Обжорство в миниатюре

Александр Петрович Куликов, человек солидный, нёс перед собой «стратегический запас» — брюшко, о котором он говорил с нежностью, будто о старом, верном спутнике. Он был гурманом. Не тем, что фотографирует еду, а тем, кто о ней рассказывает. Он мог часами говорить о музыке хрустящей корочки, о географии вкуса на языке. Но однажды его верный спутник — аппетит — привёл его не в уютный ресторан, а в кабинет кардиолога.

Врач, молодой человек с лицом, напоминавшим обезжиренный йогурт, вынес приговор, отточенный, как скальпель: «Либо вы берёте аппетит в ежовые рукавицы, либо он вас — в гробовые доски». Александр Петрович вышел на улицу, и мир, столь щедрый на оттенки, вдруг померк. Отказаться от еды? Это всё равно что перестать дышать. Еда была его способом чувствовать мир.

Спасение пришло в виде фарфоровой безделушки в лавке старьёвщика. Крошечная тарелочка, а на ней — жареное яйцо размером с ноготь. Желток, застывший в идеальной полусфере, будто вот-вот потечёт. Он купил её, заворожённый. Дома, глядя на эту немую трапезу, он с удивлением обнаружил, что в желудке стало тихо. Он насытился взглядом.

Так родилась его новая вселенная.
Он нашёл мастеров-миниатюристов. Его кабинет начал заполняться немыми пиршествами. Сначала это были одиночные шедевры: круассан из глины с такой слоистостью, что дух захватывало; ломтик пармской ветчины из розового кварца; бокал бордо с рубиновой тенью на дне.
Затем — целые миры. Ужин на четверых: ростбиф с розовой сердцевиной, йоркширские пудинги, застывшие в момент идеального подъёма. Японский сет с тунцом, чья текстура, казалось, хранила память об океане. Русская масленица с блинами, на которых таяло масло-солнышко.
Это был пир без калорий, без последствий, вечный. Александр Петрович открыл для себя дзен созерцания. Он погружался в воображаемые вкусы, а затем спокойно ел свою овсянку на воде. Врач ликовал. Анализы пели гимны здоровью. «Вы нашли свой путь!» — восклицал он. Александр Петрович кивал с достоинством первооткрывателя.

Но страсть, как хорошее тесто, имеет свойство подниматься.
Масштаб сменился на 1:24. Появились целые рестораны под стеклянными колпаками. Потом он открыл для себя масштаб 1:144 — мир модельных городов. На столе вырос городок с фаст-фудами, где лежали хот-доги тоньше спички.
Он начал с ними разговаривать. «Ах, моя маленькая профитроль, — шептал он, — какая же ты воздушная…» И чувствовал странное, эстетическое насыщение.

Друзья сначала восхищались, потом умолкали. Жена, женщина, научившаяся жить в тени большой страсти, однажды сказала: «Саша, это похоже на коллекционирование фотографий фонтанов, когда за окном — живая вода».
«Это не бегство, — отвечал он, поглаживая стекло витрины. — Это… концентрация. Суть, лишённая всего лишнего».
Но в тишине кабинета его начало посещать смутное беспокойство. От долгого созерцания миниатюрного стейка в животе возникала лёгкая судорога голода. Иллюзии начинали требовать своей плоти.

Роковым стало майское утро. Он получил посылку из Киото: банкет в честь сакуры в масштабе 1:200. Суши-песчинки, сашими-чешуйки, бутылочки сакэ с иероглифами, читаемыми лишь под микроскопом. Установив витрину, он прильнул к окуляру.
И… почувствовал запах.
Ясный, сложный букет: свежий тунец, васаби, сладость рисового уксуса. Он отпрянул — запах исчез. Наклонился вновь — и его окутала та самая, стократ усиленная, атмосфера рыбного рынка на рассвете.
Сердце заколотилось. Он увидел, что капля соуса на сашими отливает настоящим, влажным блеском. Дрожащей рукой он поднёс к ней тончайшую иглу. Игла прошла сквозь неё, но запах хлынул с новой силой.
Тогда, повинуясь импульсу сильнее разума, Александр Петрович глубоко, намеренно, вдохнул этот аромат.
И граница растворилась.

Не он наклонился к витрине, а витрина поглотила его. Пол уплыл, стол стал бескрайним плато, а японский банкет раскинулся съедобным ландшафтом. Он стоял, ростом с муравья, среди гор из риса и розовых скал тунца, от которых исходил божественный аромат.
Забыв обо всём, он ринулся в этот рай. Взбирался на тёплые, липкие рисовые террасы. Нырял в густой, солёный соус, и он обволакивал его, как тёплая вода. А потом он добрался до Главной Горы — куска тунца — и впился в него зубами. Вкус был абсолютным. Он ел, катался по плоти рыбы, и капли жира оставались на его коже. Это было не утоление голода. Это было слияние.

И сквозь этот пиршественный шум прорвался голос, тонкий, как нить из другого мира: «Саша! Где ты?»
Вселенная сжалась. Съедобные пейзажи поплыли, уменьшаясь. Он тяжелел, возвращался в кресло. Во рту стоял вкус рыбы, на губах — солёная сладость, в желудке — ясная, чистая сытость.
На столе сияла витрина. Но на идеальной композиции был след вторжения: кусок сашими с явным следом от укуса, примятый рис, размазанный соус.

В кабинет вошла жена.
— Опять в своём музее? — спросила она, и в её голосе, кроме привычной заботы, прозвучала едва уловимая, новая нота — не тревоги, а внимания. — Иди ужинать. Курица на пару с брокколи, как ты любишь.
Александр Петрович медленно перевёл взгляд с миниатюрного апокалипсиса на неё. Он облизал губы, где ещё танцевало эхо невероятного вкуса.
— Знаешь, — сказал он тихо, с непривычной мягкостью, — да. Пойдём поедим. Вместе.
Он аккуратно накрыл витрину чёрным бархатом, словно накидкой на клетку с экзотической птицей, и последовал за женой. На кухне пахло просто, скучно и невыразимо прекрасно — жизнью, которую можно есть, не боясь в неё провалиться.

Коллекция с тех пор молчала под чехлами. Александр Петрович иногда заходил в кабинет, но не как в храм, а как в архив прожитого сна.

А на следующем приёме врач, глядя на идеальные анализы, лишь развёл руками:
— Феноменально. Как вам удалось?
Александр Петрович, поправив свой «стратегический запас» (который, кажется, немного перестал быть стратегическим), ответил с лёгкой, узнающей улыбкой:
— Я просто пересмотрел масштаб, доктор.