Обними меня снова

Пролог

«Наш брак был на грани развала. Нет. Наш брак фактически уже развалился, и спасти его могло только чудо. Взаимные претензии, бесконечные недомолвки, непонимание и не желание слушать завели нас в тупик, из которого, казалось, нет и не может быть выхода».

Друзья пытались поддержать Андрея, как могли. Один говорил, что его служба в горячей точке – он был классным хирургом – заставит и его, и Лилю понять, что действительно имеет ценность, и освободится от глупостей. Второй не возражал, но перед этим предлагал Андрею пуститься во все тяжкие, порадоваться жизни, так сказать, в ее первозданном виде: вкусной еде, хорошему вину, крепкой драке и – продажной женской красоте. Третий – священник – был категорически против обоих вариантов. Он звал Андрея в храм, звал вместе с женой. Но напрасно.

В конце концов, именно третий друг записал его на прием к психотерапевту на модный сеанс виртуального погружения, благо денег на такие дорогостоящие эксперименты у Андрея хватало.

Доктор Розенхольц долго и подробно расспрашивал его о браке, о том, как супруги строят свои отношения и решают конфликты, чем, в конце концов, совершенно вымотал ему душу. Впрочем, Андрей тоже в долгу не остался: чтобы вытянуть такие подробности, доку пришлось попотеть и проявить верх профессионализма.

Закончив допрос, Розенхольц сказал, что просто идеальный романтический ужин или ночь любви на теплом пляже не смогут решить возникшую проблему. Максимальный эффект, по его словам, даст погружение в чужую судьбу. Иными словами, вместо того, чтобы спасать свою любовь, супруги должны будут спасти чью-то еще. Он выложил перед Андреем на стол несколько карточек с описанием ситуаций и героев. Тот мельком просмотрел их и отложил, покачав головой. Почему-то именно тогда ему пришла мысль, на первый, – да и на третий! – взгляд совершенно сумасшедшая.

– Скажите доктор, вы можете воссоздать любую ситуацию и запрограммировать любых героев? – уточнил Андрей.

– Если у программы будет достаточно фактического материала для реализации такой задачи, – кивнул он.

– Тогда я знаю, кто нам нужен.

Он взял чистый листок и написал на нем два имени. Доктор прочел их и поднял на клиента осуждающий взгляд.

– Андрей Павлович, я говорил, что ситуация должна быть сложная, а не паталогически нерешаемая.

– Но вы можете воссоздать именно этих героев и погрузить нас в их сознание?

– Ну, – доктор снял с носа очки, не торопясь протер их и водрузил обратно, – конечно, это не будет стопроцентное попадание. Эпоха, знаете ли, нравы… Но да, в целом это возможно. Вопрос, стоит ли?

Андрей ненадолго задумался.

– Давайте сделаем так. Вот телефон моей жены. Позвоните ей, пожалуйста, скажите, что я был у вас и вам необходимо задать ей один единственный вопрос. Думаю, она не устоит, иначе ее замучает любопытство. Объясните ей ситуацию, как объяснили мне, и попросите выбрать героев. Если она назовет вам те же имена, вопрос, я полагаю, будет исчерпан?

– Несомненно. Но в этом случае я оставлю за собой право выбирать между романом и его интерпретацией в каком-либо фильме или спектакле. И даже смешивать их.

– Как скажете.

Доктор был настроен более чем скептически. Но не прошло и двух дней, как он позвонил Андрею и назначил время виртуального сеанса, на который он приглашался вместе с супругой. Розенхольц уже внес в программу все имеющиеся сведения, так что Андрея и Лилю, судя по всему, ожидало невероятное приключение!

В тоске по лету

Атос напивался в гордом одиночестве.

Дела заставили его приехать в этот городишко, и теперь, после двух часов общения с поверенными родственников, он готов был надраться в первом попавшемся по пути трактире. Его не остановил даже неприятный запах, доносившийся из кухни. Лишь заставил сесть за более-менее чистый стол ближе к центру зала.

Он успел выпить всего пару бутылок, когда в трактир, нервно оглядываясь через плечо, быстро вошла какая-то женщина. Трактирщик опытным взглядом отметил ее дорогое цветное платье, драгоценности и властную манеру держаться. Кроме того, он обратил внимание, что дама не просто надвинула на лицо объемистый капюшон плаща, – она была в темной фетровой полумаске. Атос же не обратил на даму ни малейшего внимания. Ему было абсолютно все равно.

Однако в следующие пару минут произошло сразу несколько событий, которые буквально вырвали его из привычной меланхолии. В трактир ворвались четверо или пятеро вооруженных мужчин. Заметив даму, они остановились, справедливо полагая, что загнали дичь в ловушку.

– Сударыня, извольте следовать за нами, – сказал тот, кто вошел первым.

– И не подумаю, – твердо и смело ответила она, остановившись точно за спиной Атоса. – Я считаю вас слишком навязчивыми, господа.

С этими словами она вскинула непонятно откуда взявшийся пистолет и выстрелила. Главарь упал. Две пули просвистели в ответ. Одна из них пролетела так близко, что обожгла Атосу щеку. За спиной послышался странный всхлип...

– Никакого покоя, – мрачно бросил мушкетер, поставив на стол недопитый бокал.

Ворвавшиеся молодчики ринулись вперед с обнаженными шпагами, но налетели на Атоса, словно океанская волна на высокий скалистый берег. Его шпага металась, словно живая, раздавая стремительные и неотразимые удары.

– Сударь, – с трудом произнесла дама, когда из четырех нападавших ни один не остался на ногах, – думаю, там во дворе еще человек пять, не меньше.

Атос едва не чертыхнулся, быстрым взглядом окинув трактир.

– Есть у тебя другой выход? – спросил он хозяина, выглянувшего из-за стойки.

Тот кивнул, показывая на неприметную дверь у себя за спиной. Атос подхватил даму под руку и почти потащил ее за собой.

Они оказались на узкой грязной улочке позади трактира. Где-то рядом, за домами слушались крики и ржание коней.

– Чем вы им так насолили, сударыня? – с нескрываемой досадой бросил он даме, даже не удостаивая ее взглядом. Впрочем, она в свою очередь не сочла нужным отвечать.

Дойдя до конца улицы, Атос выглянул из-за угла. Возле подъезда дома, за которым они прятались, слуга держал двух оседланных лошадей.

Удар был сильным и точным: едва мелькнуло удивленное лицо молодого парня и – подошвы его башмаков. Атос подхватил свою спутницу и быстро подсадил в седло, невольно отметив, какая она легкая, вскочил на второго жеребца и вонзил шпоры ему в бока.

Они мчались, что было сил, город остался позади, но погоня не отставала. Впереди темной стеной вставал лес. Он сулил надежду на спасение, но дама начала не на шутку беспокоить Атоса. Бледная, как смерть, она судорожно цеплялась за гриву лошади и, казалось, только чудом все еще держалась в седле. Атос окинул ее более внимательным взглядом и, когда ветер вздул полу плаща, увидел кровавые пятна на платье.

– Вы ранены?

Она с трудом подняла голову и выдавила сквозь скрипнувшие зубы:

– Не беспокойтесь, сударь.

Атос быстро оглянулся, прикинул расстояние до леса и до преследователей, после чего одним ловким, быстрым движением обхватил женщину и перекинул ее через свое седло.

Она попыталась возмутиться! Атос, злой как черт, лишь прижал ее крепче, не удержав в себе очередное ругательство. И снова пришпорил коня.

***

Атос знал эти места. Когда-то давно, в отрочестве, он гостил здесь у своей знатной родни. И вместе с кузенами объездил и облазил всю округу на десять миль окрест. Он был уверен, если точно не знать о развалинах замка, искать их никому не придет в голову. Вот только не было уверенности, что среди преследователей не найдется тот, кто, вместо того, чтобы мчатся прямо по широкому тракту, обратит внимание на заросшую боковую дорогу и найдет их в этом ненадежном укрытии.

Но выбора не было. Если он собирался оказать помощь раненой даме, медлить было нельзя. Он снял ее с коня, разнуздал того, стреножил и пустил пастись во дворе замка, по колено заросшем травой. После чего быстро обошел развалины, выбрав для временного пристанища одну из башен. Крыша в ней давно провалилась, остатки деревянного пола сгнили. Но каменные плиты еще выглядели надежно, несмотря на то, что половину комнаты уже захватили кусты шиповника. Сквозь пролом в стене ярко светило солнце, и Атос устроил незнакомку так, чтобы как можно лучше видеть рану. В лицо, все еще скрытое маской, он старался не смотреть вовсе. Ему хватило белокурого локона, скользившего по ее обнаженной шее, чтобы ощутить нервную дрожь. Хорошо еще, что последние перемещения доконали несчастную женщину и она, наконец, лишилась чувств.

Он быстро нашел все необходимое. Во дворе обнаружился колодец, в кухне уцелела кое-какая посуда. Небольшой костер Атос развел прямо в центре башни, внимательно следя, чтобы тот не дымил. Наломав во дворе веток, он прикрыл их своим плащом, устроив для раненой подобие постели. И приступил к делу.

Атос понимал, что придется снимать платье. Во всяком случае, залитый кровью насквозь мокрый лиф. Шнурки были скользкими и отвратительными на ощупь. Еще раз чертыхнувшись, мушкетер достал кинжал, но в последний момент все-таки удержался. Мертвой, конечно, все равно, но вот живой переодеться будет не во что! После нескольких минут терпеливой работы шнурки подчинились, и Атос аккуратно снял оставшийся целым парчовый лиф. После чего прострелянный корсет подвергся безжалостному расчленению, открыв, наконец, пулевую рану на боку. Грудь и плечи теперь едва прикрывала газовая шемизетка. Атос вздохнул, добавил к ней шелковый плащ дамы и стал аккуратно смывать кровь, безобразившую нежную белую кожу. Пуля застряла в ране и ее предстояло достать.

Женщина дернулась, несмотря на забытье, когда раны коснулось раскаленное лезвие кинжала. Атос действовал уверенно и точно. Его недаром считали лучшим фехтовальщиком королевства, а тот, кто так виртуозно владеет шпагой, всегда немного хирург. Удалив пулю, он достал свежую льняную сорочку, которую взял с собой в эту поездку, и превратил ее в перевязочный материал.

Закончив перевязку, он взглянул на заскорузлый от крови лиф, сломанным крылом валявшийся на траве, и отправился к колодцу, чтобы хоть немного прополоскать его в холодной воде.

Поднявшись обратно в башню, Атос воткнул несколько веток шиповника рядом с горячими углями костра и аккуратно развесил на них лиф, чтобы он быстрее высох. Все это время за ним с испугом и гневом наблюдали внимательные глаза.

– Как вы здесь оказались, сударь? – заговорила она, наконец, потеряв терпение. – И зачем?

Атос невольно вздрогнул и замер, прежде чем обернуться. Ему показалось…

– Я рад, что вы очнулись, мадам. Как вы себя чувствуете?

– Как чувствую? – воскликнула она уже в полный голос. – Едва живой! Вы что, решили завершить то, что однажды не доделали?

– Мадам, я не понимаю вашего недовольства. Я лишь хотел спасти вам жизнь, – он медленно обернулся и поклонился со всем доступным изяществом. – Меня зовут Атос. Мушкетер его величества, к вашим услугам.

– Бросьте эти глупости, граф! Вы думаете, я не узнаю вас? Что барон Д`Энгар посулил вам за мою смерть?

Атос вскинул глаза. Вскрикнул. Отшатнулся. И продолжал отступать назад, пока не уперся спиной в стену. Она все еще была в маске, но… Чудесные белокурые локоны, точеная головка, которая сейчас была гордо вскинута и так памятно чуть наклонена вправо… А белые зубки, прикусывающие нижнюю губу… А тонкие пальцы нетерпеливо дергающие бахрому прикрывавшего ее плаща, и на одном из них – о небо! – его перстень с сапфиром! Как нужно стараться быть слепым и глухим, чтобы не заметить всего этого!

– Нет… – пробормотал мушкетер, все еще пытаясь отрицать очевидное. – Этого не может быть. Вы мертвы!

Миледи хотела было что-то сказать и – осеклась на полуслове. Ее руки быстро пробежались по лицу, поправили маску, подтянули повыше сползавший с груди плащ…

– Ка-ак… Как вы сказали, вас зовут?

– Атос, – повторил мушкетер и сел там, где стоял, вернее, почти сполз по стене на землю. – Хотел бы добавить, что рад знакомству, но не могу. Снимите маску, сударыня. Теперь в ней уже нет никакого смысла.

Женщина медленно освободила лицо и тряхнула смятыми локонами. Атос, ровно и размеренно дыша, изучал собственные руки. Несколько довольно долгих минут прошло в молчании, после чего миледи заговорила по-деловому нейтрально.

– Я серьезно ранена?

– Нет, – таким же отстраненно-серьезным тоном ответил Атос. – Но я не лекарь, мне нечем было зашить рану и даже как следует перевязать ее. Это может быть опасно. Нам следует убраться отсюда как можно скорее, но у нас одна лошадь, а дорога длинная и непростая.

– Нас все еще преследуют?

Атос пожал плечами.

– Вам лучше знать. Эти люди охотятся не за мной.

Миледи озадаченно помолчала и заговорила снова:

– Так дворянин в трактире… Это были вы?

– Да.

– Вы убили людей барона, спасли меня от погони и спрятали здесь, чтобы обработать рану?

Мушкетер опять изобразил что-то вроде поклона.

– Что ж, мне очень повезло, что вы не сразу меня узнали.

Атос поморщился.

– Если вы таким образом пытаетесь поблагодарить меня, то не утруждайтесь, сударыня, – с непередаваемо иронией отмахнулся он.

Миледи поджала губы. Над башней снова повисло тяжелое молчание, которое пугало и забирало последние силы. Она столько раз представляла себе их встречу, столько раз обдумывала, что скажет этому неподвластному ей человеку… И вот теперь смотрела в его невозмутимое лицо и не могла собрать спутавшиеся мысли.

– Вам больше нечего мне сказать, граф? – выдавила она, наконец.

Он поднял усталый мрачный взгляд и пожал плечами.

– А что вы хотите от меня услышать? То, что мы оба жили до сих пор только потому, что считали друг друга умершими?

Она резко мотнула головой и сдавленно проговорила.

– Я не думала, что вы умерли, граф, и уж, тем более, не желала этого. Весь мир может отправляться к дьяволу, но только не вы.

Атос нахмурился.

– Довольно лжи, сударыня,– спокойно и холодно отрезал он. – Поверьте, я сыт ею по горло. Да, я неосмотрительно взялся спасать вас, но вполне могу и передумать.

– Вы так ненавидите меня?

Мушкетер едва удержался от того, чтобы возвести глаза к небу.

– Еще спросите, за что! Вы всего лишь разбили мне сердце, предали любовь и искалечили всю мою жизнь.

Миледи вдруг охватила настоящая злость. И заставила ее забыть страх.

– Я? Это я сломала вам жизнь? – воскликнула она. – Это сделали вы! Вы сами, своими руками. Одним ударом погубили и себя, и меня, и нашего малыша, который должен был родиться в любви и вырасти в счастливой семье!

Атос, бледный как смерть, вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной.

– Замолчите! – рявкнул он голосом, полным звенящей ярости. – Должен же быть предел лжи и вероломству!

– Нет предела вашей жестокости! – охваченная гневом, она превозмогла боль, приподнялась, опираясь на руки, и заговорила жутким свистящим шепотом, прожигая его взглядом. – Когда я очнулась там, под деревом, мои ноги были в крови. Сорочка присохла так, что отдирать ее пришлось почти с мясом. Я думала, это из-за падения с лошади или, может быть, из-за того, что вы, ваше сиятельство, ударили меня. Но лекарь объяснил, что это был выкидыш. От удушья… – она всхлипнула и закончила тише, с глухим отчаянием. – Клянусь, в тот день я проклинала вас только за то, что вы просто не сломали мне шею!

Она хотела сказать что-нибудь еще, бросить в исказившееся лицо и другие обвинения… Но в глазах потемнело, руки подогнулись и миледи, сраженная болью, с тихим жалобным стоном провалилась в небытие.

Когда она очнулась, Атос стоял рядом на коленях. Одна его рука осторожно поддерживала ее под плечи, второй он подносил к ее губам щербатую кружку с водой.

Вода!

Миледи сделала огромный глоток, поперхнулась, но продолжала жадно пить, проливая воду на грудь.

– Тише, тише, не торопитесь, – неожиданно мягко прошептал Атос. – Воды достаточно.

Она подняла взгляд, заглянула в его синие, удивительно выразительные глаза, которые теперь оказались так близко. В них стыла настоящая мука: безграничная, неизбывная и… привычная. Миледи вдруг поняла, что ее слова, даже если он не поверил ей, всколыхнули и стократно усилили страдания, в которых он и так жил все это время.

Атос отвел глаза и аккуратно достал руку из - под ее плеч, собираясь подняться на ноги. Едва понимая, что делает, в последний момент она поймала его ладонь. Он содрогнулся всем телом, взглянул на свои пальцы, попавшие в плен, резко высвободил их из ее руки, встал и отошел к костру.

Миледи прикусила губу, и долго смотрела на его широкую, напряженную спину. Вода освежила ее, а пережитая вспышка эмоций, казалось, что-то сдвинула, освободила глубоко внутри.

– Я внушаю вам отвращение? – снова начала она, не скрывая обиды.

***

Атос чувствовал, что сходит с ума. Он сидел на корточках, прикрыв глаза, и бессознательно прижимал ладонь, которую она держала, тыльной стороной к губам. «Вы причиняете мне лютую боль, Анна, – хотелось ответить ему. – Но я не могу это прекратить! И даже на местный погреб нет никакой надежды».

В душе творилось черт знает что, и Атос в конце концов снова обернулся и заговорил, чтобы хоть как-то от отвлечься.

– Ненависть, отвращение… А что, собственно, чувствуете вы сами, Анна? Вы когда-нибудь любили меня? – бросил он раздраженно.

Она вскинулась, как могла, всем корпусом, голубые глаза вновь полыхнули огнем. Она открыла рот и даже набрала в грудь побольше воздуха, явно собираясь разразиться гневной тирадой, но в последний миг какая-то мысль остановила ее. Она лишь шумно выдохнула и отвернулась, опустив голову. А Атос вдруг почувствовал острое разочарование. Он продолжал смотреть на нее и ждать ее слов, но она молчала.

– Вы так и не удостоите меня ответом? – не выдержал он, наконец.

Она передернула плечами, рискуя сбросить плащ, который и так держался на одном честном слове.

– К чему? Вы не задавались этим вопросом до того, как увидели клеймо. Вы были уверены в моей любви. Так какой смысл сейчас пытаться вам что-то доказать? Я ведь тоже не сомневалась в ваших чувствах ко мне до того момента, когда вы вздернули меня на дереве. И была вам хорошей женой.

Атос судорожно перевел дух и провел ладонями по лицу.

– Хорошей женой, говорите? Прекрасно, сударыня, давайте оставим пока в стороне ваше клеймо. Прошу вас, ответе мне, только ответьте честно, тот кюре, что обвенчал нас, он был вам братом или любовником?

Миледи явно не ожидала этого вопроса и против воли опустила глаза. Даже щеки ее чуть-чуть порозовели.

Атосу стало тошно. Мучительно, невыносимо тошно. Он больше не мог даже смотреть на нее, не мог дышать с ней одним воздухом, находится в одном пространстве. Повинуясь этому чувству, он быстро встал и в три шага пересек комнату, направляясь к лестнице, когда за спиной раздалось отчаянное:

– Господин граф!

Он не обернулся, но не остановится не смог, столько страха и мольбы было в ее голосе.

– Умоляю вас, не оставляйте меня!

Она решила, что он собрался уйти совсем, оставив ее здесь одну, на милость голода, жажды и диких зверей, не говоря уже о людях! Право, стоило попробовать, чтобы увидеть, как она в очередной раз выберется. Ее упорной живучести позавидует кто угодно.

– Не бойтесь, сударыня, – устало ответил он вслух и сел на камень прямо тут, у входа на лестницу, – я не брошу вас здесь.

Она помолчала, возможно, вздохнув с облегчением, а потом глухо заговорила:

– Тот кюре… Первый раз он взял меня силой. А после того, как я встретила вас, граф, я больше не подпускала его к себе, – Атос уперся локтями в колени и уставился в каменный пол. Его лицо опять стало таким же каменным, как лицо статуи. Миледи боялась его такого, но упорно продолжала говорить. – Я понимаю, что вас оскорбляет мысль о том, что я не была девственницей, когда вы назвали меня своей, но ведь и вы не были невинны. Почему мужчины считают себя вправе грешить и отказывают в нем женщине? Разве в священном писании не сказано, что грех блуда одинаково позорен для всех?!

Атос презрительно поморщился. Для него вступать в спор по столь очевидному вопросу было все равно, что ставить под сомнение логику смены дня и ночи. Ответственность почти за все в этом мире лежала на мужчинах. От женщины же требовалось лишь быть целомудренной. Ну, еще красивой и доброй, если повезет. Но миледи его гримаса и высокомерное молчание сказали больше любых слов. Она готова была возненавидеть себя за невольно проявленную слабость.

– Как все-таки странно, – с вызовом заговорила она снова. – Ваша честь, господин граф, не позволила вам оставить в живых жену. Но эта же честь заставила вступиться за совершенно чужую вам женщину. Вы не видите в этом противоречия?

– Не вам рассуждать о моей чести, сударыня, – холодно бросил он. – И пожалуйста, называйте меня Атосом. Если вы еще не заметили, я больше не пользуюсь родовым именем.

– Интересно, почему?

– Возможно, потому, что вы опозорили это имя, – подсказал Атос.

– Или потому, что вас ищут, чтобы бросить в тюрьму за убийство супруги, – парировала она.

– Туше! – невольно констатировал мушкетер.

В свою бытность графиней де Ла Фер эта женщина и вполовину не была так смела!

От миледи не укрылось, что в голосе бывшего мужа промелькнуло что-то новое, похожее на интерес к ней. Она затрепетала от радости, но виду не показала.

– Как вы можете догадаться, сударь, я тоже давно не зовусь тем громким именем, которое вы со мной разделили. Я теперь даже не Анна де Бейль… Но, перед богом, я все еще ваша жена.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ничего. Вернее, вы слишком далеко сидите, чтобы я могла сказать то, что хочу.

Атос едва не застонал. Ее взгляд, ее голос неуловимо изменились. Всего чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы тончайшие струны где-то внутри него откликнулись, как это произошло, когда она прикоснулась к его ладони. Это было еще не желание, но его отдаленное эхо: болезненное, тоскующие узнавание, с которым его душа – и плоть! – реагировали на близость своего проклятого, но незабытого кумира. Мушкетер прикрыл лицо ладонью и представил, как откупоривает бутылку.

– Хотите выпить, граф? – вдруг спросила она.

– Еще как! – не успел сдержаться он.

– Тогда вам все-таки придется подойти ко мне. Боюсь, у меня сейчас не хватит сил добросить до вас бутылку.

Атос, подозревая подвох, нехотя поднялся на ноги и вышел на середину комнаты. Она тем временем положила руку на свою пышную юбку и принялась собирать и подтягивать ее. Вслед за перемазанной землею парчовой туфелькой уже показалась тонкая лодыжка.

– Что вы делаете, сударыня? – шокированный Атос встал, как вкопанный.

– А? – она подняла на него взгляд, полный удивления. Предпринимаемые усилия давались ей с трудом, высокий белый лоб покрылся испариной. – Пытаюсь достать бутылку, что же еще? О, вы можете отвернуться, если это вас смущает. Но я бы предпочла, чтобы вы мне помогли.

Атос быстро повернулся спиной, пропустив последние слова мимо ушей. Она возилась довольно долго, но наконец затихла, с трудом переводя дух.

– Можете уже повернуться, – хрипло произнесла она. – Если у меня теперь откроется рана, винить, кроме вас, будет некого.

Он осторожно повернул голову. Она все еще пыталась одной рукой накрыть ноги, обнаженные почти до колена, а в другой держала изящную плоскую фляжку. Атос быстро наклонился и одним движением расправил скомканные юбки.

– Спасибо, – улыбнулась она, протягивая ему фляжку. – Вот, пейте.

Он взял ее, чуть дрогнувшей рукой отвинтил крышку, поднес к лицу… и удивленно воззрился на сидящую перед ним женщину.

– Думаете, там яд? – уточнила она, не понимая его замешательства.

– Думаю, там ром, – в тон ей ответил Атос. – Слишком крепкий напиток для дамы, вы не находите?

– Ну, я ведь не для себя, – с деланным смущением начала она.

– Что, подливаете в вино тем, кого хотите быстро споить? Ладно, это не мое дело. Почему вы не вспомнили о нем раньше? Я бы полил им на рану, чтобы избежать заражения. Да и боль он притупляет.

– Боль я чувствую и сейчас, так что еще не поздно. Просто оставьте тогда и мне немного.

Атос заставил себя сделать лишь один небольшой глоток и не сдержал долгого вздоха удовольствия. Матросское пойло обожгло горло и голодное нутро, разлилось по венам, заставляя отступить внутреннее напряжение. На губах мушкетера заиграла улыбка.

– О, я смотрю, эта дрянь и вправду действует, – усмехнулась миледи, внимательно наблюдая за ним.

Он присел на корточки и протянул ей флягу.

– Попробуйте сами.

Она поморщилась от запаха, но все-таки глотнула. Глаза ее распахнулись, она попыталась вдохнуть, словно выброшенная из воды рыба, и бурно закашлялась, едва не выронив флягу.

– Это что, жидкий огонь? – прохрипела она некоторое время спустя, с трудом восстановив дыхание. – Вы были правы, у меня теперь так горит внутри, что боль в ране почти не ощущается.

***

Фляжка постепенно опустела.

Атос, отбросив приличия, снял камзол и, свернув его, подложил миледи под голову и плечи, устроив ее поудобнее. Сам он, в одной рубашке, сидел рядом на земле у нагретой солнцем стены. Они не говорили о чем-то конкретном, но и не молчали, тихо обмениваясь репликами или принимаясь вместе напивать антикардинальские песенки. Они не думали о том, что им хорошо вместе, потому что сама мысль об этом казалась невозможной. Куда проще было списать все на благотворное действие крепкого матросского пойла, что они и сделали по молчаливому согласию.

В какой-то момент она опять мягко взяла его за руку. Просто накрыла своей ладошкой его ладонь, лежащую на колене, погладила и крепко сжала. Он снова вздрогнул всем телом, но руки не отнял. Лишь прикрыл глаза и, казалось, перестал дышать. Она ничего больше не делала, просто грела его пальцы своими, едва заметно поглаживая. И эта ласка лишала Атоса сил.

– Я люблю тебя, – тихо, почти обреченно признался он, наконец. – Клянусь, я никогда не жалел о том, что сделал тогда с тобой, но… Никогда не переставал любить. Даже когда ненавидел, когда проклинал и пытался упиться до смерти, чтобы все забыть.

Она пронзительно смотрела на него и молчала. А потом чуть развернулась и провела второй рукой по его щеке, запустила пальцы в волосы. Его дыхание окончательно сбилось с ритма.

– Оливье, – выдохнула она, вложив в это имя все, что чувствовала в этот момент. – Поцелуйте меня.

Атос судорожно вдохнул и, пряча лицо, поцеловал ее ладонь, тонкое запястье, убирая ткань плаща, припал губами к ямке под локтем. Анна застонала, откидывая голову. Он не забыл о ее уязвимой точке!

– Пожалуйста… – прошептала она, чувствуя, как стремительной волной накатывает возбуждение. И, оторвав его лицо от своих рук, заглянула в глаза, где пылал темный, неистовый огонь. – Любите меня, Оливье! Будьте снова моим и позвольте мне побыть вашей. Давайте забудем обо всем, что было, хотя бы на час. Словно мы опять вместе, в том нашем лете… Пожалуйста, всего один раз!

– Анна…

Она смотрела ему в глаза и от их роковой глубины у нее по коже побежали мурашки. Еще мгновение, и он, словно прыгая в пропасть, прижал ее к себе, стараясь, однако, не потревожить рану. Каждое его движение все равно отзывалось болью в теле миледи, но эта боль каким-то непонятным образом вплелась в сладостный узор ее ощущений, лишь усилив наслаждение.

Когда страсть утихла, и Атос просто лежал рядом, обнимая и словно окутывая ее всю своей нежностью, миледи тихо произнесла.

– Ты бог. По-прежнему. Бог в любви так же, как и во всем остальном. Мой бог.

Атос пожал плечами и поцеловал кончики ее пальцев.

– Бог? Скорее волк, встретивший свою волчицу.

Приподнявшись на локте, он заглянул в ее затуманенные негой глаза:

– Никто, ни одна женщина не касалась меня с тех пор, как… Я не мог вынести ни одну из них.

– Что, даже наглые парижские шлюхи – не исключение? – грустно уточнила она, с удивлением и нежностью.

– Даже они.

– Столько лет… Тогда я снова к вашим услугам, супруг мой. Сколько пожелаете.

Он тихо рассмеялся и легко провел рукою по ее обнаженной груди.

– Тебе же больно, я вижу. Ты хочешь, чтобы я убил тебя таким способом?

Она тоже улыбнулась.

– Ну, это не такая уж плохая смерть, не так ли? Но я не настаиваю.

– Тогда мы сначала сменим тебе повязку.

Он встал, привел в порядок одежду и, прихватив миску, отправился к колодцу. Но едва он спустился во двор, за полуразрушенной стеною раздались голоса и стук копыт.

***

Их было много. В поздних летних сумерках он не смог всех пересчитать. Он успел предупредить ее, помог одеть подсохший лиф платья и отдал ей два своих пистолета и патронташ. Она сражалась вместе с ним, с поразительным хладнокровием и меткостью стреляя в нападавших, заряжая пистолеты, и стреляя снова, пока он орудовал шпагой. Но это не могло продолжаться долго. На парчовом лифе снова проступила кровь и руки ее сильно дрожали, когда она неудачно переместилась к пролому в стене башни. И, получив пулю в спину, полетела со стены вниз… Тогда Атос, лучший фехтовальщик французского королевства, тоже отправился вниз: длинным путем, по лестнице и через двор. И по трупам и раненым можно было проследить, где он шел.

Когда он увидел ее на земле у подножия башни, офицер, стоявший рядом, просто отступил в сторону, в страхе ли, или из сочувствия… Она была еще жива, и светлая улыбка делала ее такой же молодой и прекрасной, как тогда, в тот невозвратно далекий и счастливый день, когда они встретились впервые.

– Граф, – прошептала она, сглатывая кровь, – господь простил мне грехи, раз позволил умереть вот так, рядом с вами, под вашей защитой. Простите ли вы меня?

К горлу Атоса подкатили рыдания, и он какое-то время старался справиться с ними, но его глаза говорили красноречивее любых слов.

– Конечно… – произнес он, наконец, – я простил тебя, мой ангел. И прошу простить меня…

Она улыбнулась и взяла его за руку. Кровь пузырем вздулась в уголке ее рта, но глаза сияли.

– Вместе, – начала она. – В богатстве….

– И в бедности… – откликнулся он.

– В здравии…

– И в болезни…

– В жизни…

– И в смерти.

Эпилог

Доктор Розенхольц не смог сдержать долгого шумного вздоха, снял очки в дорогой оправе и слегка прикусил дужку, гладя на монитор компьютера. На нем перемазанная грязью и кровью белокурая женщина, удивительную красоту которой не могла исказить даже смертельная агония, лежала на траве у подножия полуразрушенной башни. Над ней, сам истекая кровью, склонился молодой мужчина с блестящими черными волосами и гордым римским профилем. Он только что мягко опустил женщине веки. Тяжелые слезы катились по его тонкому, породистому лицу, а губы шептали молитву. Ему самому жить оставалось всего несколько минут.

Доктор водрузил очки обратно на нос, встал из-за стола и вышел в центр комнаты, где стояли две удобные кушетки, чем-то похожие на капсулы без крышки. Помещенные в них мужчина и женщина были совсем не похожи на тех, кого он только что видел на мониторе. Ни внешне, ни по одежде, ни по возрасту. И все-таки в них было что-то общее.

Тихо звякнул комп, предупреждая, что программа завершила свою работу. Вслед за этим ненавязчиво зажужжало оборудование кушеток, отсоединяя, возвращая в реальный мир своих пациентов.

Мужчина очнулся первым. Он резко сел, прижимая руку к груди в дорогой темно- синей рубашке, явно удивляясь отсутствию крови.

– Анна!

В следующую минуту он вскочил на ноги, но пошатнулся, и доктор, предвидя это, поддержал его под локоть.

– Не торопитесь, Андрей Павлович, и не волнуйтесь, с ней все нормально.

Он был прав. Женщина тоже очнулась, но не спешила вставать, с нежной улыбкой глядя на мужа.

– Это теперь навсегда? – уточнила она. – Андрея и Лили больше нет, есть Оливье и Анна?

Муж подхватил ее на руки и прижал к груди.

– Мне все равно, любимая, лишь бы ты была рядом.

Поцелуй явно грозил затянуться, поэтому доктор кашлянул, напоминая о своем присутствии.

– Господа, вы можете уйти тогда, когда захотите, – хитро глядя поверх очков разрешил он. – Но я, насколько понимаю, вам больше не нужен, так что пойду. Дела, знаете ли.

– Спасибо вам, Яков Августович, – от души поблагодарила Лиля.

А Андрей вдруг остановила Розенхольца возле самой двери кабинета.

– И все-таки, доктор, вы шулер. Вашу трактовку образов никак нельзя назвать классической.

Розенхольц снял очки, протер их и убрал в карман халата.

– Во-первых, Андрей Павлович, это была и ваша трактовка тоже. Во-вторых, я давал клятву, главный принцип которой «Не навреди!» И, наконец, бессмертные произведения потому и бессмертны, что их можно трактовать по-разному, но, как ни трактуй, они не теряют своей магической привлекательности. И исцеляющей силы, как выяснилось!