Обещание

"Шкраб... плюх... шкраб," — раздавались монотонные звуки, растворяясь в тишине давно забытого всеми кладбища. Старый могильщик, угрюмый и отстранённый, молча делал свою работу, зачерпывая ржавой лопатой сырую настывшую землю и сбрасывая её в кучу рядом с могилой.

Кое-где стало накрапывать.

Серое, будто свинцом налитое небо роняло одну за другой крупные капли, то ли оплакивая мертвеца, то ли наоборот, стараясь окончательно размыть землю и стереть его будущую могилу, даже не дав упокоиться.

Эмили поправила шляпу.

— Знаешь, — тихо сказала она, с досадой глядя не то на простенький деревянный гроб, не то сквозь него, — Хоть убей, а я не чувствую между нами даже малейшей связи...

Словно для пущей драмы над кладбищем пронеслись раскаты грома. Эмили вздрогнула и подняла взволнованные глаза на Карлу. Та стояла молча, докуривая сигарету, погружённая в свои мысли. Казалось, разверзнись сейчас перед ней земля, она все так же спокойно будет стоять и наблюдать за всем со стороны, пока мир окончательно не сойдет с ума и не рухнет в бездну.

В этом была она вся.

Иногда Эмили даже завидовала подруге, её природной способности не поддаваться лишним эмоциям. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Только вот сама Карла совсем так не думала: в эту минуту, в эту отвратительную и тошнотворную минуту даже крепкая дешёвая сигарета совсем её не спасала. Руки вновь похолодели от нервов.

Буря, что творилась в душе норовила вот-вот вырваться наружу, выплеснутся в слезах или обратиться в немой отчаянный крик. Да только кому его слушать? Воспоминания одно за другим предательски мелькали перед глазами, хотя ничем из этого она не могла поделиться ни с кем. Это была тайна, которую уносят с собой в могилу.

Три с половиной года назад, в самом начале марта, она сбежала на фронт. Ушла вслед за невернувшимся отцом. Надеялась отыскать его след или хотя бы принести пользу своей стране. Как снайпер. Нет, как охотник. Рвалась, одним словом, куда не звали… Дед тогда ещё отговаривал её всеми силами, строго-настрого запретил уходить. Изо всех сил старался! Но она его не послушала. Ушла. Знала, что он тихонько её благословит, помолится, раз уж остановить не смог.

Как сейчас помнила: лес кругом, стоят они у сторожки со старым и собачатся. Тихо, чтобы зверье лишний раз не пугать, но каждый насмерть на своём стоит: она, лохматая и решительная, и дед, сурово так смотрит, как умеет, и пальцем на сторожку указывает, мол, сиди тут, не тявкай.

В сердце снова заныло. Как она так поступила? Зачем? Всегда ведь со стариком душа в душу жили, понимали друг руга без слов… И так разошлись.

Через год он умер, об этом она узнала многим позже, оттого душа буквально рвалась на части. Один, в покосившейся, совсем обветшалой сторожке. Ушел тихо, сжимая в руке её некогда любимый шарфик и пожелтевшую похоронку сына. Он ведь всё время её с собой носил, только никогда не показывал. Так ведь и не сказал ей, что отец не вернётся, надеялся, поди, что внучка хоть живая останется, счастливая...

А внучка и правда была живая, только вот счастья не нашла.

Карла сделала очередную затяжку. Маленький желтоватый огонёк понемногу откусывал сигарету, чудом не попадая под толстые капли: ливень разыгрался уже нешуточный. Вспоминая о том, как прошли те мучительные несколько лет, Карла даже не замечала, как по лицу лупит дождь, как кости пронизывает порывистым ветром. Даже испуганный голос Эмили, её глупые крики с увещеваниями проносились мимо, словно мимолётное неудобство, нелепое и совсем незначительное.

В этом мире вообще никогда не было смысла.

Вспомнился мрачный прогнивший барак: туда её впервые заволокли, когда взяли в плен. В нос тогда сразу врезался запах смерти. Тусклые безжизненные глаза узников устремились на новую кровь. В них уже не было места состраданию или страху. Странное вымученное смирение – вот, что Карла тогда в них увидела. Десятки чумазых и тощих фигур ютились кто где: кто на наспех сколоченных нарах, кто просто на полу. Но все как один ждали смерти, это она чувствовала даже без слов.

В первый же день их согнали во двор. Построили, провели инструктаж, ознакомили с правилами. А после на трибуну поднялся он: высокий темноволосый мужчина с очень холодным бездушным взглядом.

**

По спине прошла мелкая дрожь. Смахнув с промокших прядей излишнюю воду, Карла выкинула ещё длинный, но уже бесполезный окурок, машинально втоптав его в грязь. От одного лишь образа, начертанного мерзавкой памятью, внутри стало зябко, а к горлу предательски подступил ком. Это до боли знакомое чувство она ненавидела всей душой.

**

В лагере того человека боялись все, не только пленные, но и надзиратели. Что там, даже начальник прыгал как цирковая собака при одном лишь упоминании Айзека Кроула.

В тот день Карла сразу почуяла: этот – вожак. Сама того не заметив, она глядела ему прямо в глаза, пока он говорил что-то с едва уловимым акцентом на неродном ему языке. Пока тяжелая дубинка не приложила её сперва по спине, а после — по голове. В глазах тут же заплясали черные пятна, сознание едва сохранилось. Первый урок был усвоен быстро: надзиратели не терпели гордости. Нельзя было смотреть на своих «господ», нельзя было заговаривать первыми. Лишь отвечать, и то, если спрашивают.

В тот день она не могла знать, что безжизненные серые глаза, казавшиеся равнодушными и очень далёкими, пристально за ней наблюдали.

Тянулись дни. Казавшаяся бесконечной работа безумно выматывала. Многие быстро ломались: на жалкий кусок хлеба в день особо не повоюешь. Кто-то ухитрялся исподтишка ловить змей или птиц и пока другие не видели, есть их, как правило, совершенно сырыми. Нередко за такое наказывали. Жестко. Публично. В лучшем случае секли до полусмерти или выжигали клеймом позорные метки и оставляли жить в клетке на улице. В любую погоду. За неимением чистой воды раны как правило нагнаивались, и нарушители умирали в муках, наводя страх на всех остальных.

Карле тоже досталось: не свезло попасть в центральную зону, в дыру, какую ещё поискать. Отдельной проблемой там был начальник лагеря, Альтер Роббинс, гнида, утопленная в грехе. О его выходках знали все, но предпочитали помалкивать: ранг не позволял открыто заявлять на него. Он частенько приставал к пленным женщинам, издевался над ними с особой жестокостью, а трупы скармливал местным псам, чтобы знали вкус человеческой плоти. Оттого в моменты наказания собаки словно сходили с ума, будто бесы в них вселялись: глазищи горят, брешут так, что пена из пасти летит и рвутся с цепей, готовые растерзать все, что дышит.

Такую забаву тоже практиковали. Особенно Роббинсу нравилось, когда кто-то пытался сбежать: тогда начальник лично спускал своих шавок и уходил на смотровую площадку, наблюдать за охотой. А пленных в тот же час сгоняли всех вместе на улицу, чтобы тоже всё видели, а кто помочь захочет – тем пулю в ноги.

Начальника лагеря знали все: ряха жирная, глаза свинячьи, заплывшие, глядят на всех с ненавистью, загораясь безумным злорадством, когда очередного несчастного рвут на куски собаки прямо у изгороди, почти на свободе. В такие дни Альтер упивался своей властью и после «представления» обычно был щедр с подчинёнными: угощал их деликатесами из собственных закромов, даже мог повысить в должности, хотя этого все боялись: ещё ни один помощник не задерживался у Роббинса дольше трёх месяцев. А уж если это была женщина, то подавно.

Карла же ненавидела его всей душой.

Когда её только перевели в центр, всех новичков выстроили в шеренгу перед главным зданием. Их было девять: пять молодых девушек, парень чуть старше Карлы, старушка с удивительно ясными глазами и двое мужчин на вид лет тридцати пяти-сорока, один из которых был очень высоким и совсем тощим.

Альтер ходил тогда взад-вперед, оценивая свежую партию "мяса". Медленно шагая вдоль их жидкой шеренги, он осматривал каждого, распределяя кого куда. Как именно проходил досмотр в памяти не отложилось, картинка и по сей день оставалась смазанным серым пятном, ровно как и большинство проведенных в плену дней. Чётко запомнилось лишь два события: день, когда её забрал в личное пользование Айзек Кроул и день, когда они покинули лагерь.

О, что это был за день! От одной мысли об этом Карла поёжилась. Тонкий ноготь с силой вонзился в соседний палец, потекла кровь. Смешиваясь с дождевыми каплями, она стекала на землю, но боли не ощущалось. То ли от холода, то ли уже по привычке Карла не чувствовала ничего. Лишь наблюдала перед собой картину давно минувших, но всё ещё живых в памяти событий.

В то утро лагерь охватил хаос. Все носились туда-сюда, кто-то громко отдавал приказы, кого-то вновь волокли на центр площадки, заковав в наручники и заткнув рот. Зачем-то созвали весь личный состав. Такое бывало часто: находили жертву для публичной расправы и показывали остальным "пример". Только вот в этот раз было что-то не так.

Начальник лагеря не явился, вместо него на смотровую площадку поднялся его заместитель, хмурый и бледный как сама смерть. Все застыли в гнетущем ожидании.

Несколько секунд он собирался с мыслями, пока, наконец, объявил черезвычайное положение. Все заключённые вне центральной зоны были объявлены смертниками, а каждому приближенному предписывалась пройти личный допрос. Особенно это касалось тех, кто оставался в центральной зоне.

В тот день лагерь наполнили крики, отчаянные и рвущие душу на части. Сотни проклятий сыпались со всех сторон, а воздух насквозь прошивали пули. Реки крови и слёз проливались до самой ночи.

Около 07.20 утра Альтер Роббинс был убит неизвестным. Велось расследование.

Айзек Кроул тогда был как и обычно немногословен. Его холодный взгляд и до странности нерушимое спокойствие откровенно пугали. Даже свои его сторонились, не зная, чего ожидать.

На общем собрании было решено отправить труп на экспертизу в главный штаб, и Айзек объявил о своём возвращении для передачи полномочий в расследовании вышестоящим чинам.

Все суетились.

Запертая в одной из комнат, Карла ждала, когда её вызовут на допрос. Она сидела у окна, отешённо глядя на сверкающе белые занавески. Окно было чуть приоткрыто, и теплый весенний ветер нежно трепал тонкий тюль. Комната выглядела до странности безмятежной.

Сколько месяцев она уже здесь находилась?

Вырвав сознание из вороха мыслей, щелкнул замок. Повернувшись два раза, загремел ключ: вынимали его нетерпеливо. Спустя мгновение в комнату ворвался надзиратель по имени Джозеф (его было часто видно в пристройке, потому и запомнился, примелькался). Жестом указав на дверь, он дернул Карлу за руку, и они вышли. Перед глазами замельтешили коридоры и лестницы, повторяя давно знакомый маршрут: её тянули в дальнюю камеру. Пройдя две решётки и свернув за угол в тупик, они, наконец остановились. Надзиратель, мужчина грубый и взрывной, в этот раз отчего-то молчал. Не проронив ни единого слова, он три раза постучал в дверь и дождавшись, когда ему откроют, тут же ушёл, с силой втолкнув Карлу внутрь. Она едва не упала.

Внутри камеры было темно, свет с улицы сюда совсем не проникал, лишь настольная лампа разрывала густую бетонную тьму. Внутри сидел человек. Это был Айзек Кроул, её личный мучитель в этом болоте смерти. Он сидел на отдельно стоящем стуле в самом центре помещения и в задумчивости курил, глядя не то на неё, не то сквозь. Он всегда был таким: невозможно было понять, что творилось в его голове. Даже в тот день, когда она попала сюда, он словно специально отстранил её от незавидной участи в шахтах (хотя об этом Карла предпочитала не думать). А ведь он просто взял её как личного секретаря, не сдал в бордель, не убил, принародно унизив; даже не выслал на смертельно тяжелые работы. Он просто забрал себе тень. Где-то внутри Карла уже тогда понимала: он знает, что она всё помнит: людей, их грехи, содержание множества документов. Айзек будто специально ей всё показал. От осознания по телу пробежали мурашки, а пальцы мгновенно похолодели: либо сегодня она умрёт, либо убьёт всех, как только вырвется из этой прогнившей клетки. Сегодня последний день.

— Залезай, — коротко приказал Айзек, глядя ей прямо в глаза. Спокойно, не выражая даже малейших эмоций, он указал в дальний угол.

Только теперь Карла поняла — это её последний выбор. Столько раз Айзек заставлял её выбирать... Страх мгновенно дал о себе знать. Горло сдавило, а на лбу проступила липкая отвратительная испарина. Ноги вмиг стали ватными. Она, наконец, разглядела то, что стояло во мраке — это был гроб. Несуразно большой, с нелепыми, вырезанными из дерева вензелями и в лаке. От подобной помпезности становилось ещё дурнее. Желудок мгновенно пронзила боль — спазмы на фоне переживаний мучали Карлу практически постоянно, начиная с тех самых пор, как она была схвачена, но этот раз ситуация была наихудшей.

Всего один маленький осторожный шаг...

Крышка легла в пазы тихо, можно сказать, идеально. Мир окончательно погрузился во мрак.

Внутри было очень тесно и душно. Воздух едва проходил в тонкие незаметные снаружи щели. Сердце колотилось как бешенное, и все же она знала: так было надо и... сегодня не её день.

Сколько провела внутри, Карла не знала, чувствовала только, как гроб погрузили в машину, слышала, как открывались ворота, как что-то говорят люди снаружи. После раздался звук мотора — они поехали. Дорога петляла из стороны в сторону, машину трясло, и постоянно накатывала тошнота. Голова буквально раскалывалась, болела почти до потери сознания.

В пути было несколько коротких остановок, пока во время очередной из них не раздался щелчок. Багажник открылся.

Через приоткрытую крышку внутрь ворвался воздух, разбавляя тяжёлую духоту.

Долгий протяжный вдох вселил жизнь, хотелось вобрать в себя весь кислород, до которого только смогла бы добраться. Карла с трудом приподнялась на руках, стараясь изо всех сил отдышаться, затем медленно подняла глаза на Айзека. Тот терпеливо ждал. Выудив из кармана сигарету и зажигалку, он закурил.

Лишь спустя несколько минут она смогла выбраться из машины.

— Северная, дом 5, — коротко сказал он, после чего задвинул обратно крышку гроба и захлопнул богажник.

Машина неспешно поползла вдаль.

Стоя на обочине, Карла ещё долго смотрела ей вслед, раздумывая над словами Кроула.

***

Лишь спустя несколько долгих месяцев старым знакомым довелось встретиться вновь. Семнадцатого сентября, на улице Северной в доме под номером 5.

В тот вечер, как и сегодня, шёл дождь. Айзек сидел у камина, листая утреннюю газету, ещё сохранившую запах краски и приятно шелестящую в хозяйских ладонях. Большие черно-белые развороты пестрели всевозможными заголовками, извещая читателя о многих событиях за прошедшую неделю, начиная с общей военной сводки и заканчивая известием об очередной свадьбе нового председателя профсоюза.

Взгляд скользил по тоненьким строкам, собирая с них по крупице хотя бы сколько-то ценнной информации. Это уже давно стало привычкой.

Часы размеренно тикали, отмеряя минуты до наступления ночи. В камине тихо потрескивало.

Около двадцати одного пятнадцати в дверь постучали. Удары были быстрые и не очень сильные, это Айзек отметил сразу, вероятно, незванным гостем была женщина.

Сложив газету вчетверо, Кроул спрятал очки в футляр и вышел в прихожую, приоткрыв дверь.

Тем вечером он, наконец, встретил свою смерть. Карла стояла одна, одетая в длинное, до колен, пальто и высокие сапоги. В руках у неё был зонт.

— Давно не виделись, — заговорила она, — Пустишь?

Глядя прямо в глаза, она проскользнула внутрь, даже не думая дожидаться приглашения. Пальто тут же отрпавилось на вешалку, а сапоги остались стоять на коврике у двери, словно она была и не в гостях вовсе.

Айзек защелкнул замок.

— Кофе? — предложил он.

— Пожалуй, — на удивление Карла была в приподнятом расположении духа, она словно встретилась со старым другом, так давно потерявшим с ней связь.

Прогуливаясь по гостиной, она с любопытством осматривала всё вокруг: комната была сторогой, полной книг и различных бумаг, мебели же напротив, практически не было, лишь средних размеров письменный стол, один стул и диван с маленьким приставным столиком. И все находилось в неком своём строго определенном порядке. Напротив небольшого окна, в самой середине стены напротив, возвышался камин, он был высокий, огороженный симпатичной кованной решёткой, а рядом лежала шкура медведя. Карла не долго думая, устроилась прямо на ней. Поглаживая жесткую шерсть, прислушавшись к звукам камина она вспоминала детство, дедушку и отца. А после перед самым её носом опустилась чашка. В нос тут же ударил запах кофе, и всякие лишние мысли в момент улетучились.

Вечер пролетел незаметно: размеренная беседа с Кроулом затянулась почти до утра. Часы неумолимо близились к трём. Пора было завершать мимолётную сказку.

Отставив в сторону чашку, Айзек подошёл к книжным полкам и вытянул старый альбом. Осторожно погладив истрепанную обложку он медленно пролистал пожелтевшие от времени страницы, остановившись примерно на середине. Карла готова была поклясться: на всегда отстранённом и безучастном лице в этот миг промелькнула улыбка, едва заметная, но абсолютно точно искренняя, даже глаза показались живыми.

— У меня будет просьба... — неожиданно прервал тишину Айзек.

От его слов Карла вздрогнула. Большая, чуть грубоватая рука положила перед ней фотографию. На фоне ратуши, одетая в элегантное платье, стояла статная женщина с длинными тёмными локанами, рядом с ней был невысокий полный мужчина и белокурая девочка лет десяти, они обнимали её за плечи.

— Это... — Карла подняла глаза на Айзека, но немой вопрос так и не был озвучен. Ответ она поняла без слов.

***

Двадцать четвёртого сентября в двенадцать семнадцать на вызов приехал инспектор. Группа криминалистов уже вовсю трудилась внутри дома, а снаружи его ждали помощник и перепуганный почтальон.

— Т-там... — нервно указывая на дверь, старик с трудом выговаривал каждое слово.

— Убитый — Айзек Эстерман Кроул. Мужчина, сорок три года, холост. Две недели назад подал в отставку в связи с предстоящим переездом. Пулевое ранение в голову, смерть наступила мгновенно около трёх ночи примерно неделю назад, — сухо отрапортавал помощник, приглашая инспектора внутрь, — труп обнаружен сегодня в одиннадцать двадцать две мистером Риглом, почтальоном.

Выслушав краткий доклад, инспертор прошёл в дом, отметив про себя, насколько аккуратно тот выглядел изнутри. Было видно, что владелец жил один и хотя до ближайших соседей было весьма далеко, здание долгое время содержалось в идеальном порядке. Даже сейчас всё выглядело почти нетронутым. Единственное, что выбивалось — бездыханное тело и то, что свалилось с приставного столика.

На полу сиротливо лежала смятая газета, приобнажая невзрачную маленькую колонку, посвященную загадочному убийце, прозванному в народе "Охотником", человеку, отнявшему жизни более трехсот человек. Ущерб, нанесенный им армии рос в самых значительных масштабах, о чем и сообщалось еженедельно почти во всех местных изданиях. Рядом с газетой располагался фотоальбом.

***

Карле было искренне жаль, что всё обернулось так. И хотя она знала правду, судьба была непреклонна в своей иронии. Айзек Эстерман Кроул и её отец, Марк Шельц, как оказалось, были близкими друзьями, знали друг друга давно. Вместе учились, вместе пошли на фронт. Оба стали разведчиками, правда Марку не повезло... Оставшись один, Айзек принял решение стать диверсантом и так повстречал её, Карлу, дочь своего единственного близкого друга, от рук которой принял свой бесславный конец.

А теперь его хоронили. Тайно. Без почестей, без регалий. Как дворовую собаку, кинув труп в яму, разве что в наспех сколоченный ящик впихнули. Отпевать и оплакивать его тоже никто не пришёл: бывшая жена постаралась, строго-настрого запретила дочери видеться с отцом, следила все эти годы за ней неустанно, лишь бы любые контакты предотвратить. Даже сейчас похороны велись под угрозой разоблачения: погребение не закажешь, сразу все станет явным, в городе тоже укромного места не сыщешь. И зачем только Карла взяла с собой эту дуру? Этого она сама толком не понимала. Злило, что избалованная, изнеженная богачка пристала к ней словно клещ, вцепилась в нее намертво, упрашивая последний раз повидаться с отцом, даже если он уже мертв. А теперь стоит, рожу опустошённую, растерянную корчит и говорит, что связи никакой нет.

В голову лезло множество мыслей, воспоминания одно за другим всплывали перед глазами. В голове творился полный бартак. Карла думала обо всём: о прошлом, о настоящем. Она знала истину. Только она и больше никто.

Как вообще жил Айзек? Почему их жизни пересеклись? Знал ли отец, что его единственный друг умрёт от рук его дочери? И семья была хороша...

Розет вообще его не любила, как только отправили на задание — сразу сбежала к другому, побогаче, оставив на прощанье пустующий старый дом и записку со словами "Так больше продолжаться не может". Ещё не родившуюся на тот момент Эмили она выдала за родную дочь Митчела Скотта. Конечно со временем он обо всём догадался, но будучи уже мэром, так просто от жены отделаться бы не смог. Так и жила семья с трещиной, не пытаясь её залатать. Враньё обрастало враньём, а изнутри прорастала ненавись. Тихая и коварная, разъедавшая всё до самого основания.

Карлу откровенно тошнило. От жадной до мозга костей Розет, от скользкого лживого Митчела и от наивной дурочки Эмили.

Но в какой-то мере это даже и радовало: Айзек уже никогда бы не узнал правды. Никогда.

***

Глубоко вдохнув, Карла последний раз взглянула на куцую могилу. Небольшой холмик возвышался на самом краю забытого кладбища. А над ним раскинулось небо. Гнетущее и тяжёлое. Гроза тем временем понемногу стала утихать, то тут, то там уже пробивались сквозь тучи осторожные лучи закатного солнца, а над землёй воцарилась особая тишина, какая бывает лишь после бури.

— Что ж, обещание будет исполнено, — одними губами прошептала Карла.

Её одежда давно промокла и теперь гадко липла, промораживая тело до самых костей. Волосы, некогда собранные небрежно шпилькой разметались мокрыми прядями по плечам, а взгляд, устремленный вдаль, провожал грозовые тучи. Теперь и правда всё кончилось...