Облако по смете

Марк Петрович объявил войну сквозняку - не потому, что боялся холода, а потому, что не терпел непредусмотренных потерь. Враг заходил с балкона: невидимый, упрямый, от него по линолеуму плясал тополиный пух, будто кто-то нарочно вносил в квартиру беспорядок. Старая деревянная рама, некогда белая, а ныне цвета увядшей сметаны, отходила от стены ровно на пять миллиметров. Марк Петрович измерил щупом. Пять. Не четыре и не "примерно", а пять - величина, которую нельзя оставить без акта и без исправления.

В голове, где сорок лет жили нормы и расценки, само собой сложилось: наличник - это не планка, а узел. Узел ослаб - дальше пойдёт цепочка: продувание, перерасход тепла, жалоба на холод, новые работы, новые затраты. Он не любил цепочки. Он любил, когда всё сходится.

В строительном гипермаркете "Атлант" его охватила странная, почти забытая робость. Бесконечные ряды мерцали под люминесцентным светом, как аккуратно выстроенные формулы, смысла которых он больше не знал. Рука по привычке дёрнулась к нагрудному карману - туда, где раньше лежал блокнот для расчётов, - и не нашла ничего. Он был бывшим главным сметчиком треста, но здесь это ничего не значило: просто пожилой мужчина в куртке не по сезону.

Он искал глазами "монтажную пену". Консультант - юноша с лицом человека, давно уставшего от человечества как от нескончаемого ремонта, - махнул рукой в сторону стеллажа.

- Для чего?

- Для ликвидации неплотности. Пять миллиметров, - сказал Марк Петрович и сам услышал, как профессионально это прозвучало.

- Берите профессиональную, с пистолетом. Чище, - произнёс юноша и исчез между полками с саморезами.

Пистолет. Слово придало действию официальный вес, почти статус работ по договору. Марк Петрович взял баллон, пистолет и после секунды колебания отвернулся от полки с очистителями. Лишняя химия - это закладывать избыточные расходы. Так поступают новички и подрядчики-халтурщики. Правильный расчёт и аккуратность покрывают всё остальное. Перестраховка - форма профессиональной слабости.

Дома, водрузив баллон на пистолет, он почувствовал возвращение не к работе - к состоянию компетенции. Мир снова делился на допустимое и недопустимое. Он прочитал инструкцию три раза.

"Увлажнить поверхность".

Он побрызгал на щель из пульверизатора для цветов - тех самых, которые когда-то поливала жена, строго по вечерам, чтобы вода успела впитаться до ночи.

"Встряхнуть не менее тридцати раз".

Он встряхивал, считая вслух: двадцать восемь, двадцать девять, тридцать... и ещё два - на резерв. Расчёт любил запас, но только разумный.

Нажатие на курок было сродни подписанию сметы. Короткий кивок судьбе: утверждено.

Раздалось тихое шипение, и из узкого носика пистолета выползла желтоватая субстанция. Она была чудовищно, неприлично живой. Не заполняла щель - пожирала её, раздуваясь с деловитой, ненасытной скоростью, как будто выполняла собственный, чужой расчёт.

В следующие десять минут Марк Петрович ещё пытался действовать как специалист. Не как пенсионер, который "пошалил с баллоном", а как человек, всю жизнь знавший цену миллиметру.

Он сказал себе вслух - тихо, в сторону рамы, словно обращался к исполнителю:

- Без паники. Снимем излишки.

Он взял острый нож - свой, который точил по субботам, потому что тупое лезвие в доме было признаком распада системы. Провёл по свежему краю. Пена не подчинилась. Она тянулась, пружинила, липла к металлу, оставляя на ноже блестящую нить, как след карамели. Он дёрнул рукой, и нить потянулась за лезвием, не желая рваться.

Он попробовал прижать вспухшее место тонкой дощечкой, хранившейся на балконе для "мелких хозяйственных нужд". Дощечка легла - и пена медленно, без всякого сопротивления, обняла её по краям, аккуратно, как тесто форму. Марк Петрович приподнял дощечку и понял, что она тоже перешла в разряд необратимых затрат.

Тогда он стал работать быстрее. Ещё надрез. Ещё.

Лезвие шло, как по влажному пенопласту, и каждый раз, когда ему казалось, что объём наконец сократился до допустимого, масса вспоминала о своём предназначении и расползалась дальше.

Она поползла к ручке балконной двери.

Марк Петрович заметил это не сразу, а краем глаза - как замечают рост цен в квитанциях: сначала будто ошибка печати, потом - закономерность.

Ручка была последней границей. Если она окажется в пене, это будет уже не дефект. Это будет позорный, неучтённый провал, который невозможно объяснить актом выполненных работ.

- Прекратить, - сказал он пистолету.

Пистолет не ответил. На самом кончике носика вспухла новая капля - круглая, тяжёлая, уверенная в себе, как глаз существа, не знающего смет.

Марк Петрович хотел стереть её пальцем и вовремя остановился.

Он представил липкость на коже. Потом - на манжете рубашки. Потом - на браслете своих часов, подарке к сорокалетию треста: тяжёлом, надёжном, с тугим ходом секундной стрелки, как у механизма, не допускающего самодеятельности.

Капля сорвалась сама.

Она упала не на пол, а на металлическое звено браслета. Осталась крошечной белой точкой - как печать, поставленная без разрешения.

Во рту пересохло.

"Нужен очиститель", - подумал он с ясностью приговора.

И тут же вспомнил, как уверенно отвернулся от нужной полки. Лишние покупки - порок. Правильный человек должен предусматривать.

А он стоял посреди комнаты с ножом в одной руке, пистолетом в другой и растущим, как на дрожжах, уродливым итогом работ - и понимал, что расчёт оказался с ошибкой.

В магазин он ехать не мог.

Не потому, что далеко.

Он не мог оставить процесс без наблюдения. Где-то внутри, на месте, где раньше сидела профессия, сухой голос повторял: "Контроль должен быть непрерывным". И этот голос был сильнее здравого смысла.

Он смотрел, как пена медленно темнеет, уплотняется, перестаёт дышать. Через полчаса она стала твёрдой.

Щели не было видно.

Зато на раме торчал натёк - пористый, бугристый, жёлто-кремовый, как ошибка в сводном отчёте, обнаруженная после того, как все подписи уже стоят, а печати проставлены.

Вечером Марк Петрович сел в кресло осторожно, будто боялся потревожить воздух - новый, непривычно плотный воздух, который не шевелился даже у пола.

Сквозняка не было.

Ни единого.

Комната стояла неподвижной - не уютной, а запечатанной.

Он взял чашку - её чашку, фарфоровую, с незабудками по ободу, которую доставал только по вторникам, - вдохнул и уловил сладковато-химический запах, чужой, как у новой мебели.

Сделал глоток. Поморщился.

Он одержал тактическую победу.

Но победа вышла не похожей на победу: не чистой, не аккуратной, не той, которую хочется внести в отчёт.

Скорее на объект, сданный формально и принятый без замечаний, но с внутренним ощущением, что жить рядом с ним будет неудобно.

И всё же сквозняка не было.

Уют был сохранён - ценой того, что в квартире появился новый элемент, не предусмотренный проектом. Результат его собственного стремления всё предусмотреть, всё удержать в цифрах, всё свести в таблицу.

Финал наступил неделю спустя, в воскресенье.

Приехала дочь с пятилетним внуком.

Мальчик вбежал первым и остановился на полшага, не добежав ни до игрушек, ни до телевизора.

Он смотрел не на деда.

Он смотрел на балкон.

У Марка Петровича внутри болезненно сжалось: сейчас увидит. Сейчас спросит. Сейчас засмеётся.

- Деда... - выдохнул мальчик так тихо, будто боялся спугнуть увиденное.

Потом глаза его вспыхнули.

- Деда! У тебя на балконе... облако!

Он прижался носом к стеклу.

- Настоящее. Его можно потрогать?

Марк Петрович посмотрел на ручку двери.

Всю неделю он обходил балкон стороной, как проходят мимо неудачного решения, оставленного на потом.

Он вздохнул, взялся за холодную рукоятку и открыл.

Не для проверки шва.

Впервые - чтобы показать.

Мальчик осторожно коснулся бугристой поверхности.

- Оно твёрдое... - прошептал он с уважением. Потом нахмурился, что-то прикидывая в своей системе координат. - Ты его... поймал и заморозил?

Он поднял глаза.

- Ты что, волшебник?

Марк Петрович посмотрел на натёк.

На этот жёлтый, нелепый, упрямый результат работ, который больше не казался дефектом.

Он положил руку внуку на голову.

- В каком-то смысле, - сказал он тихо. - В каком-то смысле да. Осторожно, не замажь часы.

Он закрыл дверь.

Сквозняка не было.

Но теперь в комнате жило пойманное облако - не ошибка и не брак, а вещь, которую почему-то не хотелось убирать.

Марк Петрович ещё раз посмотрел на него и поймал себя на странной мысли: впервые за долгое время он не знал, как это правильно назвать.

И - впервые за долгое время - ему было всё равно.