Облачный экспресс

Время здесь не существует, и всё же я ощущаю его убывание — не в секундах и не в минутах, а в плотности воздуха, который становится тяжелее, и в частоте искры, возникающей под кожей всё чаще, словно пространство ведёт собственный отсчёт.

Я лежу на потолке.

Металл под спиной изначально казался холодным, почти нейтральным, как поверхность, лишённая намерения. Но со временем он впитал моё тепло и перестал его отдавать, и теперь он медленно, но последовательно нагревается до состояния, при котором поверхность обжигает так, словно я лежу не на потолке, а на внутренней стороне печи, предназначенной для длительного, аккуратного сгорания. Это не вспышка и не резкий приступ боли, а устойчивый, нарастающий жар, который не даёт потерять сознание и не позволяет привыкнуть.

Иногда сквозь металл проходит едва уловимая вибрация — ритм, который нельзя назвать звуком, но который ощущается кожей, как повторяющееся давление. Я не знаю, связан ли он с движением поезда или существует независимо от меня. Возможно, механизм работает по собственным законам, а моё нагревание — лишь побочный процесс, не имеющий значения. Возможно, всё совпадает случайно.

Поезд продолжает движение с прежней равномерностью, и в этой равномерности нет ни благодарности, ни зависимости.

Внизу сидят пассажиры.

Их тела зафиксированы в креслах так, будто движение было признано избыточным свойством и удалено из конструкции. Они не могут повернуть голову, не могут поднять руку, не могут даже отклониться назад. Им оставлена только мимика — минимальное доказательство того, что сознание продолжает работать.

Иногда дрожат веки.
Иногда медленно напрягается линия губ.
Иногда по лицу проходит тень выражения, которое можно было бы назвать страхом, если бы здесь имело значение название.

Я не знаю, осознают ли они своё положение.
Я не знаю, осознают ли моё.

Они не могут посмотреть вверх, и потому потолок для них — просто граница пространства, а не источник угрозы. Возможно, именно поэтому они ещё не разрушены.

Закон этого места прост и не допускает исключений:

контакт неизбежно приводит к уничтожению;
отказ от контакта неизбежно приводит к самосожжению.

Я узнала это не из предположений.

Однажды искра стала сильнее обычного, и я позволила руке опуститься ниже, чем следовало. Расстояние между моей ладонью и лицом ближайшего пассажира сократилось до предела, за которым система начинает реагировать. Сначала ничего не произошло.

Потом кожа на его щеке потемнела и обугливалась медленно, словно бумага, поднесённая слишком близко к жару. Линия рта застыла в выражении, которое нельзя было изменить, потому что тело не обладало правом движения. Глаза оставались открытыми, и в них отражалась непостижимая боль — холодная, ровная, бескомпромиссная. Он страдал, но не мог ни крикнуть, ни закрыть глаза, ни отвести лицо.

Пламени не было видно.
Был только процесс.
Через несколько секунд кресло опустело.
Не пепел — просто отсутствие.
Как если бы фрагмент пространства аккуратно вырезали и заполнили туманом.

Поезд не замедлился.
Никто из остальных пассажиров не повернул головы.

С тех пор я держу расстояние.

Искра возникает без предупреждения. Она не сопровождается болью для меня — только ощущением внутреннего переполнения, когда жар становится тесен внутри границ тела и ищет выход. Огонь не проявляет намерений; он лишь следует свойству горючего.

Иногда, когда поезд проходит сквозь особенно плотные слои облаков, пространство между потолком и полом кажется менее устойчивым, будто сама геометрия допускает колебание. В такие моменты я ловлю себя на мысли, что закон, возможно, не абсолютен, а лишь устойчив в большинстве случаев.

Однажды я увидела в воздухе между мной и ближайшим пассажиром едва заметную вибрацию — тонкую, почти математическую трещину в ткани пространства. Она не светилась и не пульсировала; она просто существовала, как возможность, не требующая подтверждения.

Я подумала, что контакт, возможно, неправильно определён.
Что прикосновение — это лишь одна из его форм.
Что существует иной способ приблизиться, не вызвав реакции системы.

В этот момент искра вспыхнула с такой интенсивностью, что металл подо мной стал почти раскалённым, а воздух исказился. Когда напряжение спало, трещины уже не было.

Поезд продолжал движение так же ровно, как и прежде.

С тех пор я больше не видела подобных отклонений, но знание о том, что оно однажды произошло, осталось — не как надежда, а как дефект в идеально выстроенной конструкции.

Пассажиры по-прежнему неподвижны. Их лица меняются медленно, почти незаметно, как если бы эмоции проходили через вязкую среду. Иногда на одном из них появляется выражение, которое можно было бы принять за ожидание, и тогда мне кажется, что они чувствуют моё присутствие, но не способны ни подтвердить его, ни опровергнуть.

Машинист, который не ведёт поезд, со временем становится топливом его движения — не потому что так задумано, а потому что любая неиспользованная энергия должна быть переработана.

Я могу завершить маршрут мгновенно, позволив огню выйти наружу.
Я могу продолжать удерживать его внутри, превращаясь в медленно горящий ресурс.

Разницы между этими действиями меньше, чем принято думать.

Поэтому я остаюсь неподвижной.

Экспресс не ускоряется и не замедляется.
Расстояние между потолком и полом остаётся неизменным.
Пассажиры продолжают существовать в пределах дозволенной им мимики.

Вечность здесь — это не протяжённость во времени, а отсутствие состояния, которое могло бы сменить текущее.

Искра возникает снова.

И система остаётся стабильной.