Облик

Цена бессмертия: как рынок вытесняет человечность

Нам говорят, что вампиризм — это высшая ступень эволюции.

Красивая фраза, идеально подходящая для рекламных щитов, закрывающих полнеба. Но эволюция — это кровавый и бесконечно долгий процесс естественного отбора. А то, что происходит в стерильных капсулах клиник «ОБЛИК», больше похоже на дорогостоящий ремонт целого, ничем не повреждённого человеческого тела.

«Старость — это излечимая патология», — сочатся динамики на каждом перекрёстке.

Эти слова вбиваются в подкорку медленно, как игла в вену. Нас приучили не просто бояться увядания, а испытывать физическую брезгливость к собственной плоти. Мы смотрим на свои руки, выискивая пигментную точку, с тем же тупым ужасом, с каким прокажённый ждёт первого отмирающего лоскута кожи.

Быть человеком сегодня — стыдно.

Это признание в социальной немощи. Если ты потеешь, пахнешь и меняешься под весом лет, значит, ты — отработанный материал. «Биологический мусор», не нашедший средств, чтобы оплатить единственный стоящий актив: право не стареть.

Забудьте готический бред про осиновые колья и чеснок — это мусор для тех, кто всё ещё верит в сказки. Современные твари не прячутся. Они смотрят на вас с экранов смартфонов, пока вы пытаетесь уснуть под свет их безупречных лиц. Их клыки выровнены лучшими стоматологами, их кожа натянута до сияния. Жажда крови? Она упакована в элегантные пакеты. Стерильные и анонимные.

Вампиризм перестал быть мифом. Теперь это инвестиция, дающая право наконец-то почувствовать себя кем-то в мире, где вес личности измеряется гладкостью лба и количеством нулей.

Но никто не читает мелкий шрифт. Никто не говорит, что для идеального отражения нужно выскоблить не только плоть, но и то, что мы по привычке зовём совестью. Мы видим картинку и сознательно игнорируем цену. А за ценой стоит простой и страшный выбор: чтобы стать «сверхчеловеком», нужно сначала уничтожить в себе человека.

Они зовут это Преображением. Я же зову это добровольной ампутацией души.

И пока вы стоите в очереди за кредитом на новую жизнь, спросите себя: готовы ли вы заплатить ТАКУЮ цену за право не стареть?

Ш. Гилман

— Это невыносимо, — тихо произнёс Хорн, не отрывая взгляда от текста.

Звук его голоса был колючим. Он сидел в глубоком кожаном кресле, которое под его весом издавало натужный стон. На фоне окна, за которым город пульсировал миллионами электрических капилляров, силуэт Хорна казался бесформенной чернильной кляксой. Размажь и сотрется.

— Госпожа Гилман… — произнес он ее фамилию так, словно попробовал на вкус прокисшее молоко.

Руководитель выглядел плохо. По-человечески плохо. Свет от ламп бликовал на его голом черепе, покрытом мелкими возрастными пятнами, будто даже кожа на голове у него устала держать волосы. Мешки под его глазами налились синевой, а поры на носу зияли, как огромные кратеры. Среди завалов бумаг на столе остывала чашка кофе, покрытая тонкой плёнкой — никто, даже он сам, не знал, как долго эта бедная кружка сиротливо стояла одна. Он не смотрел Шарлотте в глаза; только разглядывал свои пальцы — толстые, короткие, обглоданные по бокам ногтевых пластин.

— Я ведь просил... мягче, — наконец выдавил он. — Мы же не на баррикадах, Шарлотта. Мы в медиа‑пространстве. На планерке во вторник обсуждали, в прошлый четверг обсуждали. Это не смягчение углов, Шарлотта, это...

Хорн поднял на неё взгляд, в глазах читалась неуверенность. Словно он ходил по минному полю, где едва было свободное место, куда можно ступить ногой и не погибнуть.

— Теперь вы бьете не в лоб, а под дых,— он нервно постучал по столу. — Суть та же: вы называете наших потенциальных… инвесторов — паразитами.

Шарлотта почувствовала, как в груди начинает клокотать раздражение. Она выпрямилась, и старый жакет неприятно резанул по плечам.

— Мы всегда продавали правду, — отчеканила она. — Я вырезала описания того, как у неудачных кандидатов при трансформации лопаются глазные яблоки из-за давления. Не упомянула, что тридцать процентов должников кончают с собой в первый же год. Чего вы хотите?

Хорн потер переносицу так сильно, что на его пухлой коже осталось красное пятно.

— Выжить, Гилман. Посмотрите на цифры. Ваши тексты... Два года назад ваша ярость была бунтом. «Давайте укусим тех, кто кусает нас». Это давало трафик. Но ветер переменился. Вы застряли в прошлом, поймите меня уже наконец.

Он наклонился вперед, задев мышку, и свет от экрана монитора упал на его лицо, превращая морщины в глубокие расщелины.

— Люди хотят, чтобы им продали надежду. Им нужен «ОБЛИК» с его обещанием вечной юности, а не ваши проповеди о потере человечности. Каждый раз, когда вы выплескиваете свою желчь, мы теряем рекламодателей. В этом месяце от нас ушла «Новая Заря». Вы понимаете, что это значит? Это огромная дыра в бюджете.

Шарлотта почувствовала, как дернулся глаз. «Новая Заря». Эти твари подмяли под себя рынок в самом начале, когда вампиризм только начинал свой путь. Неспешный, как трупная гниль, вгрызающаяся в корни старого леса.

— Ясно. Будем причесывать трупов за еду, — Шарлотта дернула углом рта. — Этого хотите?

— Я хочу, чтобы вы нашли в этом... эстетику, — почти шепотом произнес он. — Расскажите историю успеха. Найдите кого-то, кто обрел себя в Преображении. Людям нужна сказка на ночь, Шарлотта. И так в мире черти что творится.

Она смотрела на него и не видела того человека, которого знала. Хорн, когда‑то готовый судиться с министерством ради права опубликовать расследование, исчез. Перед ней сидел старый, испуганный зверь, который просто хотел дожить свои дни в тепле, даже если это тепло — от огня, где сжигают его принципы.

— Эстетику? — в её голосе задрожал опасный смешок. — Предлагаете мне обслуживать интересы скотобойни?

— Без денег этой «скотобойни» нам нечем будет платить за свет в этом офисе, не говоря уже о зарплате! — рявкнул Хорн, теряя самообладание. — Я уважаю ваши заслуги, Шарлотта. Но я не позволю вам топить наш корабль ради вашего эго. Мы не вывозим. И вы... вы больше не вывозите.

Повисла пауза. Шарлотта осознала смысл его слов за секунду до того, как он их произнес:

— Я больше не могу себе вас позволить, Шарлотта, — бросил Хорн, не глядя на неё. — Ни финансово, ни репутационно. На этом всё. Уходите.

Смех всё-таки вырвался наружу, нехороший и горький. Шарлотта вскочила, и стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену.

— Уходить? — переспросила она. — После того, как я вытащила эту помойку из долгов?

— Шарлотта, пожалуйста, давайте без сцен...

— О, никаких сцен, мистер Хорн! — она резко развернулась, метнувшись к своему столу в углу кабинета. Руки дрожали, когда она схватила сумку и начала сбрасывать в неё свои вещи: блокнот, диктофон, старую кружку с отбитой ручкой. — Облегчу вам задачу. Я ухожу сама.

Швырнула в сумку стопку черновиков, не заботясь даже о том, что они помнутся. Обида жгла изнутри, но она проглотила её, как проглатывала всё, что пытались влить ей в уши. Сломаться теперь, после всего пережитого? Шарлотта не дала бы ни единого шанса этому случиться.

— Весь мир будет читать меня, — бросила она через плечо, накидывая ремень сумки. Голос звенел от ярости. — А ваше издательство сгниет вместе с вашими «инвесторами». Только они будут гнить вечно, а вы — быстро и вонюче.

— Шарлотта... — устало начал он, но она уже не слушала.

Она развернулась на каблуках. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что в коридоре, кажется, на секунду повисла мёртвая тишина. Коллеги, ещё вчера искавшие её одобрения, теперь провожали её взглядами как городскую сумасшедшую. Тронь такую — и она вцепится в глотку, не оставив от тебя ничего. Только оказавшись на улице, Шарлотта почувствовала, как по-настоящему дрожат её руки.

Город встретил её сырой прохладой, которая липко забралась под воротник, заставляя втянуть голову в плечи. Она влилась в вечерний поток, пытаясь смотреть только под ноги, но это место не позволяло себя игнорировать. Социальная пропасть здесь была осязаемой: она ходила по тротуарам, толкала её в плечо и дышала в затылок.

Впереди, надсадно хрипя и захлебываясь кашлем, еле-еле ковылял старик. Некоторые брезгливо кривили губы, отворачивали лица и прижимали к себе дорогие сумки, боясь замараться о чужую гниющую старость.

А сквозь эту пульсирующую отвращением массу, точно острый нож сквозь подтаявшее масло, прорезались они.

Вампиры.

Их не нужно было вычислять по клыкам. Выдавала плоть — неестественно гладкая, матовая кожа, словно подсвеченная изнутри дорогой ретушью. И грация — текучая походка тех, кто давно купил себе право никуда не спешить. Шарлотта с раздражением смотрела на эти идеальные лица, бесшумно плывущие над суетой.

Когда они скользнули мимо, обдав её шлейфом парфюма, взгляд Шарлотты упал на тёмную витрину. Там, в стекле, на фоне удаляющегося совершенства проступило её собственное отражение. Пятна въевшейся усталости на оливковой коже, землистый оттенок вечного недосыпа, спутанная копна волос, наспех стянутая резинкой. Рядом с этим вылизанным бессмертным глянцем её человеческое лицо казалось бракованным. Она зябко передернула плечами и поспешила дальше.

На автобусной остановке ядовитым светом пульсировал огромный лайтбокс. С рекламного плаката прямо в глаза Шарлотте смотрела женщина с лицом, в котором не было ни единого изъяна.

«Преображение — твой путь к истинному Я», — гласил слоган.

Белый свет рекламной лампы заливал мокрый асфальт, безжалостно выхватывая окурки и размокший мусор под ногами. Шарлотта зажмурилась, но это стерильное сияние, казалось, прошивало веки насквозь.

Пальцы онемели от сырости и с трудом слушались, промахиваясь по буквам. Ярость на Хорна всё ещё стояла в горле царапающим комом. Она выплеснула её в короткий текст, ожесточенно тыча в экран:

«Надеюсь, вы не забыли, что должны мне за отработанные дни. Завтра приду за расчетом. Ждите».

Отправив сообщение, она не убрала телефон. Просто чтобы унять нервную дрожь в руках и забить голову хоть чем-то, кроме злой беспомощности, Шарлотта машинально смахнула экран на ленту. Ей нужно было подумать, из чего слепить дешевый ужин на вечер, но алгоритмы, как назло, работали на добивание. Лента захлёбывалась вылизанным, пластиковым триумфом незнакомых... людей?

Короткие ролики с пометкой «ДО»: измятые бытом и безденежьем лица — такие же, как у неё. И резкая, торжествующая склейка «ПОСЛЕ»: сияющие, пугающе безупречные создания, вышагивающие из лимузинов в облаке золотой пыли и чужого обожания.

«Я выбрала себя», — искрилась подпись под очередным фарфоровым лицом.

Шарлотта с силой нажала кнопку блокировки экрана, гася этот блеск. В черном стекле отразились её злость и бессилие. Этот мир, казалось, не давал ей права быть собой — такой, какой она знала себя с самого рождения, и какой видит себя теперь.

Автобус подошел, едва прошло пятнадцать холодных минут. Салон встретил её застоявшимся амбре: несвежий табак, чужой пот и едкая кислинка того, о чем она даже не хотела задумываться. Шарлотта рухнула на сиденье у окна и дернула ручку, надеясь впустить хоть глоток свежего воздуха. Но как только стекло скрежетнуло, грузная женщина в бесформенном пальто взвизгнула, кутаясь в платок, — ей, видите ли, дуло.

Пока Шарлотта цедила в уме язвительный отпор, откуда-то из глубины салона донеслось вкрадчивое шуршание:

— Надо было копить на «Преображение», а не ныть в общественном транспорте.

Она обернулась.

Мужчина сидел прямо, словно врос в драное сиденье. На нём был безупречный коричневый костюм, в нагрудном кармане — аккуратно сложенный зелёный платок, ослепительно чистый. Черные волосы лежали волосок к волоску, контрастируя с фарфорового цвета кожей. Мужчина, явно не подходящий убогому автобусу, казавшийся нарисованным на сидении…

«...Вампир», — осознала Шарлотта, ощутив, как к горлу подкатывает тошнота.

Он коротко улыбнулся ей — движение было едва заметным. Салон на мгновение замер, переваривая высокомерную реплику, а затем взорвался нестройным гулом голосов.

— Ишь ты, выискался… — прошипела грузная женщина, злобно сверкая глазами. — Чего забыл тут, среди плебеев?

— Вампир? — пронеслось по рядам. — Реально упырь?

— Какой красивый... — две девушки, сидевшие напротив, подались вперед, не сводя глаз с его неестественно гладкого лица.

Воздух мгновенно наполнился плотной агрессией загнанных в угол людей, смешанной с болезненным восхищением, но вампир не повел и бровью. Шарлотта раздражённо выдохнула: участвовать в этом цирке не было ни желания, ни сил. Она заткнула уши наушниками, отрезая себя от нарастающего шума, и уставилась в темное окно, где мелькали редкие огни спального района.

Случайно подняв глаза, она поймала его отражение в длинном салонном зеркале над кабиной водителя. В прямоугольнике мутного стекла он выглядел еще более чужеродным; вампир полностью игнорировал лающую толпу — его взгляд прошивал салон насквозь и был устремлен точно на Шарлотту. Сцепив зубы, она окончательно отвернулась к стеклу, твердо решив больше не смотреть ни в зеркало, ни назад.

Поездка тянулась медленно: сияющие витрины центра остались позади, уступив место редким, мигающим фонарям спального района. Фасады домов здесь шелушились пластами штукатурки, обнажая бетон, похожий на поражённую грибком кожу.

В местном гастрономе она двигалась между стеллажами, точно призрак, по въевшейся привычке вычисляя в уме копейки и сверяя их с тающим остатком на карте. В корзину с глухим стуком упала пачка самых дешевых макарон и банка томатной пасты с криво наклеенным красным ценником. У стенда со снеками Шарлотта замерла. Глянец упаковок резал глаза. После секундного колебания она со злостью на собственную слабость бросила поверх макарон пачку чипсов — его любимых.

Квартира встретила её застоявшимся теплом, запахом затхлости и натужным гудением старого холодильника. Из полумрака комнаты, освещенной лишь холодным светом монитора, высунулся Маркус. В растянутой застиранной футболке, босой и сутулый, он замер в дверном проеме, прячась за своей привычной, виноватой полуулыбкой.

— Шарлотта… Ты рано сегодня, — мягко пробормотал он, стягивая на шею массивные игровые наушники. — Думал, опять до ночи застрянешь с правками.

Всё тот же. Снова весь день просидел в играх, пока она выгрызала их право на существование. Шарлотта проглотила рвущуюся наружу язвительную нотацию и просто сунула ему в руки тяжелый шуршащий пакет.

— На ужин паста. Сваришь, — отчеканила она, стараясь не смотреть на его руки. — Раз уж ты всё равно весь день дома. И сходи в душ, Маркус, ради всего святого. Я еще куртку не сняла, а здесь уже дышать нечем.

Слова вырвались резче, чем она планировала, и Шарлотта тут же отвела взгляд. Она знала, что систему, бракующую людей за неидеальные лица, не пробить, но система была далеко, а Маркус — прямо здесь, подставляясь под её злость просто потому, что больше было некого винить. Он, привыкший к её срывам, лишь покорно хмыкнул, проглатывая обиду.

Он заглянул в пакет. Увидев чипсы, его лицо на миг посветлело такой щенячьей радостью, что у Шарлотты тоскливо заныло под рёбрами от смеси вины и раздражения.

— Спасибо... — Маркус шагнул ближе и осторожно прикоснулся губами к её лбу. От него пахло несвежим бельем и долгим сном, но в этом запахе всё равно оставалось что-то щемяще-родное, удерживающее её на плаву. — Я скучал по тебе. Правда. Давай посидим нормально?

Шарлотта молча прошла на кухню и тяжело рухнула на табурет. Ноги гудели противной дрожью от бесконечной беготни.

— Ты вакансии смотрел? — глухо спросила она в его сутулую спину, пока он гремел кастрюлей.

Звон посуды мгновенно стих. Плечи Маркуса заметно одеревенели.

— Смотрел. Но там везде… ты же сама понимаешь. Либо стаж, либо, ну... внешность. А с моей физиономией только полы по ночам мыть, и...

— Значит, иди и мой полы, — рявкнула она, перебивая его нытьё. — Хватит. Ситуация изменилась.

Она с силой растерла виски, пытаясь вдавить обратно пульсирующую в черепе боль.

— Я уволилась, — уже тише, но так же жестко добавила Шарлотта.

Он едва не выронил банку с соусом. Медленно обернулся, бледнея на глазах. Взгляд заметался, словно она только что озвучила ему смертельный диагноз.

— Т-ты серьезно? Но… почему? На что мы... что нам теперь делать?

— Что-то придется, — она подняла на него глаза, полные бессилия. — Хорн решил, что в издательстве правдой теперь можно подтереть только жопу. Надеюсь, не вампирскую.

Маркус замер на несколько секунд, тяжело сглатывая. Он явно пытался найти слова, которые стали бы для неё опорой, но в итоге лишь сутуло пожал плечами и чиркнул зажигалкой; синее пламя конфорки с тихим шипением лизнуло дно кастрюли.

— Может, оно и к лучшему...

— Что именно «лучшего» в том, что мы остались без денег? — огрызнулась она, чувствуя, как ярость снова обжигает горло. — Мои тексты никому не нужны, Маркус. Эти упыри затопили всё своей пропагандой.

— В любом случае, — он подбирал слова медленно, боясь спровоцировать новый взрыв. — Ты там задыхалась. Попробуй сама: заведи сайт или независимый блог. Есть люди, которым не всё равно на тебя, они подтянутся.

Шарлотта горько усмехнулась, разглядывая въевшуюся грязь в трещине кухонной плитки.

— Блог? Спустись на землю, чудик. Чтобы собрать хоть какую-то аудиторию, нужны деньги, а мы с тобой едим красную гуашь по акции. И кто вообще помнит имена журналистов?

— Я помню, — угрюмо буркнул он, бросая макароны в кипяток.

Шарлотта промолчала, отвернувшись к холодному стеклу. На щеке что-то противно защекотало; она прихлопнула мелкую букашку и брезгливо размазала её по окну. Под пальцами расплылся мутный влажный след — всё, что осталось от жизни, раздавленной просто потому, что она оказалась под рукой в неподходящий момент.

Ужинали в тишине, нарушаемой только стуком вилок о дешевую керамику. Макароны разварились в липкую кашу, томатный соус отдавал химической кислятиной, но горячая еда уняла дрожь в руках. Маркус потянулся к пульту и включил телевизор — старый ящик, по которому пришлось пару раз ударить кулаком, прежде чем изображение перестало двоиться.

— Прости... — пробормотал он, глядя на мерцающую рябь. — Надо было покупать нормальный, пока были деньги. А не этот хлам. Думал сэкономить, но...

— Надо было.

Экран мигнул, заливая кухню тревожным синим светом. Диктор с фарфоровым, лишенным эмоций лицом чеканил слова с ледяной отстраненностью:

— …Трагедия на мосту Паритет. Женщина сорока пяти лет покончила с собой сегодня днём. По предварительным данным, причиной стал отказ в кредитовании по программе «Преображение». Специалисты напоминают: важно вовремя обращаться за психологической помощью…

Шарлотта замерла. Вилка зависла в паре сантиметров от губ. На экране замелькали рваные кадры: жёлтая полицейская лента, чёрная, маслянистая вода и неподвижный холм под серой простынёй. Ещё одна. Ещё одна жизнь, списанная в утиль, потому что её хозяйка совершила непростительный грех — позволила себе стареть.

Она медленно опустила вилку. Металл звякнул о тарелку. Аппетит исчез, оставив во рту привкус кислого.

— Какая по счету за месяц? — голос Маркуса прозвучал глухо. Он смотрел на экран, не моргая. — Неужели им вообще наплевать?

Не дожидаясь ответа, он подхватил тарелку и перебрался на продавленный диван. Маркус защелкал пультом, пока новости не сменились старым фильмом с выкрученными на максимум, кислотными цветами. Он уставился в телевизор, позволяя чужому закадровому смеху заполнить комнату.

Шарлотта поднялась и, проигнорировав дверь в их спальню, молча опустилась на диван. Она подтянула колени к груди, навалившись на Маркуса всем весом и уткнувшись лбом в его плечо; он вздрогнул от неожиданности, но тут же осторожно обнял её, прижимая к себе. Шарлотта зажмурилась, до белизны в костяшках сжимая пальцами ткань его застиранной футболки, пока внутри ворочалась тяжелая смесь отвращения к городу и болезненной привязанности к человеку, который сейчас гладил её по спутанным волосам.

Маркус отстраненно смеялся над шутками из телевизора, а перед глазами Шарлотты всё еще стоял серый неподвижный холм на асфальте и выхолощенная маска диктора, предлагавшего «психологическую помощь». В мире, зацикленном на безупречности, женщина без кредита на вечность превращалась в системный сбой. Досадное недоразумение, которое следовало устранить как можно быстрее. Хорн не лгал: рынку требовались сказки, а не те, кто в эти сказки не вписался.

Собственный вопрос вернулся эхом:

Кто вообще помнит имена журналистов?

Ту, что сейчас лежит в морге с бирочкой на ноге, тоже никто не вспомнит; она растворится, став просто цифрой в отчете, если никто не решится произнести её имя вслух.

Шарлотта вдруг увидела в этой безымянной покойнице саму себя: без работы, без права на вечность она была такой же невидимой, такой же списанной в утиль. Если она замолчит сейчас, то признает, что её жизнь стоит не больше, чем этот холодный труп под серой простыней.

Она осознала, что не может позволить этой женщине просто исчезнуть, потому что тогда и её собственные горы исписанных черновиков окончательно обесценятся. Идея Маркуса о независимом блоге больше не вызывала прежнего раздражения; теперь это казалось единственным способом не дать бирке на щиколотке стать их общим финалом.

Пусть её саму не запомнят, но ту, на мосту, она забыть не даст — даже если для этого придется в одиночку выйти против глянцевого мира, который их обоих выплюнул.

Страх перед пустым кошельком никуда не делся, он так и сидел в желудке склизким комом, но теперь его перекрыло предчувствие чего-то более важного и болезненного. Шарлотта еще плотнее прижалась к Маркусу, чувствуя, как в темноте под веками начинают сами собой выстраиваться строчки — вязкие, как свежая кровь, и горькие, как желчь.

Строчки для тех, кто уже стоит у перил.