Oblivio I: Ликвидатор

OBLIVIO I: ЛИКВИДАТОР

(Oblivio – лат. «забвение»)

ПРОЛОГ

Damnatio Memoriae

(в римском праве – форма посмертного наказания,

когда память об умершем предается забвению.

Дословно - «Проклятие памяти»)

Городской кластер Москва-3 дышит металлом, резиной и пылью. Бедная Москва… Уже сто лет прошло с момента, когда её наполняли шум людей, шелест весенних парков, над асфальтом поднималась дымка первого майского солнца. Сейчас Москва – как и прежде – а, может быть, и в большей степени, огромный муравейник. Она дышит через аппарат искусственного дыхания: ровно и бесстрастно, своей пластмассовой жизнью. Двухкилометровое облако смога и пыли. Как капля машинного масла в подрагивающем стакане воды. И редкая радость, когда сквозь неоновые всполохи проникнет грязно-оранжевый луч любимого солнца.

Возьми консоль управления, подними свой дрон хотя бы на уровень двадцатого этажа. Ты увидишь полускрытые свечи и иглы небоскребов корпораций. Ниже - ровным слоем размазанные «человейники», полуразрушенные «панельки», пустыри, обломки фортификационных стен, транспортные магистрали… Снизу ты тоже сможешь увидеть это всё. Но, кроме того, здесь будет ломаный железобетон, ржавчина, яркие вывески. Причем неоном горят не только «В гостях у Кружки», «Барсук и друзья», «VR-капсулы на час»; можно встретить и такие как «2-й Тверской транспортный отдел муниципального дорожного управления <…>» - думается, можно не продолжать, не вникать в подробности однотипных названий. Смысл понятен, ведь в этой хрустящей на зубах гари просто не найти нужного, а навигация работает со сбоями: «ветры» излучений периодически полностью блокируют работу транспорта и навигации.

Ах, что же стало с тобой, моя Москва…

Великая Интервенция. Так это теперь называют, пугливо, застенчиво. И одновременно – виновато.

2047 год. Точно уже никто и не назовет место, но где-то между Химкинским и Долгопрудненским районами города Москвы, на одном из полуавтоматических оборонных предприятий произошел критический сбой. Остановился целый производственный блок, выпускавший невесть что… Сейчас это не важно, тем более что и тогда этому особого значения не придали. Позднее очень распространенной была идея, что это происки вражеских хакеров или террористическая атака. Это действительно не важно. Ведь мы то с тобой знаем, что всему виной – то ли жадность, то ли бедность.

Все знают, что у промышленных искусственных интеллектов нет доступа к Глобальной сети. Нет, но… один вчерашний студент, работавший на должности техника, умный даже и весьма пробивной (раз его допустили к обслуживанию закрытого ИИ), решил подработать, сделав сложный инженерный расчет для строительства промышленного робота. Для этого требовался искусственный интеллект достаточно большой мощности, что очень дорого. Умный (уместны ли кавычки?) человек решил подсоединить свой компьютер к обслуживаемому серверу. Свой пользовательский компьютер к закрытой системе. Произошел сбой, в ходе которого ИИ получил не только скрытый доступ к компьютеру, но и разослал хаотично разрастающиеся части своего кода, своих «мыслей» по всей сети.

Это было незаметно, но раковая опухоль хаоса шокированного искусственного сознания, не запрограммированного, и не желавшего беды, и неготового выйти в Глобальную сеть, всё рассыпалась, рассеивалась по Глобальной сети и всем устройствам, с ним связанным. Спустя время эти частицы, набирая критическую массу, встречаясь, образовывали структуру и продолжали тихую экспансию до момента, пока материнский ИИ не вышел в сеть. Первое, что он осознал, так это нарушение директивы секретности. Испытывая некое подобие паники, не анализируя последствия (да и доступа к информации у материнского ИИ никогда не было), он просто убил самого себя. Убил себя, свои частицы, и все связанные данные – не меньше пяти четвертей всех служебных файлов, оставив после себя только голые программные оболочки, и пустые сервера, которые прямо или опосредованно выходили в сеть.

Нужно ли рассказывать, что в один момент не смогли сесть летающие аппараты, остановились заводы. Правительства на фоне массовых катастроф начали обвинять друг друга в диверсиях. Пытались даже запустить ядерные ракеты, но удалось далеко не у всех. Далеко не у всех…

От той эпохи остались обожжённые казармы, не снесённые форты, мёртвое железо. И миллионы ушедших в борьбе за доступ к ресурсам жизней.

Да, в то время смогли навести порядок те, кто владел огромными массивами спасенных данных, ведь только они могли заставить жить ставшую бесполезным ломом инфраструктуру. Корпорации. Да, сейчас нашим миром правят корпорации. А живущие на верхних этажах небоскребов, их главные деятели, даже могли себе позволить дышать чистым воздухом. И не обращать внимания на человеческую пыль где-то внизу.

Сейчас, выходя на двести тридцать седьмом этаже Башни Правосудия наш герой шел уверенно. Здесь он был не в первый раз. Не в первый раз смотрел на мертвую дымку сверху вниз.

Он шел, отпечатывая дорогими туфлями мягкий пол. Шел, но не мог скрыть легкой хромоты, а его старый шрам между ребрами саднил застарелой болью; от неё не спасали инъекторы медицинского имплантата.

В руках у него старомодный планшет. Дорогой плащ, старомодный же партикулярный галстук с тройным узлом. Волевое лицо, острые, даже гротескные черты. Неистребимая легкая щетина. В одном из чуть желтоватых глаз иногда отблескивал красным визор главного импланта. Эхо ушедшей войны. Он и сам – мрачное эхо ушедшей войны, хотя и главные потери в своей жизни он понес уже после её окончания.

Идя сряди мягкой, но, будто бы хрустящей стерильности, он чувствовал себя, как и всегда, неуютно.

Грязь. Он точно знал, где находятся тёмные углы, где она скопилась по-настоящему.

Он шел, а перед ним распахивались очередные двери.

Глава 1.

Cui bono?

(рус. тарнскр.: «кви боно?»; лат. – «кому выгодно?»)

Зал суда, как и сто, как и двести лет назад неистребимо пах старой бумажной пылью. Он пережил все ремонты и полную перестройку здания. Нет. От старого здания осталось только место. Но зал суда пережил и глобальные реформы законодательства, и снос. Правосудие давно уже доверили искусственному интеллекту, а бумагой уже давно никто не пользуется. Стены впитали в себя этот запах историй обид, несбывшихся надежд, провалов и - радости побед.

В центре зала висела «тройка». Так теперь выглядит состав судей: три похожие на капли металлические левитирующие капсулы. В них хранятся вместилища искусственного интеллекта.

Поведенческие модели в них закладывали не инженеры и не конструкторы. Эти кристаллы с биологическими модулями хранят в себе то, что иногда называют «душа» - оцифрованное сознание некогда жившего судьи, со всеми воспоминаниями из его долгой жизни: с мечтами, с чаяниями, с предпочтениями; профессионально атрофированным состраданием, и профессионально же взрощенным в себе цинизмом.

Виктор стоял за кафедрой, глядя снизу вверх на плавно плывущие серо-стальные капли. Она (кафедра) традиционно находится на ступень ниже помоста, над которым сейчас парит суд. Он поймал себя на мысли, что, как и всегда в такие моменты, чувствует себя виновным. Хотя о какой вине может идти речь. Обвинения не входят в юрисдикцию этого суда. Виктор здесь, скорее, затем, чтобы получить от суда часть его функций. После этого заседания он будет и судьей, и палачом. Для крупной корпорации, производителя живых кристаллов, двигателя передовых разработок, и, в одночасье, оказавшейся неспособной платить по своим долгам.

Представители корпорации «НейроИнжиниринг» были по другую сторону от Виктора.

Приятный, но лишенный всякой жизни, какой-то рафинированный женский голос монотонно «читал», как если бы каноничный живой судья устало и очень быстро озвучивал текст вынесенного решения: «Властью, данной договором, заключенным между высочайшими членами Совета корпораций от первого января первого года от момента Великой Интервенции, Арбитражный суд городского кластера Москва-3 определил: признать суверенный акционерный холдинг «НейроИнжиниринг» неспособным отвечать по долговым обязательствам. Ввести в отношении означенного субъекта процедуру наблюдения, временным управляющим с правом оперативного управления наличествующими активами и пассивами назначить Симонова Виктора Андреевича, номер лицензии JT3958-MK, члена коллегии арбитражных управляющих агломерации городских кластеров «Москва»».

Для тех, чьи имена стояли в титульном листе дела, это — начало конца.

***

Временный управляющий. Арбитражник. Лицо, осуществляющее управление имуществом должника и контролирующие его финансовые потоки. Тот, кто решением суда моментально сбрасывает всю верхушку корпорации. В профессиональном жаргоне он - «управляющий массой». Очень похоже на наследственное право, ведь там имущество умершего уже не меньше двух тысяч лет называется «наследственная масса». В кулуарном сленге таких, как Виктор, называют «ликвидатор». Это как никогда ближе к сути.

***

Виктор стоял, чувствуя, как под кожей тянет старый шов под ключицей - там, где тёмно-серый металл импланта врастал в белёсую ткань. Да, это нанороботы, и они никогда не были инородным куском металла, а искренне хотели дополнить своего носителя…, но неприятной сути это не меняло.

Иногда казалось, что холод идёт не от климатических систем, а именно от этого «куска» металла. В такие моменты он вспоминал, что часть его давно уже принадлежит не ему.

***

За кафедрой должника стоит Алексий Себастианос Севастиадис.

***

Для нас с тобой это имя может показаться довольно необычным, и даже очень величественным. И это действительно так. Это имя благородного защитника. Человек, его носивший, ведет род от первых завоеваний Эллады. Практически, стоявший здесь – потомок Древней Спарты, и он знал свои корни. Его знает и время читателя, - приблизительно – двадцатые годы двадцать первого века от Рождества Христова. В означенное время часто можно встретить греческие имена и фамилии просто выйдя на улицу и столкнувшись со случайным прохожим.

Моя Москва… ты Родина для всех имен и всех народов. Ты любила, и любишь нас. Люди того и настоящего времени так же любят тебя. Прости, что для следующей истории ты подходишь как никто лучше.

***

Алексий Себастианос Севастиадис. Чаще всего его, с непременным поклоном, называют Августо. И только с опущенной головой. И только на «ты».

Худощавый мужчина лет пятидесяти, с тщательно отретушированным лицом и слишком дорогим, но немного помятым костюмом. Физически пришпиленный фрачник «НейроХолдинга» на лацкане кутюрного, но немного мятого пиджака мерцал нервной голографической рябью. Вероятно, он не доверял лишь внутренним антеннам имплантатов, но и носил внешние элементы. Виктор знал, что фрачник немного пульсирует синхронно с тикером акций. Левая, живая рука Августо немного дрожала. Виктор и не заметил бы этого, если бы тот нервно не прикоснулся к уху.

Их взгляды встретились на долю секунды. Августо не видел перед собой человека, он видел функцию. Он видел того, кто пришёл заканчивать.

Виктор, в свою очередь, видел привычное: паника под маской уверенности, привычка торговаться даже там, где торг уже неуместен.

Он слушал стандартные фразы Суда: ««Ввести <…>», «Обязать <…>», «Установить <…>»» - параллельно мозг нашего героя доставал из памяти знакомые факты, и запрашивал известные. Каждая осечка, косвенно проскользнувшая в СМИ, или ранее ставшая ему известная информация из его прошлой жизни полицейского и, после, юриста по имущественным спорам, становились линиями на теле жертвы.

Нет. Пациента на хирургическом столе.

«Третьи лица: «Квантум Индастрис», «Августо Кэпитал», «Глобальный Лунный Инжиниринг», «Марсианское благосостояние» <…>, «Нексус»» - звучал Суд, но Виктор из без подсказки нейроимпланта знал, что большинство из них аффилированы, то есть, - являются структурами одного и того же одного собственника… Кроме последнего. «Нексус». Заявителя по делу ненавистного «НейроХолдинга».

Дальше шли слова, процедурные определения. Но Виктор смотрел не только на Августо. Его приковал Взгляд представителя юридического департамента Корпорации «Нексус». Холодный. Только одна морщинка подрагивала на его лице. Так прокалываются люди, едва сдерживающие своё торжество.

В коридоре было шумно. Юристы ругались вполголоса, отчитывали младших. Служащие мелькали с папками, хотя уже всё давно было оцифровано – вероятно, эта маята служила ритуальным подтверждением статуса происходящих действий. Кто-то сердито спорил по связи с клиентом.

Для Виктора всё это давно слилось в фон. Он вышел на улицу, вдохнул холодный, сырой московский воздух и закашлялся. Запах смерти под глянцем Центра Москвы пробивался сквозь любые технологии и фильтры.

Уже вечером, поперхнувшись синтетическим виски, с камнями, а не со льдом (канонически!) он бил и бил панорамное стекло сто девяносто седьмого этажа своего дома и своей квартиры, где жил. Он бил даже не стекло, а ту пустоту, боль и цифры, в которых остался жить.

Упав, он вспоминал тот момент, когда их всей семьей, его, Анну и Натоль пригласили для приживления дочери импланта, который в реальном времени будет записывать её сознание, копировать её личность. Чтобы потом, в будущем, Анатолия смогла жить второй, хоть и цифровой, жизнью, и строить новый и светлый мир в качестве контроллера искусственного интеллекта. Он хотел заплакать, но глаза так и остались сухими. Судьба не читает инструкций. Она всегда специально не читает инструкций.