Обман зрения

ОБМАН ЗРЕНИЯ

Я нервно собирал чемодан, будто не на три недели в летний лагерь, а в вечную ссылку. Руки тряслись, я ронял носки и футболки, и каждый раз, поднимая их, ворчал себе под нос: Зачем? Нафига? Мама решила, что мне нужно больше солнца и общения. Я же решил, что мне нужно больше темноты и покоя. Мой план был прост: просидеть три недели в комнате, упёршись в экран ноутбука, отгородившись от мира наушниками и запасами еды. Я набил рюкзак пачками чипсов, шоколадками, бутылками колы. Аккуратно уложил ноутбук, зарядку, беспроводные наушники мою главную крепость. Упаковал несколько любимых худи, даже если на улице будет +30. В них можно спрятаться с головой.

Закончив, я с облегчением снял очки. Мир тут же превратился в акварельное размытие — светящиеся пятна лампы, цветные пятна обоев. Я положил их на тумбочку с тихим щелчком, словно обезвредив мину. Лёг и уставился в потолок, который без очков был похож на грязное молоко. Перед сном в голову всегда лезет всякая дрянь. Но в этот раз картинки были особенно яркими и настойчивыми: Лес. Густой, тёмный. Я бегу, спотыкаясь о корни, задыхаясь. В руке топор, тяжёлый, липкий. Запах гари, едкий, сладковатый. И потом видение, от которого сердце ёкнуло и замерло: моё собственное тело, неестественно скрюченное, с развороченной грудной клеткой и пустыми глазницами. Не чьё-то. Моё. Я резко открыл глаза. Комната была тихой и безопасной. Ерунда, — прошептал я в темноту. — Просто мозг перегружен от упаковки

Будильник вырвал меня из глубокой, бездонной ямы не сна, а забытья. Я вскочил, весь в холодном, липком поту, который пропитал футболку. Мир без очков был враждебным и бесформенным. Я нащупал их на тумбочке, натянул на переносицу и всё встало на свои места. Чёткие линии, ясные границы. Так гораздо безопаснее.

Я оделся тщательно, с некой оборонительной эстетикой: широкие чёрные джинсы, грубые ботинки, просторная серая кофта с капюшоном. Это был мой доспех. Отец, молчаливый и усталый, довёз меня до площади, где стоял автобус с весёлой надписью «Солнечный берег» на боку. Детей было много, они орали, толкались, визжали от предвкушения. Я протолкнулся сквозь эту какофонию, чувствуя, как звуки врезаются в виски острыми осколками. Родители махали мне с тротуара. Мама улыбалась, кричала что-то ободряющее. Я лишь кивнул, поднял руку в неловком жесте и нырнул в салон.

Чудо соседнее кресло было пустым. Я прижался к окну, вставил наушники, включил агрессивный, монотонный электронный шум, заглушающий всё, и закрыл глаза. Музыка вытеснила крики, стук колёс, смех. Я растворился в белом шуме и провалился в чёрную яму, где не было ни снов, ни кошмаров, только тишина.

Меня растормошила вожатая — девушка с натянутой, профессиональной улыбкой. Приехали, спячка! Автобус стоял на краю большого поля, утыканного одноэтажными корпусами. Воздух пах хвоей, пылью и какой-то дешёвой едой из столовой.

Комната оказалась стандартной казармой: шесть коек, шесть тумбочек, запах старого линолеума и свеже вымытых полов. Я мгновенно выбрал ту, что в самом дальнем углу, за дверью сюда с порога не заглянешь. Разложил вещи, водрузил ноутбук на колени и включил его. Гул системы, привычный рабочий стол островок стабильности в этом новом, шумном море. Я запустил гонки и погрузился в виртуальный асфальт и рёв моторов.

Шум за спиной нарастал постепенно. Потом кто-то грубо хлопнул меня по плечу. Я вздрогнул, снял наушник.

— Че ты тут, очкарик, сидишь как сыч? — Голос был хрипловатым, наглым. Я повернулся. Парень моего роста, но шире в плечах, с короткой, ёжиком стрижкой и дерзким прищуром.

— Пошли с нами гулять, а то все три недели в этом своём ящике просидишь. Скучно же.

Он говорил, но его глаза скользили по моему лицу не с насмешкой, а с каким-то изучающим любопытством. Будто видел не меня, а что-то за мной. Я ничего не ответил. Просто медленно, демонстративно закрыл ноутбук, встал и, не глядя на него, вышел из комнаты. За спиной послышался сдавленный смешок, но я уже был в коридоре.

На улице я нашёл скамейку в тени от сосен, в стороне от футбольного поля, где носилась ватага ребят. Сидел, уставившись в одну точку, пытаясь унять странную, звенящую пустоту внутри. Она появилась, как только я отключил ноутбук.

Тень упала на меня неожиданно. Я вздрогнул. Рядом на скамейку опустилась девушка. Я инстинктивно отодвинулся к самому краю, натянув капюшон поглубже.

— Чего ты тут один сидишь? — голос был тихим, мелодичным, как звон стекла. — Почему со своими не бегаешь?

Я рискнул взглянуть на неё. И замер. Она была иной. Не такой, как все. Серые, почти стальные волосы прямой чёлкой падали на брови. Глаза огромные, светло-карие, с золотистыми крапинками смотрели на меня не с любопытством толпы, а с тихим, сосредоточенным вниманием. Улыбка не была широкой и показной. Она была сдержанной, чуть грустной у уголков губ.

— Они мне никто, — выдавил я, голос прозвучал хрипло. — Просто скучно. Вышел подышать. А ты чего со своими?

Она задумалась, поправила прядь волос. Движение было плавным, почти невесомым.

— Да вот, — прошептала она, и её шёпот показался мне доверительным, как секрет. — Тебя заметила. А ты тут сидишь, немного грустный, в мыслях своих плаваешь. Ну как, тебе понравился лагерь?

— В принципе, нормально, — сказал я, и сам удивился, что веду диалог. — Устраивает. А тебе?

— Мне тоже, — она кивнула, и её взгляд на мгновение скользнул куда-то в сторону леса, за ограду. — Хорошо. Уютно. Да и большинство мальчиков здесь привлекательные.

В голове что-то щёлкнуло. Это она обо мне? Нет, не может быть. Но она же подсела. Заговорила. Спросила. Моё сердце, обычно ленивое, сделало неловкий, тяжёлый толчок где-то в районе горла.

— А можешь дать свой номер? — её голос вывел меня из ступора. — Вечером или ночью будем общаться. Если, конечно, не боишься, — она чуть улыбнулась, и в её глазах мелькнула искорка чего-то вроде игры.

Я, не думая, достал телефон, открыл экран с контактами и протянул ей. Её пальцы, тонкие и холодные, едва коснулись стекла, когда она набирала цифры.

— Ну всё, ладно, я побежала. До встречи. Кстати, — она уже вставала, обернулась. — А как тебя зовут? Меня Лиля.

Лиля. Имя застряло в сознании, тёплым и гладким, как речной камень. Красивое. Совсем не лагерное.

— Меня Влад, — произнёс я, но она уже уходила, легко перепрыгивая через кочки на тропинке. Я смотрел ей вслед, пока её серая кофта не растворилась среди стволов сосен на другом конце поля.

Она мне дала номер. Она захотела общаться. Со мной.

Мысль была настолько невероятной, что я не знал, как на неё реагировать. Я вернулся в корпус, в свою крепость в углу. Но играть уже не мог. Сидел и смотрел в экран ноутбука, где застыла гоночная трасса, и думал о серых глазах и тихом голосе.

Вечер прошёл в привычном ритуале ужина в шумной столовой, где я старался есть как можно быстрее, и всеобщей возни в комнате перед отбоем. Ребята болтали о девочках, о вожатых, строили планы.

И тут самый бойкий из них, тот самый, что утром хлопал меня по плечу его звали Димка, заявил:

—Народ, а пошлите щас? Ночью по лагерю пошатаемся. По-тихому. Весело же!

Идею подхватили. Я сидел на своей кровати и с удивлением слушал, как во мне самом что-то откликается на это глупое, подростковое предложение. Не азартом. Скорее... необходимостью. Будто я должен был пойти. Будто что-то ждало меня там, в ночи.

— Я с вами, — неожиданно для себя сказал я. Все обернулись. Димка ухмыльнулся.

—Опа, очкарик ожил! Ну давай, только не ссы.

Мы крались, как индейцы, вышли из корпуса, прошли мимо тёмных окон столовой. Ночь была тёплой, звёздной, и от этого наша вылазка казалась ещё более нереальной. Мы добрались до дальней калитки, которая вела в лес — техническую зону, куда детям ходить было запрещено.

— Давайте залезем, посмотрим, что там, — предложил Димка, уже цепляясь за перекладину.

— Вы куда? — мои слова вырвались сами. — Это плохо закончится.

Они обернулись. В свете луны их лица были бледными, глаза блестели азартом и страхом.

—Не нуди, очкарик. Если страшно стой на стрёме, — бросил Димка и перевалился через забор. За ним последовали ещё двое.

Я остался стоять, прислушиваясь. Тишина. Потом шорох листьев. И тихий, очень тихий звук. Не крик. Не стон. Хруст. Как будто ломают большую сухую ветку. Но слишком громко. И слишком мокро.

Потом абсолютная тишина.

Через несколько секунд из-за забора выскочили двое. Их лица были искажены таким ужасом, какого я никогда не видел даже в самых жутких фильмах. Они не кричали. Они хрипели, задыхались, их глаза были выпучены, смотря в никуда.

— Там тварь — один из них, Сашка, выдавил, хватая меня за рукав. Его пальцы впились в ткань. — Бледная на четвереньках

Они бросились бежать обратно к корпусам. Я, парализованный, на секунду задержал взгляд на тёмном проломе в заборе. Оттуда тянуло запахом сладковатым, медным, как в моём вчерашнем сне. И влажной землёй.

Вожатые! — прошипел кто-то. Мы рванули к маленькому служебному домику на окраине. Дверь была приоткрыта. Мы вломились внутрь.

Они лежали за столом. Двое молодых вожатых, парень и девушка. Их головы были запрокинуты, глаза открыты и смотрели в потолок с пустым удивлением. А горла... Горла были разворочены. Не порезаны. Именно разворочены, будто их разгрызли огромными, нечеловеческими челюстями. Кровь, тёмная, почти чёрная в свете ночника, растеклась по линолеуму причудливым, ужасающим узором.

Мир сузился до этой картинки. Звуки пропали. В ушах зазвенело. Кто-то из парней застонал, другой начал рыдать, прижавшись лбом к стене.

— Твою мать... — хрипло сказал Сашка, тыча пальцем в окно. — Смотри

Я обернулся. За стеклом, в двадцати метрах, в луже лунного света, стояло оно.

Высокое, под два метра, но сгорбленное, будто позвоночник не мог держать вес. Кожа была мертвенно-бледной, почти фосфоресцирующей в темноте. Она обтягивала слишком длинные, костлявые конечности, заканчивающиеся чем-то вроде когтей. Лица не было — только впадина, из которой горели два узких, вертикальных зрачка, светящихся тусклым, больным желтым светом. А рот был просто чёрной дырой, из которой капала на траву та самая тёмная жидкость.

Оно повернуло эту голову в нашу сторону. Светящиеся щели-зрачки остановились прямо на мне. И оно двинулось. Не побежало. Пошло странной, размашистой, нечеловеческой походкой, но с чудовищной скоростью.

— Она идёт сюда! — завопил кто-то.

Мальчики вжались в угол, стали похожи на стадо перепуганных овец. Их страх был густым, осязаемым, он висел в воздухе и давил на лёгкие. Но во мне, глядя на эту приближающуюся тварь, что-то щёлкнуло. Не страх. Холодная, ясная ярость. Она убила Димку. Она убила вожатых. Сейчас убьёт всех нас. И Лилю где-то там, в другом корпусе.

Мысли пронеслись со скоростью пули: Оружие. Нужно оружие. Тут. Сейчас.

Мой взгляд упал на стену. Там висел на красном щите пожарный топор. Я не думал. Я действовал. Я рванулся вперёд, вырвал его из креплений. Металл был холодным и успокаивающе тяжёлым в руке.

— Очкарик, ты что, творишь?! Ты же сдохнешь! — закричал сзади Сашка.

Но я уже выбежал из домика навстречу твари.

Расстояние между нами сокращалось. От неё пахло смертью и сыростью подвала. Я занес топор. Она не уклонилась. Не зарычала. Её светящиеся глаза просто смотрели на меня с тем же холодным, изучающим интересом.

Я вложил в удар всю силу, весь страх, всю ярость. Топор с глухим, сочным звуком вонзился в то место, где должен был быть лоб. Чудище отшатнулось, издав не рык, а скрипучий, шипящий звук, будто рвётся ржавый металл. Оно упало на колени, дергаясь, но из раны не брызнула кровь. Потекла какая-то густая, чёрная слизь.

— БЕЖИМ! — заорал я через плечо. — Я выиграл время!

Мы бросились прочь от домика, обратно в сторону основных корпусов. Я бежал, сжимая окровавленный топор, не оглядываясь. Когда мы добежали до центральной аллеи, я обернулся. Нас было меньше. Половины не хватало. Где Сашка? Где другие?

И тогда я увидел их. Тела. Они лежали в тени деревьев, в лужах того же, тёмного. Их позы были неестественными, сломанными.

Не может быть. Мы же все бежали вместе. Когда? Как?

Лёд страха впервые за эту ночь тронулся, пополз по спине. Я оставил группу, рванул в свой корпус. Влетел в комнату, схватил с вешалки свою куртку, вытащил из кармана зажигалку. Потом метнулся в уборную там на полке стоял баллончик освежителя воздуха. Примитивный огнемёт. Лучше, чем ничего.

Выбежав обратно на аллею, я замер. На земле лежали ещё двое парней из нашей комнаты. Они были мертвы. А в десяти метрах от них, спиной ко мне, склонившись над чем-то, стояло другое оно. Такое же бледное, с такими же светящимися щелями глаз.

Я не кричал. Я двинулся на него. Оно обернулось. Я щёлкнул зажигалкой, направил струю баллончика на огонь. Желто-оранжевый язык пламени ударил тварь в грудь. Она завыла на этот раз звук был пронзительным, полным боли и ярости. Запах горелой плоти, сладкий и отвратительный, ударил в нос. Я, не давая ей опомниться, поднял с земли булыжник и со всей силы вколотил его в светящуюся голову. Раздался тот же мокрый хруст. Тварь рухнула.

Я перевёл дух, огляделся. И увидел девичий корпус. Окна были тёмными. Но у входа у входа лежали тела. Несколько. В лёгких ночных пижамах. Я подбежал, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. Я переворачивал одно тело, другое. И наткнулся на неё.

Лиля. Лежала на боку, как будто спящая. Её серые волосы растрепались, лицо было спокойным, бледным. На шее, чуть ниже уха, зияли два глубоких, рваных отверстия. Я упал на колени, прижал пальцы к её запястью. Ничего. Холод. Полная, бездонная тишина.

— Нет. — прошептал я. — Нет, нет, нет

Всё, что было хорошего в этой адовой ночи, всё, что давало какую-то призрачную надежду, лежало сейчас передо мной мёртвым. Горячая волна отчаяния и новой, бешеной ярости захлестнула меня. Я поднял голову. Кругом была тишина. Но я знал они не все. Они где-то тут. И они заплатят.

Я бросился в лес, туда, откуда пришло первое из них. Бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, рвали кофту. Топор в руке был моим единственным спутником и судьёй. Я выбежал на поляну. И остановился.

Передо мной, из тени огромного валежника, поднялась ещё одна фигура. Но не такая, как предыдущие. Она была меньше, изящнее. Её движения были плавными, почти кошачьими. И когда она вышла в лунный свет, я увидел лицо. Почти человеческое. Искажённое гримасой невыразимого голода, но всё же лицо. И светящиеся глаза смотрели на меня не с тупой злобой. В них было понимание. И бесконечная, холодная жалость.

Она двинулась ко мне. Я занес топор. Но она была быстрее. Невероятно быстрее. Что-то ударило меня в грудь с силой тарана. Я услышал хруст своих рёбер, прежде чем почувствовал боль. Топор выпал из ослабевших пальцев. Я упал на спину, глотая воздух, который не шёл в лёгкие. Фигура наклонилась надо мной. Я увидел вблизи эти светящиеся щели, почувствовал тот же сладковато-медный запах.

Последнее, что я увидел, это её рука занесённая для удара. Острого, длинного, похожего на лезвие когтя.

И всё окрасилось в алый. Густой, тёплый, заливающий всё. А потом красное сменилось абсолютной, беспросветной чернотой.

Утром того дня.

Весь город стоял на ушах. Шок, ужас, неверие. На первых полосах газет и в выпусках новостей — одна и та же чудовищная история: Бойня в летнем лагере Солнечный берег. Подросток устроил кровавую резню

Сообщалось, что шестнадцатилетний Влад С., страдающий недиагностированной шизофренией, в первую же ночь пребывания в лагере впал в острое психотическое состояние. Он убил двух вожатых в служебном помещении, зарубив их пожарным топором. Затем, используя самодельное зажигательное устройство баллончик и зажигалку, поджёг один из спальных корпусов, где находились дети. Спасаясь от огня, они выбегали прямо под удар его топора. После чего подросток скрылся в прилегающем лесу, где его тело с многочисленными рваными ранами было обнаружено на следующее утро. Версия: нападение диких животных возможно, стаи бродячих собак или волка на уже психически невменяемого и, вероятно, раненого юношу.

Камеры наружного наблюдения,

установленные на территории лагеря вещь, о которой не знали дети, зафиксировали отрывистые, но однозначные кадры: худой подросток в капюшоне бежит по территории с топором в руках. Видно, как он замахивается на кого-то у входа в девичий корпус. Видно, как он направляет струю пламени на крыльцо столовой. Видно, как он скрывается в лесу. Никаких бледных тварей на записях нет. Только он. Один. И его жертвы.

Родители погибших детей рыдали на камеры, ломали руки, проклинали тот день, когда отправили своего ребёнка в этот лагерь, к этому психопату. Он же был тихим! кричала мать одной из девочек. Никто не мог подумать! Общественность требовала крови уже не преступника — его не было в живых, а голов руководства лагеря и медиков, не выявивших угрозу.

А потом выяснилась ещё одна жуткая деталь. Утром того же дня, почти одновременно с обнаружением тел в лагере, в квартире родителей Влада были найдены их трупы. Со схожими травмами. Версия следствия: юноша, в состоянии продрома психоза, расправился с самыми близкими, прежде чем отправиться в лагерь, где его болезнь достигла пика.

И последний гвоздь в крышку этой версии: проверка списков заехавших в Солнечный берег. Фамилия Влада С. в них не значилась. Не было ни его анкеты, ни медицинской справки. Как будто он приехал туда сам, невидимкой, призраком, единственной целью которого было принести туда смерть. В его личном деле, переданном из полиции в психиатрическую экспертизу для посмертного анализа, стоял сухой, казённый штамп: Шизофрения, параноидная форма. Острое психотическое состояние с галлюцинаторно-бредовой симптоматикой и склонностью к беспричинной агрессии.

В графе состояние на момент смерти было написано: Не подлежал установлению ввиду посмертных повреждений, нанесённых дикими животными.

Дело было закрыто. Лагерь Солнечный берег

снесли. На его месте построили автостоянку. Родственники жертв постепенно, как это бывает, пытались жить дальше. А в психиатрических учебниках история Влада С. иногда упоминалась как пример страшного, трагического случая, когда обман зрения, порождённый больным мозгом, оказался страшнее любой реальной опасности. Истинная же картина той ночи навсегда осталась запертой в разбитом, безмолвном черепе погибшего подростка и в светящихся щелях глаз тех, кого на кадрах с видеокамер видно не было.