Обитель

ГЛАВА 1

Vita non habet sensum

Выл в крышах ветер.

Скрипели где-то в темноте ставни, рябью подергивались подмороженные бесцветные лужи в выбоинах асфальта. Дома теснились друг к другу, наваливались выщербленными боками и щурили слепые зенки окон. Темно; темные клубы облаков опустились совсем низко, то и дело по ним пробегает искра электричества, вызывая далекое громыхание. Ветер колеблет ржавые фонарные столбы, оборванные провода, и свет их, желтый и тусклый, дрожит от каждого порыва. В однообразных вздохах ветра нельзя различить ничего иного; только вдали вдруг раздается свист разрезаемого воздуха и глухие шлепки, словно кто-то бьет мокрым матрасом о каменную стену…

Подворотня узка и загажена; стены смыкаются над головой, ветер завывает еще более уныло и безнадежно. Брошен в грязь большой стеклянный фонарь; широкое пятно света – как арена для развернувшейся здесь битвы. Пляшут по стенам тени; человек, ловкий и верткий, с двумя длинными, узкими мечами – катанами. Против него – тяжелая, массивная желеподобная туша с хлесткими отростками-амебами. Оба движутся остервенело и устало; оба вымотаны, но ни один не готов уступить. Монстр поджимает некоторые из отростков, от резких движений на стены летят темные тяжелые брызги – мечи двумя молниями летают вокруг. Человек вертится вокруг монстра в полуприсяде, заставляя его вертеться за ним, колет и отскакивает, уворачиваясь от отростков. Кажется, к монстру нельзя подойти; но – в его защите открывается прореха, и человек делает выпад. Мокрый всхлип.

Липкое желеобразное тело задрожало и тяжело осело, с мокрым чавканьем повалилось на булыжник, всплесну в воздух тучи брызг. Дернулось пару раз в конвульсиях и замерло, превратилось в огромную, вонючую гору падали.

В узком переулке было темно, словно все залили густой и вязкой смолой. Стало тихо – хоть ветер и продолжал выть. Робкий луч света брошенного фонаря освещал забрызганные грязью стены, кучи подгнившего мусора на мостовой, залитой смердящей жижей. Освещал он и нескольких жирных крыс, аппетит которым не испортил ни желеподобный жляк, ни человек, его убивший. Более того, крысы уже нагло подбирались к падали, и человеку пришлось перерубить одну из них пополам, чтобы наглые животные хоть немного отступили.

Человек этот был высок ростом и тощ. Фонарь касался лучами измазанного слизью черного плаща, длинных засаленных и спутанных волос, отражался на узких лезвиях мечей. Человек тяжело дышал, бессильно оба меча: долгий бой вымотал его. Отдышавшись и откашлявшись – глухо, потому как лицо его закрывала черная повязка – он обошел тело жляка и опустился на корточки рядом с тем местом, где у чудища скорей всего была грудина. Отложил мечи, и, кряхтя сквозь сжатые зубы, достал длинный кривой нож. С трудом взрезал липкую плоть и, закатав рукав, запустил руку в нутро жляка. Странная зеленоватая жидкость сочилась из раны, смешивалась с грязью и тихонько шипела, пузырясь. Рука ушла по локоть, и двигалась с трудом: плоть липла к ней, покрывала еще более толстым слоем слизи. Наконец, человек удовлетворенно хмыкнул, видимо, нащупав то, что искал. Рывок – и, с трудом вытащив руку с зажатым в ней сердцем, он поднес его к глазам. Свезло. Старый жляк попался, вон какое сердце крупное! Вот свезло так свезло! Хмыкну еще раз, человек сунул добычу в брезентовую сумку, сунул нож туда же и поднял меч. Обтер оружие о плащ, спрятал в ножны. Подхватил фонарь и быстрым шагом направился к выходу из переулка. Уходя, он слышал за спиной визг и топот десятков крыс, бросившихся к трупу. Скоро от жляка не останется и следа. Но все остальное, кроме сердца, ничего не стоит. Иначе, кроме как на корм крысам, все это «желе» никак не использовать…

Тяжелые, низко нависшие тучи почти не пропускали ни света, ни тепла. Человек шел, прячась в тени домов, мимо заколоченных окон, стараясь держаться подальше от луж в выбоинах асфальта, от нанесенных куч грязи и помоев, шевелившихся от копошащихся в них крыс и прочей мерзости. Заслонившись рукой, он рассматривал крошечный дисплей карты, прикрепленной к воротнику. На ней не было ничего, только мигал красным светом крошечный огонек. Человек шел за огоньком, петляя меж домов и свалок.

Ни одной живой души. Оставшиеся в живых люди здесь почти не выбираются из домов, только «черви» да безумцы. И те, и другие крайне опасны, и человек не убирал руки с эфеса меча. Впрочем, вряд ли на него нападут. Здешние жители трусливы, он видел лишь одного, и то очень давно. Он копался в куче мусора как какая-то крыса, скорчившись и причитая… Ни одно существо не сможет сохранить разум, живя на помойке, вместе с крысами…

Человек оказался перед заброшенным домом. Не так давно он горел, и крыша почти полностью обрушилась; на месте левой стены темным пятном выделялся провал. Может рухнуть в любой момент…. Но делать нечего. Человек тихо, как тень, скользнул внутрь и, на ощупь пробираясь между обломками изгнившей мебели, прогоревших балок и глыб стен, прошел к лестнице. Там он затушил фонарь и спрятал его в сумку. Обнажил меч и, держась рукой за стену, начал подниматься. Ступеньки норовили скрипнуть под ногой, обвалиться, подсунуть под каблук дохлую крысу. Человек шел медленно и терпеливо, не убыстряя шага, хоть наверху и было тихо. Но оттуда исходил свет. Тусклый, белый электрический свет. Человек остановился у входа в комнату. Постарался выровнять дыхание. Свет бродил по комнате, и на порог ложились причудливые тени. Человек поднял, скрещивая перед грудью, оба меча.

У него есть только одна попытка.

Миг, еще миг, сейчас…

Он прыгнул внутрь, с размаху разрубая свет…

Удар, вспышка.

Падение, мрак…

Плюх!

Полутеплая вода. Гладкий чугун.

Наполненная ванна. Наконец-то не пахнет отбросами и гарью. Пахнет домом, шампунем с крапивой, зубной пастой… Топот. Щелчок – вспыхнул свет, и человек зажмурился, заслонился рукой. Он сидел в чугунной ванне в довольно чистой, но все же хранящей следы бедности ванной комнате. Перед ним стоял, уперев руки в бока, мальчишка возрастом около 10 декамун, растрепанный и сердитый. Было в нем что-то от подсолнуха, крупного рябого цветка с лепестками желтыми, яркими, весело торчащими во все стороны. В данном случае, волосами.

-Привет, Бон-Бон, - вздохнув, поздоровался человек. Он оказался молодым, усталым парнем не старше семнадцати декамун. Узкое скуластое лицо, бледная кожа, темные круги под лихорадочно блестящими болезненными глазами, весь перемазан грязью и слизью… Он был полной противоположностью мальчику-подсолнуху. – Почему опять воду не спустил?

- Ты меня напугал! – вместо ответа возмутился мальчишка. – Сначала не приходишь домой вовремя, потом сваливаешься в ванну посреди ночи… Юль, тебе не стыдно?

- Прости, Бон. – Юлий развел руками, - серьезно, прости.

Бон постоял, безнадежно глядя на него, и, фыркнув, вдруг рассмеялся, прикрывая рукавом пижамы большой, выразительный рот. Слишком уж комично выглядел облаченный в черное воин, возлежащий в полной остывшей воды ванне. С замызганных сапог грязь капает прямо на жизнерадостный коврик с приторно-веселыми морскими звездочками и ракушками….

- Вылазь. Одежду завтра постираешь, - строго приказал Бон. – А сейчас бегом спать, тебе завтра на работу. Ужинать будешь?

- Если можно, - робко попросил Юлий, стягивая с себя плащ, повязку, куртку и бросая их прямо в воду. Все равно надо замочить….

- Конечно. Я только подогрею… И подожди, сейчас новый шампунь принесу. Тебе пригодится, - добавил быстро Бон, демонстративно потянув носом воздух.

Он уже был в дверях, как вдруг обернулся, будто что-то вспомнив или поняв. Глаза его метали молнии.

- Юль, ты был в Забытом?! Эта слизь… Это же жляк, да?!– Зашипел Бон, вытаращив глаза.

Юлий, уже стягивавший свитер, нахмурился.

- Ну, да. Ну и что? Нам нужны деньги? Нужны. Ты сам это знаешь. Очень нужны.

- Ну, нужны. Но это не пово…

- Бон, если у меня не будет денег, тебя, во-первых, могут у меня забрать. Во-вторых…

- Я все понимаю, Юль! – В сердцах воскликнул Бон. – Не маленький! И я понимаю, что если мой брат будет шататься в закрытых мирах, то его арестуют и посадят в тюрьму на много лет. И тогда и меня уж точно заберут, и никакого счастливого будущего у нас не будет! Ты это понимаешь?

- Понимаю, Бон. Обещаю, это был последний раз!

- В прошлый раз ты говорил точно так же.

- Ну, Бон!

- Все, забыли. Проехали. Но уж будь добр, подумай о моих словах! – И Бон, захлопнув за собой дверь и громко топая, ушел на кухню.

Юлий вздохнул и, пошатнувшись, схватился за душевую штангу. Идиот. Бон прав; идиот. Да чтоб его Ёсор, пожиратель миров задавил! Как же он ненавидит, когда Бон бывает прав. А он прав всегда, постоянно! И что, что он прав?! Прижимаясь разгоряченным лбом к металлу, Юлий заглянул в сумку. Всего шесть сердец. Чтобы отправить Бон-Бона в мир Адриана Безликого нужно еще как минимум двадцать. Чтобы поехать с ним – еще штук шестьдесят. И то если очень повезет. Какая мерзость… Юлий прижал руки к лицу, сгорбился, задрожал крупной дрожью. Он справится. Нельзя при Боне, нельзя. Он старший, он сильный. В конце концов, у него достаточно времени. Бон будет жить в лучшем мире, это Юлий обещает. Клянется…

Усталые мышцы ныли, тело болело, будто крошечные сверла вгрызались в его плоть. Тело просило расслабления, блаженной дозы спокойствия. Юлия колотила крупная дрожь, и он боялся только одного: что Бон увидит его в таком состоянии прежде, чем боль хоть немного ослабнет. Ведь он поклялся….