестра Гвен во время обхода. Тело... тело было изуродовано. По предварительному осмотру, более восьмидесяти ножевых ранений, нанесённых ей самой. На левом предплечье — грубо вырезанный символ, похожий на перевёрнутую печать.
Вопрос: где она взяла нож? Палата ежечасно проверялась, видеонаблюдение велось 24/7. На записи... на записи есть аномалия. С 15:07 до 15:21 изображение с камеры 214 показывает статичную картинку: пациентка спокойно сидит на кровати, читает дневник. Но метаданные указывают на перезапись в этот промежуток. Фактически, 14 минут просто... вырезаны. Техники сказать не могут, как.
При вскрытии патологоанатом доктор Эллиот сделал необычное замечание. Состояние лёгких. Они были... не просто больны. Они выглядели обугленными, хрупкими, как папиросная бумага после пожара. Последний, крошечный сегмент ещё сохранял розовый цвет. «Не понимаю, как она дышала в последние сутки», — сказал Эллиот.
Доктор Рид, её лечащий психиатр, после опознания тела удалился в свой кабинет. Вышел через час, лицо серое, собрал вещи и ушёл, ничего не сказав. За ним пришли его бумаги.
Я пишу этот отчёт, и у меня мороз по коже. Потому что я помню её историю. Про Духа. И про «выгорание изнутри». И теперь я смотрю на чёрный экран монитора, где ещё недавно была жива камера 214, и мне почему-то кажется, что смотреть нужно не на него.
А через плечо.
Потому что откуда-то из угла комнаты пахнет озоном и тлением. И в ушах вдруг начинает звучать далёкий, свистящий звук. Как будто кто-то пытается вдохнуть через соломинку, полную пепла.